Ведь нет защитников тебе

      ***       Через некоторое время Нирункаган и правда приволакивает себе сменщиков. Как раз ко времени, когда я заканчиваю монтировать и зашивать корпус установки. Там ещё надо предусмотреть удобный доступ для оперативной замены отработанных рук.              Он выстраивает толпу кандидатов во внутреннем дворе, подальше от посторонних глаз. С помощью талслу я могу изучить всех, не показывая носа, и отсеять шпионов, сомнительных личностей; затем тех, кто мне не нравится внешне. Из оставшихся выбрать двоих наиболее многообещающе выглядящих, ибо большее количество мне не нужно. Нирун проводит их в дом.       Даже этого, возможно, будет много, но Гелиотис сказала, что я должен хотя бы попробовать. Неужели в её бытность были распространены оргии? Не исключено, что совет основывался лишь на её привычном прошлом, а не на каких-то биологических данных наших с ней тел. Индивидуальную изменчивость ещё никто не отменял. Было бы, конечно, стыдновато. Я, наверное, могу, но это не совсем моё.              Первый — поразительно высокий хэми из племени кролей. Мех не чисто белый, однако персиковые пятна приятны на вид, а глаза — оранжевые. Он смущён и опустил голову вниз, хотя всё же что-то заставило его прийти. Его одежда относительно новая, из прочного полотна. Он похож на далеко не бедствующего ремесленника.       — Ты где его откопал? — осведомляюсь я у Нируна. — Зачем привёл этого голодающего ребёнка?       — Адар легат, он старше вас на восемь лет, — при посторонних Нирун переходит на уместные обращения, и мне в такие моменты кажется, что он выглядит притворяющимся идиотом. — Хэми Мингу просто стройный и высокий. Его фамилия — Бурная Летняя Река.       Хэми выглядит довольно добродушным и скромным малым. Если бы не огромная сумка на плече, из которой торчит тубус.              Второй — более взрослый, синекожий ящер военной выправки и облика. У него напряжённый взгляд, словно ожидающий подвоха или возможности. Он очевидно из обеспеченной знатной семьи. Одного взгляда на его вёндхо хватает мне, чтобы самую каплю разозлиться. Тоже по собственным причинам ко мне заявился.       Они просто воспользовались предлогом набора «партнёров», чтобы навалить мне своих проблем с горочкой. Пусть не обессудят, если я сделаю то же самое!              — Так я и думал, — раздражённо выдыхаю я. — Они все пришли со своими тараканами, как коммивояжёры. Хоть кто-нибудь пришёл сюда ради совместного секса?       Не значит, что я на самом деле рассматриваю это как единственный критерий отбора.       — Тем не менее, они очень красивые и здоровые, не правда ли? — в последний момент Нирун догадался сказать это мысленно, чтобы не выглядеть, как сутенёр.       Я вздыхаю ещё раз.       — С этим не поспоришь. Но они правда готовы к тому, что мы разделим ложе и станем очень близки? — вкрадчиво интересуюсь я. — Это особое положение.              Аура кроля Минга багровеет от прилившей энергии. Он настолько смущён? Э, кажется, не в этом дело. Он поспешно складывает ладони на районе паха, делая вид, что просто сменил позу, продолжая упорно не смотреть на меня.       Да у него же встал! Его возбудило одно лишь сказанное мной неприличное слово?       Это облегчительно знать — секс в том числе является его целью. Видимо, особо всё равно, с кем. Такое бывает.              — Что у тебя в сумке, Персик?       Я не вижу в нём страха, когда Мингу всё же поднимает на меня голову и слегка улыбается, с готовностью снимая сумку с плеча. Разговор проходит в гостиной, и часть стола свободна от моих вездесущих вещей. Мингу, не проронив ни звука, с молчаливым энтузиазмом раскладывает точные копии револьверов и иных устройств для стрельбы, сделанных только из бамбука, иной древесины и резинок. И патронопули, выточенные из того же бамбука. На это не наложено никакой магии. Последним он достаёт и разворачивает свёрток чертежей.       — Они работают? — роняю я, дотрагиваясь до чего-то, похожего на двустволку.       Он кивает, заряжает и взводит устройство, вкладывает мне в руки. Я открываю окно, свежий воздух врывается внутрь. Я становлюсь поудобнее, прицеливаюсь и выпускаю заточенную дротик-пулю в небо. Там я ни в кого не попаду. Дульная энергия оказывается неплохой, как и начальная скорость. Дальность полёта снаряда тоже не плоха, он центрирован. Конечно, это всего лишь игрушки, но они демонстрируют кое-что очень важное.              — Станок можешь сделать? — я возвращаю ему в руки деревянное ружьё. — На приводе водяного колеса.       Он снова радостно кивает, будто вообще говорить не умеет. И даже не спросил, какой станок я имею в виду. Но, наверное он не немой, раз слышит, и как-то объяснился с Нируном.       — Откуда ты?       — Он тоже из северного нома, — отвечает за него Нирун. — Цеховой мебельщик.       Тоже? Значит, синий ящер оттуда же.       — Ладно, посидите здесь. Можешь напоить его ягодным отваром. А с этим товарищем мне надо переговорить лично, — я выразительно смотрю на синего ящера. — При вас он говорить не станет, так ведь? Иди за мной.              Я закрываю дверь кабинета, и выбираю сесть всё-таки не за рабочий стол у среднего окна, а расположить нас друг напротив друга за столиком для (перекусов? переговоров?), заваленным очередной стопки бумаг и образцов материалов с Хайклоу. Ещё тут в комплекте подушечки странные, со спинками.       Я опираюсь подбородком на сложенные ладони:       — Зачем ты здесь?       — Я не шпион, — твёрдо и несколько горделиво произносит синий кайлихири-воин. — Я сай-таш Шууле из рода Исобе. Исобе — это «тихий холм» на языке моего племени.       — Мне известен язык твоего племени, а разведчиков я уже отсеял. Что случилось с твоей головой?              Он не смутился и не возмутился моему вопросу, значит, был готов к нему.              — Я учился на шема в столичной хамру, — несмотря на хладнокровие и готовность, его направленный в сторону взгляд как будто расфокусируется. — До несчастного случая. Ментор-шем допустил ошибку, когда затачивал мне канну. Началась цепная реакция и сенсоры засохли. Вероятность такой реакции крайне мала, но такое иногда происходит. Я потерял всё. Мне повезло, что я обладал иными талантами, и смог состояться как сай-таш.       — Это похвально, но зачем тебе нужен я? — мне пригождается спинка у подушки, я со всем удобством откидываюсь на неё. Этот разговор будет долгим. Кайлихири упрям и бережёт своё достоинство.       — Когда вы создали аппарат для лечения и коррекция вёндхо, я обратился в клинику. Там мне сказали, что ничем не могут помочь. Это всё равно что пытаться отрастить отрезанные когда-то давно ноги. Но я знаю, что вы вернули конечность безрукому магу, — теперь он смотрит мне в лицо. — Значит, и мой случай может быть не безнадёжен.       — Ты пришёл ко мне не с надеждой, а с яростью на лице. Я не идиот. Нахрена тебе, состоявшемуся воину из богатой уважаемой семьи, с мускулистым телом и тренированной атма, эти дурацкие канну сейчас-то? Способности шема спустя столько времени? Где здесь деньги закопаны? И власть. Заметь, я не читаю твои мысли принудительно. Но я знаю, почему кахири ведут себя так, а не иначе. Озвучь свои настоящие мотивы.       Он застывает на несколько мгновений, сильнее сжав губы, понимая, что обойтись малой кровью с телепатом не получится.       — Мой младший брат… — у него дёргается кожа на переносице, что в принципе нехарактерно для мимики ящеров. Голос его уверен и не дрожит. — Унаследует состояние и земли вместо меня. Потому что я потерял свои способности. Вам самому известно, насколько редки сай-таш-шемы, даже вы — лишь шем-таш, и магией не обладаете. Мне пророчили великое будущее, но я потерял его за секунду. Может, родители не были бы столь сильно разочарованы, не возлагай они на меня такие громадные надежды с самого детства. И всё перешло младшему. Хотя он не талантливее меня нынешнего… И вот сейчас мой отец плох. Если я восставлю свои способности, он может передумать. Я составлю конкуренцию.              Вот мы и нашли деньги.              — Твой младший брат заплатил ментору, чтобы тот уничтожил твои канну? — роняю я. — Определённо заплатил.       — Что? — выдыхает он, словно это его испугало.              Он знал или не знал? Или знал, но не хотел мне сообщать? Он удивлён тем, что я догадался, или лишь поражён озвученным фактом? Может быть, он знал это в глубине души?              — Просто убей его, — пожимаю я плечами. — Или искалечь так, что он оставшуюся жизнь только под себя ходить сможет. Для этого тебе не нужно становиться шемом и проходить через всё это заново, через прорастание и заточку. Даже больше: если ты им станешь, брат просто найдёт способ избавиться от тебя окончательно.       — У меня нет власти, чтобы разобраться с ним, — чуть более напряжённо, чем нужно, отвечает Шууле Тихий Холм. — Он состоит в действующей армии Северного нома, и его положение выше моего.       Наклоняю голову, прислушиваясь к сенсорам, анализирующим информацию и излучения душ.       — Ты не собирался просить у меня отомстить за тебя, — определяю я. — Тебе были нужны лишь канну. Ясно.       — Да и как вы способны отомстить офицеру, служащему в армии карро Эйли Половины? — это скорее досада, чем камень в мой огород.       — Я знаю, со стороны это выглядит так, будто я не распоряжаюсь даже своей Наксатрой, не решаю, куда она пойдёт и что будет делать… Но это не так. Каждая армия этого континента, за исключением армии Карзо-тара, в ближайшем времени будет делать только то, что я скажу.       Повисает пауза. Он не знает, что ответить.       — Впрочем. Твоя задница — недостаточная плата, чтобы я делал подобное ради тебя, — напоминаю на всякий случай.       — Я понимаю.       — Говори, что хотел ещё сказать. Это ведь не какие-нибудь гадости, так чего ты колеблешься?       — Потому что я в принципе не собирался вести весь этот диалог о моей неудавшейся и рухнувшей жизни, — довольно резко отвечает он, задетый, инстинктивно нахмурившись. Однако быстро ловит себя на этом. — Простите, адар легат, я на секунду забылся.       — Просто продолжай.       — Я слышал о том, что даже рядовые, посредственные воины, которые попадают в ваши руки, очень часто становятся чем-то большим. Вы обнаруживаете их особенности и таланты, прежде никем не замеченные и казавшиеся бесполезными. Находите им единственно верное применение. Я подумал, даже если с щупами шема ничего не выйдет — а ведь это, скорее всего, так — то у меня была подсознательная надежда, что я сам по себе ещё способен удивить. Что вы обнаружите то, чего никто никогда не замечал и не ценил. Обнаружите как акил-хокаси.              Мне не нравится эта черта своего характера — это слово действует на меня практически всегда как волшебство. Это ведь просто тупая лесть, да?              — Ты хочешь, чтобы я посмотрел твою атма и кйонду прямо сейчас? — уточняю я.       — Да, — выдыхает он так, будто понимает, что после этого свою жопу он обратно уже не вернёт.              Талслу притаскивают зачарованный Нельг аппарат для просвечивания каналов атма. Шууле встаёт на свободное место между кульманами, и я принимаюсь за дело, следя за показателями на выскочившем экранчике.       