Ведь нет защитников тебе

      ***       Маркуаре Белостенный, столица Южного нома, Первоцветень 4040 года от прихода Вахравы              По Вахраве уже давно ходят песни, написанные Морисом и Нельг. Пожалуй, длинным балладам и чему попроще удалось добраться до самых дальних и позабытых её уголков. Все отличали узнаваемый почерк и было абсолютно ясно общее авторство этих песен, однако никто в глаза не видел авторов. Даже если Морис и Нельг сами исполняли впервые то, что написали, не находилось никого, кто поверил бы, что именно они и есть источник этого таланта. Они казались слишком молоды, слишком просты, слишком необразованны. Возможно, даже слишком «бандиты»… Ведь такое могут написать только умудрённые жизнью профессора консерваторий. Подсказка: нет. Те как раз не могут уже совсем ничего…       Но после того, как их души и разумы поселились в телах куда более взрослых и основательных гиен, они решили, что теперь в их объявление поверят. И они выбрали очень странное время и место для этого. А, может, наоборот, наиболее удачное — ведь они в этом разбираются лучше меня.              Место — изрядно покоцаный сражениями Маркуаре Белостенный, куда стеклись объединённые войска со всего континента, где должна пройти финальная подготовка тактики и распределение для весеннего наступления 4040 года. И пока страдающая столица изнывала от наплыва военных и была обложена военными лагерями и обозами со всех сторон, они объявили выступление тех самых авторов «деревушечки», с новыми сочинениями.       Будучи занят по уши делами с экипажем супрессора и его оснащением, с распределением новых членов Наксатры, я никогда не слышал их новых песен и не знал, написали ли они что-то вообще. Но, очевидно, написали, и изрядно. Я, к сожалению, понимаю, какой спектр опыта вдохновил их на этот поток мыслей и эмоций, которые иначе и выразить нельзя.       Это ведь будет не только повествование о том, что они пережили. Я предполагаю, они не будут говорить об этом прямо. Это будет, наверное, о другом. О том, как после этого изменились они, и соразмерно — мир вокруг них. Каждая существующая деталь, все настоящее и будущее.       Нельг даже заказала и купила себе на Хайклоу деревянно-полимерную колёсную лиру. И я с холодком понимаю, откуда она приблизительно знает, как на ней играть и так быстро освоила. Это физические автоматические навыки предыдущего владельца тела.              Иногда мне кажется, что они возненавидят меня по какой-то неведомой мне причине. Я ведь никогда в жизни не делал что-то так, как нужно или правильно.              Нирункаган и прочие адъютанты бегают, как сумасшедшие, коменданты и снабженцы, кладовщики, купцы и писари рвут на себе мех и чешую. Это объединённое наступление должно стать самым масштабным за всю обозримую современниками историю Вахравы. Организовать его и не ёбнуться до начала боёв — большая задача. И я вообще не в курсе заранее, как, где и каким образом Морис и Нельг собираются выступать. Они вынуждены всё делать самостоятельно, и я предполагаю, что с трудностями они сталкиваются, но не обращаются ко мне, потому что я занят по рукам и ногам.              И я спрашиваю немного виновато и (совершенно очевидно) запоздало, когда только внезапно вспоминаю об этом за завтраком:       — Могу я чем-нибудь помочь?       Они не выглядят так, будто у них чего-то не складывается. И не похоже, что они боятся, что что-то пойдёт не так. Предвкушают безо всякой опаски и нервов, будто знают что-то, неведомое остальным.       — Да нет, всё порядке, — отвечает Морис в какой-то мере беспечно. — Тебе нужно только прийти. Но если ты настаиваешь… — он чуть суживает лукавые глаза. — …то возьми Лалуту с собой. Она ведь, как и мы, твоя сестра, только старшая.       Я не стану отказывать им из упрямства. Если они говорят, что нужно так поступить, я поверю.       — Так и сделаю.       — Билетов не было и нет. Это на малой Цветочной городской площади.              ***       Они не продавали билеты, потому что: во-первых, мало кто захочет их купить, весной ни у кого денег нет, за зиму проели. Во-вторых, с выручки подобного рода вроде как нужно платить налоги. А с пожертвований и милостыни они не платятся. Было бы странно, если бы казначеи гонялись за нищими… Вероятно, я не понимаю каких-то тонкостей и юридических обстоятельств, но для того у нас и есть Нельг, которая держит по этому ветру нос. Надо попросить её позже проверить счетовые бумаги секретного завода, который на севере блюдёт Шууле Тихий Холм. Естественно, документы приходят в зашифрованном виде с курьерами. В данном случае всё привезёт лично Персик.       И новый, доработанный супрессор он привезёт.       Мало кто из комиссии, видевшей презентацию установки, вообще обратил внимание на то, что был один прототип и одна рабочая модель. И уж конечно никому не пришло в голову, что им показали именно более простую версию. Кто в своём уме будет преуменьшать собственные достижения?              Я подумал о том, что, наверное, в фактически военное время Морису и Нельг надо было заручиться разрешением от градоначальника. По меньшей мере. На подобном мероприятии ведь, очевидно, будет выгодно торговать алкоголем, и им будут торговать даже при запрете, так что обязательно кто-то кого-то за хвост и жопу укусит. А так как нельзя за потасовку сделать ответственным хозяина конкретного заведения, то прилетит по шапке тому, кто разрешил. Или они даже не спрашивали ни у кого, а просто объявили? И их никто не нашёл и не сделал внушение, как любым другим зазнавшимся безымянным личностям?       А потом внезапно вспоминаю, даже как-то недоверчиво осознаю: ведь времена нашего бродяжничества прошли. Прошли же? И наверняка все не просто разрешили, а скорее побоялись запрещать что-то тем членам Наксатры, что так близко назначены к Бала Ахадге. Вряд ли он не знает то, чем они заняты… А ему дорогу лучше не переходить.       И правильно подумали. Сэкономили много времени и себе, и мне.              Откуда Морис и Нельг знают, что подействует и что понравится кахири? Что исполнять и в каком порядке? Если бы они знали, ничего бы у них не получилось. Специально никогда не получается. Они действую на чистом наитии, пишут и презентуют песни так, как сами того захотят, стремясь понравится, может быть, лишь самим себе. Но несомненно то, что никому не удавалось раньше запихнуть столь большое, как целые явления современности, в столь малое, как несколько строчек текста и нот. Им пришлось звучать не так, как остальные. И говорить иначе.              Лалута без лишних вопросов следует за мной, когда я зову её послушать их игру.       Чтобы было лучше слышно, они установили заклинания звуковых отражателей на некоторых домах, окружающих площадь. Она, конечно, не очень большая, да и зачем им больше? Тем более, именно на этой площади в центре стоит старый деревянный помост для различных объявлений и, по совместительству, выступлений. И казней.       В ясный день весны, слишком холодный для лета и слишком жаркий для остатков льда в тени, когда солнце ещё не закатилось за горизонт, но большинство кахири закончили дневные работы, они начинают. И я почему-то не чувствую особого волнения по льену. Скорее нечто вроде… вызова.       Не сказать, что здесь яблоку негде упасть, но слушателей действительно собирается немало. Чему, между прочем, способствуют оживившиеся торговцы с переносными прилавками, предлагающие на разлив настойки и на кусь еду. Народ, состоящий в основном из весьма крепких военных кахири, непрестанно перемещается между лотками с напитками и закусками, от компании к компании. Лалута держит меня за руку, чтобы кого-либо из нас не унесло от стены в сторону чьим-нибудь здоровенным плечом.              — Они переживают свой звёздный час, — с небольшой улыбкой говорит Лалута, испытывая за них тихую радость. — Как и ты.       — Так себе у меня расцвет, — мне приходится решительно опровергнуть это сомнительное заявление. — У меня по-прежнему всё болит и не работает нормально.       — А моя золотая пора наступит тогда, когда война закончится, и я смогу осесть, — признаётся она. — Если бы моя душа случайно не сохранила воспоминания иных времён, то разве встретились бы мы? Запомнил бы меня лоа Гриниас, рассказал бы тебе? Да так, что ты захотел отыскать меня среди тысячи тысяч других.       — Нашу жизнь и привязанности определяют случайности, и ничего более. Это и утешает, и вызывает тревогу.       — Совсем недавно ты хотел жить мирно, без тревог, и больше не подходить к полям сражений. Что же заставило тебя выйти из деревни? Это ведь не долг перед отечеством. Танкред не смог бы тебя вытащить даже за шкирку, ты бы притворился ветошью. А вот если тебя что-то заинтригует, то это выдернуть способно. Что за загадку ты нашёл, когда безвылазно сидел в деревне?       Естественно, я ей не отвечаю.              Раздаются отдалённые звуки знакомых мне инструментов, а разговоры и шумные брожения в толпе немного затихают. Многие головы обращаются к центру площади, уши асинхронно и резко шевелятся на макушках, чтобы лучше уловить звук, подчас лучше отражающийся от дальних стен, чем слышный с помоста.       Нельг и Морис первым делом исполняют то, что все бы желали услышать, избегая песен, слишком дерзко высмеивающих непутёвых и жадных ташей. И постепенно в выступление прокрадываются новые произведения, неизвестные мне.              И их содержание… Такое простое? Описывает совершенно небольшой отрезок событий и чувств. О том, например, как герой песни обращается к девушке, называя её по имени, прося дать ему шанс и поехать с ним танцевать, и что допляшут они до самой луны этой звенящей ночью.       Не в девушке дело и не в легкомысленном событии.       Там есть то, чего я не слышал ранее — ярость. И не к этой хади…       Скрытое за строками, но для большинства подспудно очевидное. Кто может так петь? Только тот, кто пережил смерть. Вернулся из её крепких объятий — и это понимает каждый, кто бывал в тяжёлых боях.              Это не о словах. И даже не об аранжировке, не о диковинном голосе с необычной манерой исполнения, выдающим рычанием и чистыми нотами на контрасте невероятные эмоции. Это всё о том, с какой яростью он… словно не собирался никому отдавать ни одно из мгновений, данных ему свободой, случаем, самой жизнью, самыми простыми или обыденными, или приятными элементами жизни.       О том, чтобы жить эту жизнь со всем пониманием, нужна злость, а не смелость. Ведь он знает, что всё вокруг, одушевлённое или нет, стремиться испортить и оборвать любую радость. Это гнев на тех, кто попытается всё прекрасное отнять. Это рычание, обрамляющие радостные, счастливые слова и моменты — это сила, зазвучавшая там, где прежде была наивность или даже невинность…              Я думал, что публике такое не понравится, ведь подобное исполняют в каждом кабаке. Но они вдвоём привнесли туда что-то, что нельзя ни потрогать руками, ни объяснить. И мне странно, что я это как-то понимаю. Потому ли, что понимаю они? Или я всё-таки как-то развился в этой далёкой от меня области?              Истории, которые они рассказываю, никогда не случайны. На Вахраве много скальдов, и лишь успешное попадание в необъяснимый сиюминутный резонанс позволяет кому-то остаться узнанным.              И ведь правда. Тело — лишь инструмент, повозка для разума. И боги выдают их наугад. Но как же часто тело становится отображением того, что мы есть внутри! Я знаю, что Морис и Нельг, как и любой другой на их месте, горюют по утерянному. Поэтому, словно злясь на судьбу, они используют данное второй раз, не родное, не подходящее — так, как им необходимо. Ведь единственное, что они ультимативное и единственно непререкаемо потребуют от тела — возможность творить, петь и играть. И они поют, словно доказывая сами себе, что ничего по сути не изменилось. Лицо — это не они. Они — это их песни и баллады.              Также они на радость публике исполняют самую матерную (и, соответственно, смешную) из всех возможных песен, от которой отдаёт глубинами Ар-Асежских преступных дел и самой что ни на есть разнуздалой портовой беднотой. Конечно же, сей шедевр тоже собственного сочинения. Лалута делает вид, будто не она научила их этим выражениям. Впрочем, что–то подсказывает мне, что тут постаралась и Майла. И, наверное, я.       