Я чувствую на себе взгляд, направленный в лицо. Ящер гораздо выше меня.       — Что? Некрасивый, да? — фыркаю я, подначивая. — Ну так слухи врать будут?       Он отмалчивается, резко отвернув голову в сторону.              Я просвечиваю каналы в обеих руках. Хорошие, гладкие, без аномалий. Что-то на секунду промелькивает на экране, когда я уже собираюсь убрать аппарат, и тот скользит по ребру. Я возвращаю прибор к тому месту и, Вахрава Великая, неожиданно натыкаюсь на ещё один полноразмерный магический канал, через торс уходящий… вниз. Нет, каналов даже два, параллельные. Я веду всё ниже и ниже, и каналы заканчиваются лишь на ступнях, разветвившись на пальцах ног.              Поднимаю мрачный взгляд на ящера. Он определённо знал об этой особенности, но специально смолчал! Потому он и приехал ко мне чёрт знает откуда, чтобы продемонстрировать свои «дефекты».       — Ты меня испытывал что ли? Повернись, — цежу я.       Проверяю хвост и, конечно, там ещё один канал. Ясно. Атма изрослась во все конечности, какие только были. Были бы у него огромные уши, и в них бы стрельнула, наверное.       Как такое могло произойти?       — Каналы проросли по путям, в которые ты вкладывал канну? Ты прятал их в теле, как и любой другой шем.       — У меня так с детства. Они нефункциональны.       — Значит, по циркулирующим путям кйонды? — я откладываю прибор. — Некрасиво, ящер, заставлять меня самому выяснять всё, когда сам же пришёл ко мне вовсе не с пустыми ожиданиями. Осознанно управлять тебе этими каналами не получится, у тебя нет дополнительных структур мозга, и это перенапряжение атма. Контролируется только по два канала за раз. За намеренный обман тебя надо бы наказать.              Уж не знаю, что у него в мозгу переклинивает от созерцания моей сумрачной физиономии и недовольно сложенных на груди рук.       — Неужели вы… о нет! — он внезапно пугается. Подступающие слова он давит, но взамен громко думает: «Вы же собираете конечности с каналами внутри!»       — Я всё слышал. Нет, я не хватаю кахири посреди белого дня и не тащу их разделывать. Я пошутил. Ты разве преступник, лишённый всех прав? Я ничего не собираюсь делать с тобой без твоего согласия. Ты понимаешь, что я имею в виду? Тем более, это просто дополнительные нерабочие каналы в твоём теле, как я буду это использовать? Они принадлежат тебе. Я, может, и чудовище, но у меня есть определённые принципы.       Он в очередной раз выдыхает, расслабляясь, но ненадолго. Потому что у меня появляется новая идея.       — Хотя… ты ведь хорошо владеешь кйондой, да? — задумчиво бормочу я, прикидывая варианты. — Как долго ты способен удерживать её в неживом предмете? Непрерывно.       — Что значит в «неживом»? — холодеет Шууле повторно.       — В металле.       В его глазах мелькает облегчение. Представляю, каким выжатым он выйдет от меня после таких эмоциональных горок. Выползет.       — Я не ставил рекорды, однако я способен концентрироваться продолжительное время, — прилежно отвечает Шууле. — Много часов, может быть, десять или больше. Пока не захочу спать или иное. Зачем это нужно?       — Если ты окажешься полезен мне так, как я прикидываю сейчас… То, во-первых, я убью твоего отвратительного братца. А, во-вторых, возможно, ты станешь настолько значимой личностью, что и убивать никого не придётся. Это я забегаю вперёд, сперва придётся проводить эксперименты. Если ничего не получится — помни, я ничего тебе не обещал.              ***       — Вчетвером я сексом ещё не занимался, они тоже. Нирун, тебе нужно их проинструктировать, чтобы я посреди ночи с этим не разбирался.              Единственный, кто считает происходящее увлекательным приключением — это Персик, Мингу. Ему всё равно, что мы не наедине. Он вообще не замечает, что в постели есть кто-то, кроме меня. И как ласкам уверенно поддаётся его тело, так же благоприятно он реагирует на прикосновения талслу к его разуму. У него была физическая работа, и я прекрасно это чувствую под своими руками. Из него обычно клещами слов не вытянешь, но стонать он предпочитает совершенно свободно. Он действительно хотел всего этого. С таким уровнем гормонов неудивительно, что у него постоянно зудит в одном месте, а с другой стороны — он ведь не подросток, чтобы так себя ощущать? Но все кахири разные. И в чём-то я его понимаю.       Персик счастливо кончает, а я нет.       Вероятно, он даже думает, что секс — это приятный бонус к работе, а не то, что он согласился выполнять. Раскидывается расслабленно, не испытывая никакого смущения.              Впрочем, я всё ещё не удовлетворён, и ящер Шууле застывает, когда я перевожу на него взгляд. Будто я на него дуло дикертанга направил.       — Ты почему напряжён так, как девственник перед ведьмой? — хмыкаю я.       За него отвечает Нирун:       — У тебя слишком отстранённый взгляд сейчас, в нём нет обещания безопасности, симпатии и тепла. Это инстинктивная реакция. Не все могут это игнорировать, веря тебе на слово, что ты будешь нежен и внимателен. Если нет льену и ты не дурачок, — он косится на Персика.       — Потому что Дей хороший, — бормочет шёпотом Персик так, словно не очень доволен, что остальным не хватает тямы это понять, при этом даже глаз не открывает. На это ничего не ответишь.              Возможно, это из-за травмы. Шууле может бояться щупалец шемов после несчастного случая.       — Я могу сгенерировать поле, чтобы тебя успокоить, — предлагаю я, но он мотает головой.       — Тогда так, — притягиваю его за затылок, прислоняюсь лбом ко лбу. Приходится немного изменить угол, чтобы не мешались носы.       — Ты воздействуешь непосредственно плотью самого вёндхо? — замечает он, впрочем, без признаков страха. — Я весь погружён в него. Я могу это почувствовать, в отличие от остальных.       — Больше я с тобой возиться не буду, уяснил? — это действительно постыдная возня с опытным сай-ташем, который уже убивал и кахири, и удуг-улов. — Ты взрослый мальчик и способен владеть собой самостоятельно.       — Это не потому, что я… — он издаёт какой-то беспомощный, грустный смешок. Ему будто забавно, что я не понимаю. — Это потому что ты очень пугающ для любого.       Говоря так откровенно, Шууле почему-то не опасается, что я обижусь на заявление или рассержусь. Точнее, он готов выдержать мой гнев, если тот последует.       — Правда? — скептически удивляюсь я, не прерывая перекрещивание полей вёндхо. — Мне казалось, я лишь пытаюсь напугать, когда действительно собираюсь это сделать. И выгляжу при этом, как маленький гавкающий щенок.       Он немного отстраняется, чтобы поймать мой взгляд. Пожалуй, сейчас он видит меня, а не легата Налла-паму, чёрную змею, дитя бездны.       — Нет, — его уголки губ чуть вздрагивают в полуулыбке.       Вовсе не выгляжу жалко? Не как щенок. Меня боятся по-настоящему, а не делают вид? А кто не боится, когда я давлю, значит, притворяются?       — Значит, не страшно лишь в безопасной зоне, да, Нирун? — окликаю я ирбиса.       — Да, — и поясняет для Шууле: — Дей имеет в виду связь между спутниками.              Кажется, кайлихири успокоился в достаточной степени или ему удалось заметить у меня не только холодный и неприступный вид.       Нирун, чтобы не допустить странной заминки, предлагает:       — Я знаю один необычный способ, который с большей вероятностью способен удовлетворить. Я буду под тобой, Дей, а ты позволишь Шууле быть в тебе. Двойная стимуляция должна быть весьма необычной.       — Необычно то, чёрт побери, что каждый из нас в такой ситуации впервые, — грубовато отрезаю я, но не отказываюсь.       — Кажется, Персика всё вполне устраивает, — замечает Нирун. — Надо брать с него пример. Если мы не причиняем друг другу вреда, то что же в этом плохого?       — Ладно. Так и поступим. Синий ящер, ты должен быть аккуратен. И чтобы ты понимал, что, куда и как совать, я устанавливаю «мост».       Вёндхо, пусть и без канну, всё-таки принадлежит шему. «Мост» возможен без каких-либо проблем.              Нирун растянул и подготовил себя заранее. По внешним излучениям многих параметров я могу определить, что он в какой-то степени предвкушает. Ему хочется испытать это снова? Даже памятуя про тяжёлое утречко?       Мне лишь остаётся приласкать его, чтобы удостоверится, что ему будет приятно. Когда тело испытывает удовольствие, то и энергии выделяет больше. Она сочится и льётся наружу, подпитывая красные талслу. Они лишь рады собирать то, что идёт прямо к ним.              Впрочем, это слишком сложная поза и движения, а навыков нет ни у кого. Я мысленно машу на всё рукой и врубаю тройную синхронизацию, которую использую для «роз». Наши разумы частично сливаются при таком тесном контакте, но никого это не смущает. Методика срабатывает неожиданно эффективно, и меня посещает неприятная мысль «так шемы действительно настолько полезны в постельных делах?».       Я довольно быстро чувствую вспышку оргазма, и она принадлежит Шууле. И второй — тоже не мой, по Нируну ударил переданный через связь оргазм от синего ящера. Это цепная реакция, да? А где же тогда…?              Две волны чужих оргазмов, слившиеся воедино, заставляют лишь внутри что-то мерзко перещёлкнуть. Меня лишь дёргает, и я чувствую, что сперма выбрасывается толчками, как ей и положено. А где, где удовольствие-то? Остальные нервно-химические реакции, а? Почему ничего более не происходит?       Я разрываю синхронизацию и отползаю от разгорячённых тел. Им, сука, сейчас очень и очень хорошо.              — Какого хуя это как чих? — выдаю я в пространство, мгновенно свирепея. Это чувство ни на кого не может быть направлено, и потому ярость невыносима, бесплодна и ядовита. Если бы было к кому предъявить! А так — это что, судьба? Что это за несчастные случайности? Почему мир, не имеющий сознания, так поступает? Почему я? Я не заслуживаю?              Я хватаю самый прочный предмет в комнате — металлическую кочергу у камина. Огонь прокатывается по венам, и в такой ситуации я либо порежу когтями сам себя, либо попытаюсь что-то уничтожить.       Поломать это сложно, но я совсем не соизмеряю усилий. Возможно, где-то на дне омрачённого сознания колеблется, что если металл согнуть несколько раз в разные стороны, то ему придёт конец. Я нажимаю и тяну несколько раз с такой злой силой, что сустав вылетает из суставной сумки. Или даже несколько суставов. Я с не меньшей злостью вправляю их обратно с помощью талслу.       Кусок металла уже совсем не похож на кочергу, но догадка о том, что усталости материала я смогу добиться лишь потратив значительно больше времени, бесит неимоверно. Со всей дури я запускаю эту байду в произвольном направлении.       Отскочив и от пола, и от потолка, кочерга врезается в стену и основательно застревает в ней, зайдя вглубь до упора-кривулины.              Блаженная нега мгновенно спадает с Нируна и Шууле, придвинувшихся ближе друг к другу на кровати. Нирун что-то успокоительно шепчет ящеру, будучи сам совсем не спокойным. Что-то о том, что мои щупальца способны перехватить стрелы и копья, и им ничего не грозит, даже если я буду бушевать.       А у встрепенувшегося Персика, что смотрит на меня удивлённым и, давада покусай, восхищённым взглядом, весьма красноречивая эрекция.       Я тяжело дышу, и ладони сильно саднят. В глубинах тела что-то горит в произвольных местах.       — Схерали у тебя снова стоит? Тебя это возбуждает? — указываю я на Персика. — Как иронично. Такому уроду достались такие красавчики. Что, попробуем снова?       — Вам… тебе нужны лечебные заклинания, — в напряжённой тишине неловко подаёт голос Шууле.       Надо же, именно он? Хотя больше всех меня боится?       — Зачем?       — Я вижу сильную физическую боль. И идёт кровь.       — Как ты видишь?       — Р… разумом. Перцепцией, — ему приходится прикладывать видимые усилия, чтобы продолжать отвечать на мои резкие вопросы. Наверняка думает, что следующая кочерга прилетит к нему в голову в случае неправильного ответа.       Я не чувствую из-за адреналина и раздражения, но если повреждения аж видимые…              — Хорошо, — разрешаю я, подтягивая телекинезом подушку и опускаясь на ковёр прямо там, где и стою. — Накладывай магию, шем-сай-таш. Раз у тебя внезапно прорезались давно утраченные органы восприятия. Хоть кому-то сегодня повезло.       Шууле опускается рядом, словно я удуг-ул, он старательно давит свои инстинкты сбежать как можно дальше.       — Мне кажется, надо показаться врачу, — определяет он. — Кажется, от чрезмерного усилия повредились какие-то структуры. Мышцы, связки или кости, не могу разобрать. К утру всё, наверное, сильно опухнет, поэтому я наложу охлаждающее заклинание. Если вспомню… С хамру этого не делал.       Логично. Он хорошо должен помнить лишь атакующие и щитовые. Но чтобы я и не усмехнулся, склонив голову к плечу:       — Вахрава Великая, я подобрал ребёнка?       — Я сделаю, — Персик подходит, садится рядом на колени, кладёт на них мою ладонь и принимается плести лечебное заклинание. Оно топорное и нестандартное, но совершенно точно рабочее. Он плетёт его двумя руками, однако я вижу, что плетение придумано так, чтобы можно было совершить и одной.       Видимо, на мебельном производстве постоянно есть травмы и это норма жизни для того, кто там вырос. Получив минимальное магическое образование и базовые знания, он придумывал нужные формы заклинаний сам.              Синекожий Шууле получает ещё один сокрушительный удар: он и сай не очень-то хороший, получается. Если глупенький Персик, ведущий себя как простачок, обскакал его в этом деле. Кровоостанавливающее, охлаждающее и обезболивающее для того были в порядке вещей. Так ещё и подогнанные для собственного удобства. Для этого нужен развитый интеллект.       — Ты мне нравишься, не ранься больше, — шепчет Персик, быстро взглянув мне в лицо.              Я усиленно пытаюсь вспомнить, слышал ли я подобное признание когда-нибудь. Для Персика было совсем не сложно сказать это. Он слишком простодушен. Это называют «милым»?              — Дай я запитаю, — мрачно суёт руку Шууле под самое длинное охлаждающее заклинание, и Персик послушно навешивает маяк и цивару на его пальцы, словно нитку бус, чтобы закольцевалось. Конечно, ящера дёргает статическим электричеством, и он терпит укус.       Нирун притаскивает бинты из ванной комнаты. В коробочке обнаруживаются даже клейкие пластыри, недешевые и мало используемые кахири. Становится немного легче. Надо было выбрать что-то более ломкое, чем кочерга, больше было бы удовлетворения.              — Секс один на один мне нравится гораздо больше, — выношу я вердикт, глядя на работу заклинаний на коже. — Нет нужды так экспериментировать. Просто… по очереди. Если мне вообще придёт в голову повторить нечто подобное.              «Дей, что-то случилось? Я проснулась, кажется, от шума. И тебе больно. Нам прийти?»       Это связывается по льену Нельг. Они глубоко спали и вряд ли смогли точно распознать звук, который их из сна выдернул. Комната находится довольно далеко.       «Нет, это я истерю от того, что мой план провалился», — объясняю я просто.       Молчаливое «понятно» даже не обязательно оформлять в слова.       «Спите. С утра, если что, подлатаете меня».       «Боги, Дей».       Их мысленные голоса звучат так же, как звучали в исходных телах. Успокаивают. Начинает клонить в сон. Мы почти всегда разговаривали перед сном. Привычка. Но я вряд ли пойду сейчас дрыхнуть к ним, как раньше.              ***       Не сказать, что они полностью некомпетентны в качестве секретарей и адъютантов, но какую-то часть работы им доверить можно. Персика, хэми Мингу Бурная Летняя Река, лучше отправить следить за производством и делами в мастерских. Забирать посылки с Хайклоу и проверять их содержимое на берегу.       Шууле Тихий Холм лучше справится с делами военных, с тренировками и сбором Наксатры. Я не могу следить за всем сразу, и взгляд со стороны тоже нужен.       Нирункаган будет немного помогать Шууле, а также заниматься делами не военными. Мелочей — целый ворох. И эти мелочи я не могу полностью погрузить на Мориса и Нельг.              И самым странным событием было то, что из вёндхо Шууле начали пробиваться зачатки нескольких канну. Я ничего не делал специально, не пытался ничего исправлять и вообще трогать.       Но, когда он сидит передо мной в кабинете, я совершенно отчётливо чувствую, что его крохотные канну рабочие, со всеми необходимыми датчиками восприятия для своего уровня. Немного неуютно видеть на лице Шууле отблески не свойственного ему счастья. Обычно он довольно суров, как приличествует командиру сай-ташу.       — Может, надо было не лечить, а просто… поцеловать? — произносит он негромко.       — Ты сбрендил от радости? — немедленно возмущаюсь в ответ. — Даже я не знаю, отчего они вылезли, как грибы после дождя.       Он был и есть — жёсткий и упрямый, грубый парень. А теперь какого-то хера нежничает совершенно беззастенчиво. И неосознанно. Или что хуже, осознанно.       — У меня никогда не было секса с шемом, — поясняет он, постаравшись не улыбаться мне, чтобы не раздражать лишний раз. — И мне впервые в жизни подумалось, даже захотелось: «ах, если бы у меня были канну, я бы мог доставить такое же удовольствие в ответ». Может, они не отрастали раньше, потому что я знал: если я снова их получу, мне придётся вступить в тяжёлую борьбу? И не факт, что я смогу выиграть на этот раз. Это будет боль, и я вновь потерплю поражение. Но теперь мне не страшно, потому что ты на моей стороне.       — Да, я на твоей стороне. А ты на моей, — подтверждаю я, это факт. — Чтобы выжить, кахири объединяются. И если мне удалось решить твою проблему, ты должен попытаться решить мою.       — Ты заставишь меня держаться за мёртвые руки, аргументируя, что это ради державы? — осторожно уточняет Шууле.       — Ни в коем случае. Я ненавижу мёртвые руки. Как ты смотришь на металлические цилиндры?       — Глазами.       Хорошо, шутить он нахватался от меня. Ничего не поделаешь.       — Раз согласен, тогда проведём эксперимент.              Если мои гипотезы будут верны, то установка получит довольно широкое распространение и строчить заклинаниями будет быстро и почти бесперебойно, словно пулемётный расчёт. Гретсен, после лицезрения эффективности мага-снайпера в лице Ракшаса, способен догадаться о моём следующем логичном шаге. А что способно противостоять пулемёту? Если нечеловек мыслит стандартными категориями…       Это танк.       Значит, мне стоит задуматься о противотанковых ежах.              ***       У Гриниаса Лорнхольда выдалось время, чтобы проведать нас. Около меня в Ар-Асеже в принципе обязан маячить хотя бы один коумит, так что его появление и отклонение от курса обычного патрулирования одобряются. По мнению главы конфессии Безумного Коума именно Гриниас наиболее точно способен оценить состояние моих красных талслу. Теперь их уже некорректно называть инвертированными, скорее — способными на энергетическую инверсию.              Гриниас выглядит собранным и сосредоточенным, безэмоциональным, как всегда. Он, наверное, даже не особо замечает, что условия моего проживания нынче намного уютнее и комфортнее обычного. Ладно, не стоит говорить о комфорте с таким объёмом работ, а об уюте — с таким объёмом деталек и чертежей, везде раскиданных. Хотя во время изобретения Дочерей Эггерта я жил прямо в цеховых помещениях, переоборудованных в жильё.              Коумит заканчивает проверку моих талслу, коротко резюмируя:       — Они спокойны, — он говорит вслух, мы в любом случае одни в кабинете, а гардины задёрнуты.       — Потому что я их кормлю. Научился обращаться. Теперь я знаю безопасные и опасные уровни, и как инверсия повлияет на живое существо.       — Это всё благодаря твоим… — образуется заминка, пока он подбирает слово поделикатнее, чтобы не уколоть меня. — Новым помощникам?       — Отчасти. Ты должен знать, что сперва я тренировался на преступниках, которых притащил мне в деревню Танкред. А более тонкая настройка — да. Только им не говори, они и не подозревают. Зато я выяснил, что при умеренном отборе организм способен адаптироваться к утечкам энергии и вырабатывать её немного сверх меры без ущерба для здоровья.       Гриниас должен был бы, по-хорошему, осудить меня, но он внезапно задумывается.       — А я могу быть в твоём тайном гареме? — неожиданно спрашивает он.              Святой Аохиджи, этого ещё не хватало. Я одёргиваю себя, чтобы не завопить сразу же «нет», как оглашенный. Великие Восемь, я хочу выбирать сам, а не быть избранным!       Ему придётся объяснять, почему «нет».              — Ключевое тут слов «тайный», — переведя дыхание, принимаюсь объясняться я. — И не забывай, что он временный. Я перестану делить с ними постель, когда мне не будет нужно. Это может произойти довольно скоро. Ты хочешь той же судьбы? В первую очередь я не хочу повредить твоей репутации и твоей личности. Моё воздействие определённо разрушительно для психики, я видел это не раз. Даже если ты сам теряешь осторожность, я не хочу, чтобы ты лишился всей своей жизни и судьбы из-за меня, сдуру начавшего приставать к тебе в неудачном месте.       — Почему ты так говоришь? — он контролирует себя умело, балансируя на границе коумитовского «можно-нельзя», не срываясь ни в эмоциональный шторм, ни обратно в стандартное безразличие. Однако в его голосе отчётливо слышится неподдельная грусть, словно я несправедлив.       — Гриниас. Ты же понимаешь, что мне не нравится абсолютно никто? — с нажимом выговариваю я, следя за состоянием его особенного разума.       — Просто сейчас такие времена.       Будто подразумевает, что они скоро изменятся, и я поменяю своё решение вместе с ними. Именно на то, которое он хочет.       — Может быть. И всё равно я не могу желать для тебя такой унизительной участи. Я боюсь, что ты потеряешь сан монаха.       — Разве так опасно повторить хотя бы то, что мы делали там, в глубинах Равитрамайны? Пожалуйста. Разве это способно кому-то навредить? И кто во всем мире способен узнать об этом?              Мне не везёт увидеть в его глазах хладнокровный обещающий блеск: свидетеля он убьёт без зазрения совести, и никто не посмеет оспорить правомерность поступка «святого». Убьёт не ради самого себя, а уж так и быть, из-за моего беспокойства о раскрытии нашей связи.       У меня словно не остаётся никакой возможности сделать ход, кроме того, который он от меня ожидает.              — Да, это будет не опасно, — вынужденно отвечаю я.              Меня посещает кощунственная отчаянная мысль о том, что зря я не дал Гретсену Межмиру заметить Гриниаса в той деревне, в которой я скрывался больше года. Почему я считаю, что нечеловек понял бы мгновенно, что тут происходит? Что бы он высказал тогда коумиту?              ***       Уже теплеет, вовсю расцветают деревья, за городом кипят сельскохозяйственные работы, идут первые нормальные дожди и грозы. Мои спутники считают, я впадаю в меланхолию в такие дни, раз запираюсь один и никого не хочу видеть вечером и ночью.       Из-за того, что в Ар-Асеже я чувствую себя в большей безопасности, я связывался с Гретсеном, наверное, умеренно часто. Тем более, кабинет хорошо изолирован.       Не настолько часто, чтобы это стало обременительным для меня, и не настолько часто, как того бы хотелось нечеловеку. У нас обоих дела, считаю я. Мне нужно закончить оружие. Он, может, всё успевает или ему наплевать на всё, если есть возможность поговорить.       Любой бы на моём месте поддерживал бы искусственную дистанцию. Я не знаю, во что это может вылиться. Мой мнимый контроль над ситуацией — сладкая и шаткая иллюзия. Хотя и Гретсен не может похвастаться полной уверенностью.              Наверное, чисто теоретически, он способен достать меня хоть из-под земли по своей прихоти. Но при этом он не сможет никак заставить меня говорить с ним, если я откажусь. Насильное общение невозможно, это уже никакое не общение. Как в той пословице: можно привести тарку к водопою, но не получится принудить её пить. Нельзя купить дружбу, нельзя заставить быть другом. Эмоции и привязанности зависят от миллиона случайностей, возникают сами собой, растут и погибают по своим собственным законам, и являются собственностью разумных существ, не подвластные даже богам. Их жалкие уловки, обман и подлог чувств — лишь краткий миг воздействия. Гретсен Межмир знает об этом.              Я собираю ханг передатчика из составных частей, отправляю запрос на соединение. Конечно, я не возникаю, когда попало, есть определённый, давно обговоренный порядок. Так что это не неожиданность для той стороны, но мне не обязательно ответят мгновенно. Звонок мог застать на улице или среди посторонних.              Я вооружаюсь ягодным отваром, и оставляю большой железный чайник на специальной каменной плитке перед камином, чтобы он не остывал. За окном хлещет дождь, колотя по карнизу, сбивая мелкие лепестки с цветочных кустов, закручивая их розовыми вихрями на текущей воде. Я этого всего не вижу: в спальне сухо и мерно греет камин, а шум дождя доносится как будто издалека, не в силах пробиться через прочные окна и толстые стены. Будет, что вспомнить в тяжёлые и беспокойные времена. Почему мне кажется, что эта хорошая жизнь — не навсегда? Потому что раньше хорошее всегда имело привычку заканчиваться?              Гретсен устанавливает соединение. Я предполагаю, что новая комната за его спиной должна быть в Озёрном крае. Если бы он не хотел показывать окружение, то не включал бы этот тип лучевой передачи.       Я знаю, что он специально не прихорашивается перед сеансом связи. Видимо, раздражающие механизмы живого тела он основательно подправил стойкой магией. Никогда не попасться со щетиной или с прыщом на лбу, с немытой или нечёсаной головой почти противоестетсвенно. Учитывая, как он упорно работает, я сомневаюсь, что всегда есть возможность носить чистую и выглаженную рубашку. Максимум негатива, что я замечаю во внешности — это обычная усталость или нервозность, отражающаяся в мимике.       Мне хочется увидеть, как эта маска разобьётся, показав живого человека внутри. Как тогда, во время битвы за Белостенный Маркуаре, когда он весь был залит кровью своих юдегов, а длинные волосы из-за постоянных скачков скорости превратились в мочалку и обзавелись «петухами» на макушке.              — Что за измятый прут металла у тебя из стены торчит? — мгновенно замечает он, располагаясь в кресле, а передатчик пристраивая на столе напротив.       — А, это кочерга, — отмахиваюсь я. — Кажется, её позабыли вытащить.       «Или не смогли».       — Это ты её так? — Гретсен усмехается, разглядывая кочергу чуть повыше моей головы и левее. Всё-таки она пропорола какие-то дорогущие тканные обои.       — Было плохое настроение, — ворчу я.       — Иногда я задумываюсь, насколько я привык к этим беседам, — внезапно признаётся он будничным тоном, как это обычно и происходит. — И определяю, что всё ещё не привык. Это не превращается в рутину.              Он говорит так, будто не знает о том, как устроено общение между социальными видами. Можно устать даже от интересного собеседника. Однако есть узкая категория, от общения с которой устать невозможно. Даже больше — это общение является необходимой частью жизни, придающей силы и в принципе хоть какой-то смысл существованию. И это вовсе не обязательно должен быть тот, на ком женат или кого трахаешь.       Кто-то, кто понимает и всегда на твоей стороне, даже если ты корчишь из себя идиота; кто-то, с кем максимально синхронизированы мозги. И дай боги обнаружить хоть одного. В этой жизни я так и не нашёл никого. А в прошлом это был Иче Лин. Собственно, только из-за него я знаю.              И либо Гретсен сам подумал об опасной грани, отделяющей его наблюдение от признания, либо догадался, о чём подумал я.       — Я слышал, ты завёл себе нескольких партнёров, — легко спрашивает он. — Это, выходит, гарем, прямо как у настоящего дуумвира? Правда, что он весь состоит из хэми?       — Это так.       Его любопытство не содержит в себе ни угрозы, ни оскорбления, ни насмешки.       — И как это в целом, приятный опыт? — Межмир совершает рукой абстрактный жест.       — Наилучший вариант среди всех возможных, — если он предполагал, что такое способно вызвать у меня смущение, то нет. Я знаю об его собственных странных похождениях, так что уж не его мне стесняться.       — Звучит так, будто тебя заставили так поступить. Это потребность статуса или тебе действительно так много и часто хочется?       — А мне интересно, зачем ты это спрашиваешь, — чуть напрягаюсь я, прежде чем вежливые расспросы совсем уж не забрались мне под тунику.       — Конечно же, только в плане здоровья, — мгновенно отступает Гретсен. — Я помню, ты был уверен, что ничего уже не починить в тебе.       Я замираю на мгновение, прикидывая.       — Всё не так, как было, — наконец, нахожу я подходящее определение. — Но всё в порядке.       — Что ж, я рад.       Он мне не поверил? По лицу не понять. Если «всё не так», то никакой это не порядок. Ему просто нравится переживать обо мне?              — А что ты будешь чувствовать, если проиграешь? — спрашиваю я, отведя взгляд.       — Проигрыш временен, — уверенно отвечает он, закинув ногу на ногу. — Тем более, я ведь могу насладиться игрой. Победой наслажусь позже.       — А если итоговая победа тебе не понравится? Не все победы приятны. Даже если их желаешь всей душой.       — Неужели ты знаешь, чего я хочу? — чуть более резко роняет Межмир.       — Понятия не имею, — честно признаюсь я, вновь посмотрев на него. Ответ как будто немного разочаровывает нечеловека или делает его более печальным, чем обыкновенно.       — Ты ведь… совсем меня не знаешь, — тянет он. — Всё, что тебе «кажется» обо мне — лишь кажется.       — По крайней мере, мне известно о твоих «развлечениях» с пленными, весьма неприличного толка.              Это замечание никак не выделяется интонацией, и его смысл, подобный внезапно вонзившемуся кинжалу, доходит до Гретсена с запозданием. Думаю, он не ожидал, что я внезапно это вспомню и вверну в разговор. Продолжать делать вид, что это тайна, довольно глупо.       С этой неожиданностью он справляется быстро.       — У всех свои маленькие причуды, — произносит он без волнения. — Кто-то предпочитает доминирование, кто-то — нежный секс.       — Значит, унижение через секс — лишь одно из проявлений?       — Да.       — Не хотелось бы мне оказаться на их месте.       — Я проделываю это лишь с теми, кого ненавижу. Не зря ведь там слово «военнопленные». Но тебя дезинформировали, утверждая, будто я не способен на иное в обычной жизни, с обычными партнёрами. Это однобокий взгляд.       — А меня ты, значит, не возненавидишь?       — С чего бы мне это делать?       Я действительно не нахожусь, что ему ответить. Ещё бы я начал придумывать для врага причины ненависти ко мне… Лучше промолчать.       Мне показалось, что он был со мной не до конца искреннен. Словно избегал точных формулировок, чтобы не соврать. Единогор не договорил, и теперь не договаривает Гретсен. Да что такого за этим может стоять? Он словно боится, что я узнаю что-то важное или догадаюсь по обмолвкам.              — А что бы ты сделал со мной, если бы победил? — Гретсен смело переводит тему.       — А тебя возможно победить? — притворно изумляюсь я.       — Если ты так убеждён в невозможности, то зачем сражаешься? Потому что тебе так сказали?       Вот зачем он намекает, не мальчик ли я на побегушках? Как будто я не разозлюсь.       — Не стоит забывать, на самом деле сражаемся только мы двое, — говорю я, нахмурившись, специально максимально обесчеловечивая фразу. — Весь этот мир — лишь полигон для нашей большой игры в го.       Его не возмущает сказанное. Оно и правда выглядит скорее нелепым, чем хоть в какой-то мере циничным.       — Тебе бы самому не хотелось в это верить. Как бы эгоистичен ты ни был, ты всё равно считаешь себя неотъемлемой частью этого народа. И твои вечные вопросы ко мне — «почему я»? — он наклоняется к передатчику, поставив локти на стол. Когда он продолжает, вовсе не сверлит меня взглядом, хотя я ожидал именно этого. Гретсен не хочет произносить это жёстко или самоуверенно. — Да потому что я одинок. И ты одинок. И по иронии природы мы рождены социальными животными. Мы не можем иначе. Это как перестать дышать. Задыхаясь, человек вдохнёт даже воду.       Он проводит рукой по волосам, и неосознанно вздыхает, точно иллюстрируя фразу.       — Наверное, один я понимаю, что всё так просто не объяснить? — роняю я негромко.       — Иногда самое простое объяснение — самое достоверное. Просто мне хватает храбрости совершать поступки.       Храбрость?       — Тогда почему ты не остановишь войну? — шепчу я. — В выборе между мной и войной — война всегда выигрывает.              Я вижу, как краска резко бросается ему в лицо, озаряя кожу инфракрасными ветвлениями сосудов. Он на секунду встречает мой взгляд, думая, что не совсем понял смысл. И мгновенно отводит глаза, будто уколовшись.       В прошлый раз я спрашивал нечто похожее, в качестве отпора его вечной просьбе присоединиться к его стороне. Доказывая нелепость его предложения, я так же нелепо сказал — а давай ты всё бросишь и отправишься бродяжничать?       Но сказанное сейчас имеет другой смысл. И застаёт его врасплох.              Война — единственное, что является препятствием между нами. Если тебе так нужно наше взаимодействие, почему ты не делаешь самого простого и логичного для того, чтобы его заполучить? Что останавливает? Я могу бросить, что угодно, в любую секунду. Я хочу расправить крылья и забыть обо всём.       Нет, самое простое объяснение — нихрена не самое простое, адар Гретсен.       Меня ты точно никогда не выберешь.              ***       Я так и продолжу заниматься сексом с теми, с кем не очень-то и хочу? А когда появится тот, с кем захочу? С кем мне будет необходимо это сделать, необходимо до темноты в глазах. Точно ведь не согласиться. Никогда не соглашались. Я всегда довольствовался лишь тем, что мне предлагают. И никогда…       Хотел бы я испробовать всё с нужным человеком или кахири. Но не могу же я принудить, даже если найду? Вот и сижу. Ешь, что дают, как говорится. Удовольствия душевного от этого — ноль. Это слабое утешение, суррогат.       Я — не в первую очередь тело, я — вёндхо, и чувствую им.       Наверное, так живут все, и в этом положении нет ничего удивительного. Мне сложно кем-либо восхищаться, когда перед моими глазами всё ещё стоит такой стандарт в виде Иче Лина и подобного прошлого.       Я будто неожиданно для себя потерял что-то важное. Лишился точки опоры и стою по колено в болоте, затянутом густым туманом. И непонятно, куда идти, чтобы эту твёрдую землю обрести.       О чём я вообще думаю? О противотанковых ежах? Разве я ради этого существую?              ***       Шууле Тихий Холм хранит металлический цилиндр на теле круглосуточно. Я не знаю, мог ли он держать кйонду напряжённой, пока спит, но, кажется, действительно мог. Если бы он её вынул хоть на минуту, новорождённый канал, ведущий от атма в металл, мог бы разрушиться.       Я боялся, что это займёт куда больше времени или вызовет у синего ящера проблемы со здоровьем или самочувствием, но всё обошлось. И настал день, когда я решаю, что пора отделять цилиндр от тела, наложив на него печать хотя бы Аохиджи. Она удержит остатки душ внутри, пока цилиндр не окажется в утробе мантикора.       Подсвеченный канал я способен увидеть. Между металлом и чешуёй на груди Шууле тянется призрачный мостик оттянутой трубки. Осталось попробовать надрезать, и для этого в первую очередь я пробую свои когти. Стенка поддаётся, на ней появляется небольшая царапина.       — Тебе больно? — останавливаюсь я, изучая выражение лица Шууле.       — К счастью, нет, — отвечает тот, хотя очень напряжён. Он понимает, что сейчас решается его судьба. Получится у нас или всё рассыпется, точно карточный домик.       — Как я и надеялся, боль от каналов воспринимает лишь органика. А если её нет, это не болезненно, как операции на мозге.              Я отделяю цилиндр полностью, накладываю печать Аохиджи и прячу его в мягкий контейнер для перевозки.              — А что, если моя атма будет истощена, отращивая их слишком часто? — беспокоится он.       — За этим нужно следить. Если увидим намёки, тут же остановимся. Также ты можешь попробовать поискать себе сменщиков с такими же особенностями. Я не знаю, какое расчётное время работы будет у этой детали. Может, она будет чуть ли не вечная? Тем не менее это металл: канал может выбить после первого же выстрела, даже если ферменты мантикора дадут супрессирование. При исходной конструкции установки Синклит точно начнёт указывать на порочность использования частей мёртвых тел. А за права мантикора, которого мы заставим глотать металлические цилиндры наравне с тарочьим мясом, они вступаться не будут. У тебя есть небольшой шанс стать монополистом на поставку запчастей для, фактически, магической пулемётной установки, единственной в своём роде. Отличное подспорье в борьбе за наследство, не так ли?       — Что мне подсказывает, что это будет не так-то просто сделать. И не только из-за особенностей технологии, но и из-за тех, чьи интересы эта установка затронет самим фактом своего существования.       — Верно. Совершенно верно, Шууле.              ***       Со дня на день я отправляюсь под Маркуаре Белостенный. Перед отъездом мне нужно отдать распоряжения своим работникам.       — Шууле, едь домой в Северный ном и выполни те приказы, что я озвучил ранее. Записывать ничего нельзя, ты же понимаешь. Персик, ты можешь собрать из деталей по чертежам станки? И настроить их?       — Да, — без сомнений отвечает тот. Он видел их в работе.       — Нирун, тебе придётся выполнять работу по тайной пересылке товаров с Хайклоу, так как связь у нас будет через льену. Сёстры Гисэки не должны узнать, они сразу распиздят Танкреду. Эту установку я не собираюсь отдавать никому из них.       Пока остальные сосредоточены и пылают суровой готовностью, Персик выглядит весьма печальным из-за грядущего расставания:       — Я тоже хочу остаться. Со мной никто раньше не хотел жениться.       — Это не навсегда, — утешаю я его, и дотягиваюсь до его макушки, чтобы потрепать.       — Ты спасаешь исследования и предприятие? — молвит Шууле. — Или воруешь его?       — Повторюсь: об этом никто не должен знать. Когда закончите первый этап, Нирун, на тебе будет следующий. Перевозка будет очевидной, если мы оставим пустые помещения. А вот если произойдёт катастрофа и всё будет разрушено до основания обезумевшим мантикором, вырвавшимся на свободу, то совсем другой коленкор.              ***       Окрестности Маркуаре, столицы Южного нома, Первоцветень 4040 года от прихода Вахравы              Под Маркуаре есть обширные полигоны, принадлежащие столичным хамру. Очень часто их реквизируют военные для проведения учений. Сегодня в этом месте будут проводиться показательные испытания моей установки-супрессора.       Ни один из номов не представлен обоими дуумвирами. Даже Южный ном оставил карро Дессегул Указывающую путь у фронтовых рубежей на случай внезапной атаки Карзо-Тара. Северный ном отправил Эйли Половину, тем самым показывая, что у них есть и свои дела в регионе, чтоб ещё вдвоём приезжать в такую даль. А вот то, что среди всех присутствует западник — Оксен Странник со своей беззубой змеёй наперевес, вызывает у меня неудовольствие. Я думал, что они постараются улизнуть, как всегда, от военной кампании этого года. Значит, у их нома есть какие-то загадочные экономические интересы.        Здесь под тентами с напитками и закусками также проницательно прохлаждается практически весь Синклит, за исключением главы чарлаинов и коумитов. Вообще, отсутствующие главы наблюдали предварительные испытания и составили своё письменное заключение о том, что вреда покровам Вахравы оружие не наносит.              Местность довольно пустынная и каменистая, выбранный участок стрельбища не имеет лесных массивов, оврагов или ручьёв. Доверенные работники выгружают супрессор из контейнера с пушистыми амортизаторами, спустив его с телеги. Под заинтригованными взглядами (различной степени недоверия или восторга) кучи сай-ташей, слуг и прочих, я произвожу проверку физических компонентов машины, а затем настройку сбившихся центровщиков стержня. В машине нет встроенных аккумуляторов, она запустит экранчик только при подсоединении реципиента-мага с шайе. Ракшас касается металлического приёмного браслета кончиком пальца, подавая напряжение. Я проверяю показатели и убеждаюсь, что внутренние настройки заклинаний тоже в порядке. Можно начинать демонстрацию.              Действующие лица уже собрались около супрессора, включая дуумвиров и легатов.       — Оператором-испытателем сегодня выступает лучник-сай-таш Майла Моки, — объявляю я. — Саи снабжения набраны из ставки адара Икабьи, все уровня шестого и пятого, не более. Мест для подачи шайе, как видите, четыре. Можно увеличить до шести или даже восьми. Пока предполагается, что отработавшие саи будут сменять друг друга, чем будет обеспечиваться бесперебойная работа установки. Расположить её лучше под куполом ставки, потому что встроенного своего щита у неё нет — в целях экономии энергии и упрощения производства, и увеличения её мобильности. Как видите, у неё есть колёса для передвижения, и упоры для стационарного использования. Тащить её могут даже двое кахири, если поднимут за вот эти вот ручки. Я назвал эту установку общим названием «супрессор», хотя на самом деле супрессор — это всего лишь одна из её деталей, но самая ключевая. Если хотите, назовите установку по-другому. Всё готово к эксплуатации, машина включена. Живых кахири на линии огня не размещать. Я бы рекомендовал удалённую активацию заготовок для теста. Я подготовил несколько партий, их нужно запитать. Также саи из «ножей» уважаемых карро могут предложить свои варианты имитационных заклинаний.       — Предполагается, что луч этого устройства пробьёт щиты, сделанные Гретсеном Межмиром на ставках и его ручных синих людях? — подаёт голос сайника Жиззи, стоящий по левую руку от Танкреда. Сегодня ящер разукрашен не менее… впрочем, как обычно он изукрашен, с ног до головы.       — Да, — подтверждаю я. — И для этого нам потребуются всего лишь несколько тривиальных саев, обычные военные заготовки заклинаний и один меткий стрелок. Это механизация труда воина, скажем так.       — Хорошо, — Жиззи расцепляет руки, сложенные на груди, бренча браслетами. — Тогда я предложу своё фирменное заклинание. Сайники из других номов будут участвовать?              Жиззи относится ко мне хорошо, и его слова можно расценивать как помощь: маги из «ножей», скорее всего, посчитают ниже своего достоинства колдовать нечто экстраординарное ради какой-то установки сомнительного происхождения. Но раз даже наш экзальтированный ящер согласен, то они не преминут потягаться, у кого щит лучше выдержит удар.              — Мы будем использовать шесть меток расстояний, от сотни прыжков до двух столбов, — объявляю я. — Так что выберете, на какую метку вы будете плести своё заклинание и отдайте соответствующему курьеру. Подзорные трубы у всех есть?              Все принимаются за работу, а для меня ожидание тянется, будто кто жилы на кулак наматывает. Танкред подходит ближе, воспользовавшись суматохой вокруг.       — В твоём голосе начисто отсутствуют эмоции, — с ухмылкой произносит он. — Разве ты не взволнован и не рад тому, что наконец презентуешь изобретение?       — Ну, как сказать. Я просто стараюсь быть серьёзным. Я же не циркач, пытающийся втюхать волшебное зелье толпе.              Малый ли, большой ли совет на Вахраве — ничего не имеет силы и смысла. Это показуха для лайвахири. Все решения принимаются совещанием тех, кто действительно принимает решение. Прямо так, наживую. Дуумвиры владеют превосходящей военной мощью. Синклит владеет благословлениями богини, имеет свои вооружённые формирования для защиты территорий от удуг-улов. Промышленники (обычно главы кланов и семей, считающие себя знатью) владеют производственными мощностями, и могут иметь небольшие отряды наёмников. Все эти кахири контролируют то, что сохраняет жизнь на Вахраве.       Я непосредственно общаюсь только с первыми двумя силами. А вот дуумвиры и Синклит, принимая решения, опираются и соизмеряют всё с экономическими последствиями для своего региона. Фактически, Гретсен — это дуумвир, сумевший подмять под себя Епархии и промышленников своих территорий. Кахири не свойственна подобная централизация власти. Они уверены, что это приведёт к краху. Если система выживания в этом проклятом мире найдена и работает, то не трогай её.              — Дей, — ко мне подходит Ракшас, видимо, крайне опечаленный тем, что я не поставил его стрелком. Но ему же не нужна помощь машины! И сейчас он мой охранник.       — М?       — Я могу отбить этот выстрел, — намекает он с затаённой надеждой.       — Ты не успеешь среагировать.       — Они бьют не так быстро, как я.       — Тебе нужно научиться быть медленным, как установки, чтобы Гретсен не вычислил тебя в общем потоке выстрелов. Ты можешь контролировать слишком многие параметры, в отличие от техники. Так что тебе полезно посмотреть, как бьёт супрессор. И, Аохиджи упаси, я никогда не поставлю тебя под луч этой машины. Ты мне слишком дорог.              — Заклинания на позициях! — последний всадник возвращается к нашим палаткам. — Посторонних не наблюдается.       Вдали вспухают разноцветные, пульсирующие купола различных щитов.       Я киваю Майле Моки. Я доверяю её меткости, и управляться со «струнами» она умеет. И не первое моё изобретение тестирует именно она.        Обычно «струну» из шайе натягивают между перчаток оператора-лучника, имитируя схему настоящего лука для удобства выбора скорости, силы натяжения, направления, навеса. Хотя фантомный лук супрессора ведёт себя не как настоящий, надо хоть немного, но учиться. Автоматизировать эти параметры или законсервировать определённые режимы стрельбы я пока не решился.              Маги и лучница занимают места и надевают контактные предметы: широкие металлические браслеты защёлкиваются на запястьях саев, а Майла натягивает перчатки с металлическими кольцами, соединённые зачарованными проводами с корпусом. Желающие проверяют, что заготовка заклинания действительно стандартная, слабая. Это вызывает у меня ощущение, будто я фокусник, собирающийся наебать толпу. Но фокусники на Вахраве не особо в избытке, так что ни у кого ненужных ассоциаций не возникает.       Сай из первого ряда вставляет заготовку заклинания в приёмник, располагающийся между стержнем супрессора и выводами готовой магии на стрелка. Если автоматизировать процесс подачи и заключить множество заклинаний в длинную ленту, то это действительно будет магический «пулемёт».              — Майла, начни с первого купола, а то они немного перекрывают друг друга, кажется, — советую я.       — Бить по этому «перекрытию», если будет возможность?       — Да, попробуй. Но сообщи, бьёшь ты в изгиб бока купола или в центр. Возможен рикошет в сторону.       — Я могу устроить и пробитие, и рикошет. Что продемонстрировать, адари и адары? — теперь хитрая Майла обращается к собравшимся.       — Пробитие, — выбирает Оксен Странник. И смотрит на меня, паскуда. Так, будто думает, что предложил мне трудное испытание.       — Принято, карро, — без всякого волнения роняет Майла, поворачивается к меткам, а затем командует негромко и грозно: — Саи, приготовиться. Три последовательных длинных.              Она натягивает мало кем видимые «струны» и даёт эти три последовательные настолько быстро, что никто ничего не успевает понять.       В тот же момент грохочет, и до нас докатывается взрывная волна, резко поднявшая в воздух земляную пыль и мелкий сор. Некоторые плохо закреплённые полотна срываются с брусьев. Ветер был вызван характером одного из взорвавшихся ближних щитов.       Все, отплевавшись от листьев, принимаются смотреть в подзорные трубы. Установка разбила два купольных щита, а на третьем ушла в рикошет, на излёте заставив щит потрескивать в месте соприкосновения. Если бы там был сай, он бы выравнял его.              — Уничтожь самый дальний, — командую я.       Майла кивает, выполняя приказание. Золотисто-жёлтый купол, переливающийся на солнце, будто огромный драгоценный шар, получает раскалённую стрелу прямо в шарообразную грудь. Его ведёт в сторону, точно он театрально сражён болью выстрела, по нему идут хорошо различимые волны по поверхности. Но выстрел прошил, по крайней мере, первую стенку, а из второй вырвал больший кусок плетения на излёте. Купол рвётся, взвевая полотнища вверх, взмахивая, будто рукавами, и сходит на нет.       Следом Майла методично избавляется от трёх оставшихся щитов. Которые, между прочим, создали успешные и опытные сайники. Конечно, кто-то скажет — это всё потому, что внутри не стояло поддерживающего щит мага. А у кого хватит ума — то заметят, что скорость разрыва плетения, зависящая от приложенной силы, слишком высока, почти мгновенна, чтобы кто-либо был в состоянии остановить катастрофическое разрушение и падение. Здесь единственный выход — создавать заклинание заново. А у супрессора весьма внушительный патронташ элементарных заклинаний. Он может стрелять хоть целый день даже при ручной подаче боеприпасов.              Хотя выражения лиц у всех участников события наблюдаются разные, ни у кого точно не возникло сомнений в эффективности оружия. Его износостойкость следует определить на практике, но это уже другая история.       После идёт ещё несколько демонстраций, показывающих удовлетворительную меткость установки и небольшой разлёт конечного заклинания. К вечеру все рады отдохнуть и разъехаться по своим резиденциям или отелям в Маркуаре. Общее совещание хотят провести либо завтра, либо послезавтра, и вот думай — к добру поспешность или к добру долгие переговоры между собой. Наала, всё это время дрейфовавшая в толпе, наклоняется и шепчет о том, что все были крайне эмоциональны, а значит, как бы посреди ночи не вызвали.              ***       В Маркуаре мой отряд (меня, воинов и мастеровых) расселили в офицерских казармах рядом с особняком, который либо кто-то предоставил Танкреду, либо тот является его собственностью. Улицы города всё ещё изрядно побиты, а места с починенной кладкой или свежей древесиной сильно выделяются на фоне старинных стен домов. В Южном номе промозглая весна, ночью очень холодно. Хоть днём сильно пригревает, но холод идёт от остывших предметов и земли. Удивительно, что при этом деревья ушли в цвет, оделись листвой, трава упорно колоситься, а жители предместий начали посевную. Снег даёт много воды, и поэтому в плане земледелия этот регион куда богаче пустынных областей западного нома.              Примерно в полдень гонец приносит приглашение о сборе в ратуше на вершине скалы, и с Танкредом мы отправляемся туда вместе верхом на тарках. С нами следует часть его отряда, и часть моего.              — Дей, я не представляю, как тебе удалось создать настолько чудовищную вещь, — признаётся дуумвир. Он обеспокоен и задумчив, а тон его сдержан, будто он чего-то и правда испугался. — Будь её потенциал пониже, как все мы себе представляли на берегу, будь она более безопасной, то мы бы без следа сомнений поставили бы её на вооружение. Но это же… просто машина судного дня. Если она с такой лёгкостью пробивает тройные щиты сайник, пусть даже те и были автономны, лишены живой поддержки, то, чёрт побери... Я понимаю, что он разработан, чтобы раскалывать магию Грестена, однако…       — Ну да. Вы ничем его магию больше не возьмёте, — просто бросаю я. — Щиты на юдегах он несомненно усилит.       Сайника Жиззиэль, завёрнутый в накидку с мехом и золотой вышивкой, едет ближе всего от нас. Видимо, эту бессонную ночь Танкред советовался именно с ним. И Жиззи присоединяется к обсуждению:       — Расколоть расколем, просто не настолько минимальными средствами, как в супрессоре, вроде обычных саев и стандартных дешёвых заклинаний. Ну и важен прицел. Редкий сайника — хороший лучник. Всего в жизни не постичь.              Этот разговор даёт мне представление, какие думы и сомнения терзали всю ночь остальных лидеров, благословлённых принимать решения.              Лифт поднимает нас на вершину отвесной скалы, где возвышается замок ратуши. Один из адъютантов проводит нас в тот самый зал с камином и двумя балконами, куда в прошлый раз приглашали меня «на ковёр» дуумвиры.       Сегодня окна закрыты от пронизывающего ветерка, чуть теплится камин. Предлагается занять кресла и диванчики, в художественном беспорядке расставленные по комнате. Либо переставить их, как захочется, кому поближе к огню, кому подальше. Никакого огромного стола и секретарей с чернильницами. Видимо, так выглядит настоящее внутреннее совещание.       Мы пришли не самыми последними. Танкред почти незаметным жестом указывает, какие соседние кресла нужно нам занять.       Беглый взгляд на излучения покровов тел и душ собравшихся, даже если большая часть замаскирована, говорит мне, что почти все спали мало и нервничали сильно. Однако никто не пригубил ни расслабляющих веществ, ни спиртных настроек. У кого в руках кружки — тот попивает горячий бодрящий отвар. Все помалкивают — вероятнее всего, набираясь сил.       Когда опоздавший карро Шакур Благодарный занимает своё место, совещание начинается. Словно с кипящей кастрюли сорвали, наконец-таки, крышечку, и всё полезло вверх столбам пара и пузырями.              Глава аохиджитов Иррикис опережает остальных, заявляя с выверенным волнением и одновременно твёрдостью:       — От этого нет никакой защиты. Сперва мы уничтожим Гретсена, а потом эта штука уничтожит нас!       — Что, если этим воспользуются люди? — добавляет Уан Сиан, глава уссщеитов, прищурившись. Он был в союзе с нами в прошлом конфликте. — И завоюют нас. Против подобных заклинательномётных расчётов мы действительно не справимся, если их станет больше.       — Это обоюдоострый меч, — произносит Шакур Благодарный, глядя на меня. — И ни у кого из нас нет к нему рукояти, чтобы не отрезать себе ладони.              Мне трудно понять их опасения, мой мир отличается от их мира, я вижу совсем иную перспективу. Кто знает, брешут они или правы? Учитывая, как правители всегда алчут совершенного оружия для убийства и подавления всех и вся, их поведение выглядит неожиданным. Да, люди обязательно попробуют украсть технологию, подкупить, пролезть без мыла. Но это гипотетические события, а Гретсен Межмир — вот он, у границ.       Они опасаются слишком сильного оружия больше, чем армии Карзо-Тара. Они недооценивают этого нечеловека. Почему они думают, что смогут рассуждать о каком-то «будущем», в котором нас убьют нашим же мощным оружием? Будущего не будет, если не использовать эту мощь сейчас против текущего противника.              Или они боятся единичного усиления кого-то? Если кто-то из восьми глав или восьми дуумвиров станет слишком могущественным, то экономическая и социальная система потеряет равновесие. Пока что номы процветают. Усиление одного неизбежно приведёт к упадку другого. Кахири не поделены по странам и никогда не были, не существует паспортов и границ. Нет и не было жёсткого стратегического противостояния между номами. У нас общая государственная система и идеология, культура. У нас есть Дитхизин — общий и ничей центральный город, столица столиц. Через него ведут дела все номы до единого. Торговля гельвиконной контролируется совместно всеми номами, хотя места добычи распределены по Вахраве неравномерно. Словно воспоминания давней ужасающей войны между жителями пустошей и городами предков до сих пор не утихли, и никто не хочет повторять.              Я вспоминаю слова Тайко о том, что правители методично, в течение веков срезают слишком умные головы. Они боятся именно такого исхода, как озвучили сейчас? Создавая технологичное оружие против кахири, мы вооружаем лишённых магии людей. Значит, я жив только благодаря наличию Гретсена в этом мире? Притвориться среднячком мне не хватило ума.       Ничего бы этого не случилось, изобретай я, как прежде, машины для диагностики и лечения.              Впрочем, мне есть, что ответить и предложить в рамках своей компетенции:       — Если дело касается регулирования, я могу сделать так, чтобы нужен был подтверждающий код на использование супрессора. Либо ввести иное ограничение, вроде импринтинга вёндхо оператора-лучника. Чтобы враг не мог воспользоваться установкой при её захвате на поле боя, можно придумать много технологий защиты.       — Соглашусь, что установка не должна работать в руках воинов Карзо-Тара, — подаёт голос Эйли Половина. — Но в долгосрочной перспективе это не сработает, потому что любого привязанного оператора можно вынудить воевать за себя, шантажируя его жизнями близких или понукая пытками. Получается, оператор должен убивать себя при захвате установки, либо вызывать её самоуничтожение. Мы категорически не можем требовать подобного поведения от наших наёмников и благородных воинов. Даже если это логически оправдано.       — С точки зрения религии… — вступает Артери Фейхи-Са, глава левлитов, и его внимательно слушают. — Нельзя использовать части тел кахири, будь они отняты у ещё живого, либо взяты у уже почившего. Это кощунственно и шокирующе. Мы не можем этого допустить. Это превращает кахири в товар, обезличивает его. Одно дело — нелегальная торговля живыми рабами, которую мы осуждаем, и то они живы при этом. А другое дело использовать нечто вроде некромантии официально. А если начнётся массовое производство, сколько рук украдут мародёры и преступники? Эта установка будет нужна везде, если мы ополоумеем от жадности. Вы представляете, какой эффект это окажет на общество? Морально мы скатимся очень сильно.       Он наблюдал весь процесс, давал своих монахов, и раньше не протестовал. А теперь взял и переобулся? Видимо, прежде его заставляли поддерживать создание установки против его воли, а после демонстрации оружия он мгновенно заимел союзников.       — Солидарен, — мрачно кивает Валттери Молчаливый, глава миллуитов.       Выходит, весь Синклит придерживается этого мнения, от самых богатых до самых бедных конфессий.       Хорошо, что они не знают, каким образом работают Носители Великих духов и их каппы, начинённые сотнями погибших душ из Запретной долины. Впрочем, это решение долинного Форума, а он как государство в государстве, ни к дуумвиратами, ни к храмам отношения не имеет.              — Запрет этого вооружения можно установить после победы над Карзо-Таром, — предлагаю я. — Без модернизации и нового вооружения мы не победим, и никакого будущего, о котором мы тут рассуждаем, просто не будет. Мы можем безвозвратно уничтожить все образцы и все документы потом, я не буду против. Я понимаю, почему это необходимо.       — Синклит накладывает право вето, — веско и неожиданно объявляет Валттери, подняв руку. — Мы прекращаем финансирование проекта.              Это уже принятое решение. Ненадолго воцаряется звенящая тишина. Будут ли возражать дуумвиры?              — Однако уже сделанное мы не можем просто убрать на склад, — напоминает Танкред. — Это было бы глупо и расточительно.        — Совещатель прав, — роняет Шакур. — Установка супрессора будет использоваться в грядущем наступлении в порядке исключения. Одна единица не представляет такой уж угрозы.       — Хорошо, такой вариант нас устроит, рассудительный карро, — отвечает Валлтери. — Мы согласны.              Оксен Странник, молчавший всё время, кидает на меня выжидательный, оценивающий взгляд. Сверлит мою непроницаемую рожу. По его мнению, я должен беситься и протестовать, показывать дурной характер? Или огорчиться, что вложил столько сил и всё зарубили на корню, и сидеть, как сдутый шарик? Если бы я так себя вёл, кто бы меня сюда пустил вообще?       Нет, простите, в жизни я нахлебался столько дерьма, меня столько раз обламывали, что меня мало что удивит. Даже больше — к такому исходу я был готов. И я знаю, что будет дальше, как бы вы сейчас сладко и гуманистично не пели. Если вы хотите, чтобы Вахрава не пала, вам придётся использовать всё. До вас это рано или поздно дойдёт.              В закрытые двери зала кто-то стучит условным стуком. Шакур, состроив ещё более насупленное лицо, открывает магическую блокировку, впуская какого-то запыхавшегося слугу или гонца, по одежде не понять.              — Что случилось, раз ты прерываешь встречу? — строго спрашивает Шакур.       — По сети дек к нам только что пришло сообщение, и раз собрание касательно этого, умолчать или подождать было нельзя, — торопясь и едва переводя дыхание, рапортует кахири. Видимо, это кто-то доверенный южных карро в гражданском. — Из Ар-Асеже…       На этой фразе лица присутствующих непроизвольно меняются, я отмечаю это.       — …мастерская, в которой изготавливалась модель супрессора, сгорела до тла сегодня ночью. И прилежащие к ней помещения, станки, детали, документация, образцы - тоже. Говорят, началось с мелкого возгорания, которое легко было бы потушить, но пленный мантикор почуял запах дыма, взбесился, порвал цепи и сбежал. Разворотил здания, ворота, раздул пламя, отчего пожару удалось сильно и неконтролируемо распространится. Ничего не удалось спасти. Все, в том числе аохиджиты, боялись приблизиться к горящим постройкам не только из-за огня, а потому что боялись мантикора.              Не самое ожидаемое и приятное известие. Почему не радостные лица, хочется мне едко осведомиться. Странно, разве вы не хотели избавиться от кощунственной технологии?       Вероятно, все ждут слово от меня. От кого ещё?              — Мда, — вздыхаю я. В такой ситуации уже ничего не поделать, кто бы ни находился на моём месте. — Стоило мне уехать. Должно быть, многие из вас довольны.       — Мы не имеем к этому отношения, если вы на то намекаете, — жёстко выговаривает Валттери, сурово сдвинув брови.       — Очевидно, что не имеете, ведь нет смысла уничтожать столько полезных вещей, — успокаиваю я его. Хотя ткнул сознательно. — Катастрофы случаются, как и пожары на производстве. Нужно мыслить позитивно: зато ваши желание сбылись, «пулемётный расчёт» мы больше сделать не сможем.              Никто не может упрекнуть меня в уравновешенных, но так и сочащихся отборным ядом словах. Чтобы показать тупость и недальновидность противника, надо иногда побыть жертвой.              ***       Вечером этого же дня Танкред приглашает меня в свой особняк на ужин. «Без подтекста», — как он уточняет на всякий случай. Повар из местных, и готовит на стол блюда Южного нома. Так как я видел только простые блюда, когда находился в Маркуаре проездом, то многие изысканные мне в новинку. А, стало быть, нужно попробовать, раз мой организм теперь способен принимать любую пищу, а не только диетическую варёнку.       Гретсен бы спросил легкомысленно: «А какие вкусные блюда ты пробовал на этой неделе?» На самом деле вполне серьёзно имея в виду, в порядке ли моё тело и действительно ли я хорошо чувствую снова вкус.              — Многие тебя опасаются и не зря, — молвит Танкред, когда мы начинаем трапезу наедине, с включённой магической завесой от лишних ушей.       — Вредительских работ не провожу, так что их мотивации не понимаю, — отрезаю я без сомнений. — Однако приму сказанное за комплимент, правда, не знаю, сомнительный ли. А ты меня боишься?       — Нет, — чёрные губы карро вздрагивают как будто в непроизвольной улыбке или попытке оскалиться. Его насмешил мой вопрос. — Я очень давно тебя знаю. Ты кахири довольно благородных устремлений, а это не всегда совпадает с намерениями других.       — Благородных? — я разрешаю себе удивиться.       — Я никому не сказал о случае с твоим сай-ташем во время конфликта с наёмниками Артери. И о «бесконечной» магии, которую он продемонстрировал.              Конечно же, он заметил и сделал выводы. Было бы глупо ожидать иного исхода.              — Льену передают и шайе тоже? — продолжает он, позабыв про еду и старательно глядя на меня. — Тогда, выходит, что твоя установка может и не менять отработанных саев. Достаточно всего одного сая, и ты напитаешь его силой сайники. Даже если установка будет окружена, то продолжит стрелять без замены, лишь с магом и оператором, пока те не погибнут. Супрессор ещё эффективнее и опаснее, чем предполагают члены совета. Перераспределение по вендхо я видел: реакций и мыслей, откликов, расчётов, направлений. Если с помощью льену перераспределяется магия всего войска между собой, чтобы компенсировать убыли — это нормально. А вот если магия берётся бесконечно из какого-то неисчерпаемого источника… — его голос становится предельно, арктически серьёзным, до мурашек на загривке. — …то это уже проблема. Проблема уровня Гретсена Межмира.              Я не могу определить — он правда что-то знает о глазах Вархавы? Подозревает реально, что это не перекачка энергии от одного кахири к другому? Или это лишь блеф? Кто вообще способен поверить в питающий источник? Кому вообще придёт в голову, что древние артефакты будут так работать во мне? Ведь в телах Восьми Великих монахов они так себя не вели. Они дали благословения и власть над компонентами Вахравы. Одно очевидно, что сама Вахрава использовала Архей как источник энергии. Как и я сейчас. Но себе на пользу я его обратить не в состоянии, только отдать другим. Было ли так же с Вахравой?              Я не показываю Танкреду своего напряжения и беспокойства — по крайней мере, надеюсь. Вряд ли я способен от него такое скрыть. Хотя он привык, что от его угроз кахири пугаются, даже если невиновны.              Не став требовать от меня никаких ответов, а лишь уведомив о своём знании, Танкред вдруг расслабляется и откидывается на спинку кресла, расплываясь в подначивающей улыбке:       — Но серьёзно, Дей, — пожар и развал из-за мантикора? Невидимого монстра, которого видят только шемы своими щупами? Как раз, когда мои шемы тут со мной, в Маркуаре?       Ох уж эти непрозрачные намёки. Он слишком умён для такого увальня. И я защищаюсь неистребимой логикой, чтобы сбить его с толку:       — А вы вместо того, чтобы обвинять меня, не подумали об единственной стороне, которой выгодно уничтожение установки? Это Гретсен Межмир.       Ухмылка дуумвира резко пропадает.       — Я не раз и не два обнаруживал шпионов, — неумолимо продолжаю я. — Их посылает Уль Шискен, хозяин тени Карзо-Тарских территорий. Один пытался даже пробраться в мой гарем. Он уже мёртв.       Танкред мрачно отпивает своей горячей настойки.       — Но отставим в сторону ситуацию с пожаром, — решаю я немного отступить. Танкред точно разозлится моей откровенной лжи ему в лицо. Но он вовсе не сердился предположению о том, что я всё подстроил. Так не будем дёргать глагира за глазки. — Подумайте, сколько раз мне проигрывал Гретсен? Один, два, три, четыре, — я методично загибаю пальцы по числу городов, и один оставляю согнутым на половинку. — И пять, если учесть осеннее наступление тридцать седьмого. Неужели вы думаете, что при такой технической поддержке я продолжу побеждать? Вот в чём соль. Вот что меня волнует, карро. Я пытаюсь нас всех спасти.              Мои слова вызывают у карро нечто вроде прилива меланхолии или ностальгии — такой у него становится грустноватый взгляд. Он вздыхает и признаётся:       — Знаешь, какие надписи проявляются на стенах арены Вахравы, когда внутри находятся кандидаты? Я всю ночь смотрел на них. Там слова, формулы, постулаты о пределе суммы технологий, который может выдержать на себе богиня. Либо технология, либо кахири. Соотношение. Слова о балансе и срезании голов. Вот почему тормозится прогресс и распространение техники: чтобы сохранить достаточное поголовье кахири. Продвинутая техника возможна только при уменьшении населения. Но тогда нас сожрут удуг-улы.              Я не знал этого и выгляжу изумлённым. Он доверяет мне такую важную тайну?              — Я уже пообещал, что уничтожу орудия, которые изобрёл, — негромко напоминаю ему. — Даже без этих знаний.       — Тот, кто становится дуумвиром, обязан следит за балансом тяжести, что ляжет на плечи нашей богини. Когда ты увидишь стены арены, то всё поймёшь сам. С твоим складом ума ты прекрасно расшифруешь и интерпретируешь эти бесчисленные формулы и знаки. Возможно, лучше, чем понял кто-либо из нас.       «Когда». Не «если».       — Почему я не могу посмотреть на них просто так?       Карро качает головой.       — Они просто так не покажутся. Только тому, кто стал дуумвиром.              ***       Тигфос, столица Тагу-Энела Озёрного края, территория Карзо-Тара, начало весны 4040 года от прихода Вахравы.              Над огромным озером догорает закат. В розовой воде отражаются многочисленные плавучие домики разводчиков донных раков и пресноводных улиток. Узкие ломаные линии мостков ведут к берегам, почти скрытые под бликующей поверхностью.       Гретсен достаёт передатчик из резного камня, ставит заглушку на один конкретный вид связи. Он не сможет прерваться сегодня вечером. Если будет сообщение, то о какой-нибудь аварии или атаке.       Красивые пейзажи открываются с новой крепостной башни из крепкого камня, всего лишь одной из десятка новых прочных укреплений Тигфоса. Неразвитого центра такого же неразвитого округа, где одни игольчатые деревья да водно-болотные угодья. И ничего более. Пришлось прокладывать даже дороги. Если придётся по ним отступать, то такой роскоши противнику Гретсен не оставит — безжалостно взорвёт, и любая погоня или наступление армии захлебнётся. За это время можно будет очень хорошо подготовиться и перегруппироваться.       Настало то время, когда приходится придумывать план не только на случай победы, но и на случай поражения.              Здание ратуши тоже отстроено из камня. Местные жители были уверены, что он тут же ухнет в пропитанный водою грунт по самую крышу от собственной тяжести. Надо просто знать, как строить, и уметь строить. Среди юдегов не было специалистов по этой части, лишь потомки военных. Максимум, что они знали — основы фортификации.       Пришлось напрячься и использоваться собственные знания.       Он не собирается оборонять какую-то деревню с тремя сараями и покосившимся деревянным забором. Только позориться перед войсками Наксатры.              Все его Руки и Тень Муйпайни, Уль Шискен, собрались в ратуше для обсуждения весенней диспозиции. И не просто обсуждения, а уже окончательного принятия.       То, что в последнее время армия Карзо-Тара потерпела серию весьма болезненных поражений, вовсе не убавило веры юдегов в него. Может, теперь они поняли, что он не всемогущ, но делает всё, что в его силах, и сдаваться не намерен.              На чистом полу самого большого зала в ратуше развёрнуты проекционные магические карты, записанные на керамические диски. В полумраке, озаряемый лишь их призрачным разноцветным сиянием, Гретсен указывает на цель:       — От Тегу-Энела мы двинем разведывательные войска к тому крошечному пограничному городку, где было подписано мирное соглашение.       — Мы не собираемся трогать Иннемский округ и долину Айванна? — осведомляется Илмари, сегодня в гражданском, не в доспехах предков. — Они слабо защищены.       — Мало населены и никому не нужны, — сухо заканчивает за него фразу Межмир. — Нет. Нам туда не надо. Я не хочу иметь дела с Иннемскими лесами. И никто не хочет.       — А могу я спросить о том кахири, Налла-паме? — внезапно выступает Котори, части доспехов так и не снявший. Обычно он редко высказывался, но был менее осторожен и более честен, чем остальные. Он явно озвучил то, о чём думали и что обсуждали многие.       — Вы пытаетесь склонить его на свою сторону? — уточняет Котори. — То, что он поддерживает контакт, указывает, что это вполне возможно, так ведь? Иначе он бы категорически отказался. Кахири — наёмники одной нации. Для них не позорно менять стороны и перенаниматься, потому что везде и так свои. Но мы часто считаемся людскими формированиями… значит, не совсем свои.       — Это умный ход, — прищуривается Уль Шискен, между делом грызя прутик тарочьей сушёной жилы. — В тот момент, когда та сторона потеряет его, она потеряет всё преимущество.       — Он больше похож на вас, чем на обычного кахири, — замечает Джаньян, стоящая у стены.              Значит, уже сами всё обсудили и к логическому выводу пришли. Технически, вопрос снят.              — Не стоит думать, что кахири не способны на стремительные изобретения в случае опасности, — предупреждает Гретсен. — Я не раз видел, как подобное происходило с другими расами. Если для изобретения есть экономическая и технологическая база, то почему нет? Если дать способному дорогу и своё конструкторское бюро, поверьте, результат будет.       — У него есть конструкторское бюро? — удивляется Джаньян.       — И уже не одно. И не одна технологическая линия, — отвечает Гретсен. — Адар Шискен подтвердит. У кахири появляется организованная, централизованная военная промышленность, как и у нас.              Гретсен возвращается к карте, корректирует заклинание так, чтобы увеличить нужное место в масштабе. Качество картинки страдает, он раздражённо цыкает зубом.       — Почему я выбрал именно эту точку? — говорит он. — Я предполагаю, что силы Наксатры будут направлены на Тэгу-Энел, Озёрный край, где мы сейчас. А на втором фронте, у Анахэля Хвойного, будут войска одного из дуумвиров юга вместе со смешанными легионами от западного нома и северного.       — Где будут легионы Восточного нома? — спрашивает Илмари, а по глазам видно, что и сам догадывается. — Те, что не Наксатра? Они союз не разрывали.       — Войска Танкреда выждут и атакуют Рыбный край, Тхрин-Куок, когда мы увязнем на двух фронтах. Так что силы мы должны будем распределить соответствующе. Они думают, что та область никак не укреплена. И ведь с их стороны территория и правда не укреплена, пути снабжения слабые. Долго они там стоять не смогут. Они рассчитывают на неожиданную атаку, чтобы быстро перейти в области, где есть в достатке еда, кров и вода.       — Нам может не хватить войск, чтобы оборонить три региона сразу, — замечает Илмари. — Противник превосходит нас числом. Тем более, теперь мы не можем использовать баллоны с энергией.       — Сможем. Я не знаю, каким оружием они добились эффекта полной разрядки, однако, она не была полной. Баллоны у дальней стены Маркуаре сохранили в себе топливо. У их оружия есть радиус воздействия. Значит, нам нужно бить совсем уж издалека. Во время первых битв я протестирую модели корпусной защиты. И можно ли будет использовать энергетические трубопроводы, расположив танкеры за пределами радиуса разряжения.       — А что на счёт их бронебойного рыцаря? — непроизвольно хмурится Котори. Прилетело от «рыцаря» практически по всем юдегам ударных отрядов, но вот конкретно Котори очень не любит получать раны. После того, как его разрезало на отдельные куски в одном из первых сражений, он не хочет снова переживать подобный ужас. — Конечно, он у них всего один, но крови изрядно подпортил всем. Его атаки вы можете отражать лишь лично. Его нужно уничтожить.       — Весной нас встретит не один такой стрелок, а множество, — огорчает всех Межмир без всякой жалости. — Это «множество» будет немного послабее оригинала. Если это будут установки или машины, то также они будут менее мобильными.       — Щиты потребуют слишком много магии, чтобы защититься от такого выстрела, — мрачнеет седая Рейнджи. — Мы и так увешаны с ног до головы, как бы это не помешало однажды нам уходить в ускорение.       — Во-первых, выстрелы, выпущенные подражателями, куда легче отбить или отклонить с траектории. Во-вторых, эти снайперы будут только в направлении фронта, где работает Наксатра. И самый главный существенный минус этих снайперов: он стреляет только потому, что ему всем войском выстраивают коридор, чтобы он не прошил своих. Он стреляет не по навесу. А коридор выстраивается посредством управления вёндхо. Эффективность этих стрелков будет крайне невысока на других направлениях, они не смогут прицелиться по юдегам — значит, там их не будут использовать. Вся сложность будет лишь на фронте с Наксатрой. Как победить? Устроить рассинхрон в их ментальной связи. Так, чтобы они не смогли обеспечить коридор выстрела по юдегам.              Руки его ударных отрядов кивают. Этот упомянутый рассинхрон — задача на плечах их повелителя.              — Новые серии дек разработаны, адар президент, — напоминает Илмари. — Установки подавления и шума для вражеских дек проверены. Сколько бы они не меняли пароли, у них просто не будет связи.       — Да, с обычными войсками мы справимся, — вздыхает Гретсен, резюмируя. — Но у Наксатры связь через вёндхо. Надо ударить в центр этой связи, и у них начнутся проблемы. Вывод довольно прост. Задачи по Озёрному краю: удерживать позиции перед Наксатрой, тестировать свои нововведения и смотреть, что придумали нового они. Задачи по Хвойному краю: перейти в наступление у Мариоки, убить или захватить дуумвира. По Рыбному краю: там будет расположены дивизии, которые приписаны к Гринслее. В случае неудачи и потери округов, у нас будут резервы, чтобы защитить Гринслею и окопаться в ней.       — Господин президент… — неуверенно произносит Рейнджи, откашлявшись. — Разве в случае такого катастрофического отступления мы не должны использовать, кхм… Использовать настоящие резервы? Если их пробудить, то мы одержим победу над кем угодно.       — Ещё рано, Рейнджи, — успокаивает её повелитель Карзо-Тара. — Мой план гораздо более дальновиден, чем вы способны себе вообразить. И сейчас раскрывать все козыри нерационально. Будьте уверены, когда придёт время, я их разбужу. Мне не хватает лишь одного компонента для стратегии. Если его не заполучить, есть вероятность увязнуть в длительной войне даже с проснувшимися резервами. А с ним — я без особого труда захвачу всю Вахраву, даже если в моих руках снова останется лишь юдежий лес и Прикарзотар. Для меня нет ничего невозможного. Но… кто знает, вдруг в этом году нам снова будет сопутствовать удача и лёгкие победы? Мы много чего для этого сделали. Уже не в первый раз мы их превосходим. И то, что они изобретут за эту зиму — для меня очевидно. Больше никогда не будет так, как с Маркуаре Белостенным. Их успех был случаен.