Они поют о многом, и о грустном тоже, и старое, и новое, но это вовсе не всё, что Морис и Нельг собрались сегодня сказать.       В конце они припечатывают самым страшным, точно пудовым камнем, сорвавшемся с вершины гор. Они рассказывают о том, как на самом деле была отвоёвана обратно Мариока Синеглазая, о трёх подлых, глупых и самодовольных генералах, укравших победу у Наксатры. О том, кто создал прибор, а кто пробрался шпионом внутрь города, рискуя жизнью. Они не называли имён, лишь иногда принадлежность к племени.       И чем это всё закончилось. Мгновенным устранением того, кто эту победу обеспечил.       Они поют так, будто я — святой, нахрен, мученик.       Становится стыдно. А на площади стоит полная тишина, пока они поют. Переговариваться все начинают лишь в промежутке, припоминая имена. И ещё более гробовая тишина обрушивается, потому что затем, гайварово семя, они рассказывают о застенках Гретсена…       О том, что из себя представлял завод в Чёрном квадранте Муйпайни, о зверствах шискенов, об ужасах — и всё это в художественном смысле. И называли они это — «кахирская мясорубка». И что в деках воинов Карзо-тара вместо шайе в прямом смысле течёт кровь, души и слёзы невинных жителей Вахравы.       Что это уже не междоусобная война, а вопрос о том, кто кого быстрее истребит. И что долг каждого — безжалостно вырезать под корень всех, кто осмелился на такое непостижимое преступление, нарушающее законы земли и небес, законы кахири и богов. И обязательно освободить эти тёмные регионы от гнёта зловещего, циничного, отвратительного мага, пришедшего на наши земли.              И я вижу, как от ненависти раскаляются все вёндхо вокруг практически единой стеной, как наливаются золотым перламутром готовности и силы биотоки. Все покинут это выступление оглушённые, обескураженные, с подрагивающими конечностями и совершенно иные, чем были до.       Теперь не страх они испытывают перед юдегами, не долг, подкреплённой выплатами, заставит их идти на поле боя. А нечто совершенно немыслимое, вызвавшее, возможно, эмоции похуже ненависти. Теперь у них есть настоящая причина сражаться, совершенно отличная от всех прочих случаев. И та же причина появится не только у тех, кто считает себя военными… Потому что есть долги, которые обязан оплачивать каждый. И никому не остаться в стороне. Ни один завоёванный город больше не сможет склонить головы, полагая, что просто меняет шило одного правителя на мыло другого.       Такими темпами война наёмников между регионами скоро станет гражданской.       Как Карзо-Тар примется оправдываться? Как гасить волнения?       Впрочем… ему не придётся.              Вот будет забавно, если моим самым главным оружием будет не «бесконечная» магия, не заклинательномётные установки с супрессором, а именно Морис и Нельг с их разрушительными песнями, которые никого не оставляют равнодушными.       Я тоже прекрасно знаю, что такое ненависть и расплата. А также я знаю, что никак невозможно победить этого жуткого Карзо-Тарского мага силой.              Победа будет иной.              ***       Видимо, в принципе невозможно вылечиться до конца. Я думал, что всё уже в порядке, но болезнь так не работает. За временным улучшением следует временное ухудшение, и этих периодов ни предсказать, ни избежать. Блуждающая боль прокрадывается в кости, простреливая нерегулярной пульсацией. Заставляет ныть мышцы от обычной ежедневной разминки, которую я делал уже тысячи раз. И неприятные приключения с кишками, когда они внезапно распознают еду, которую я вроде заново уже научился есть, как несъедобную. Я благодарю Аохиджи, что не происходит самого страшного для меня –сильных головных болей. Если бы такие приступы были сейчас, то я становился бы нефункциональными и беспомощным на их время. А ведь это последствие очень вероятно, как беспокойно утверждает Лалута. Однако если я и чувствую боль в голове, то она несильная и легко снимается мазями или несложными отварами.       Голова выдаёт мне приключения другого толка. Иногда становится трудно контролировать инверсионные талслу, безо всяких предпосылок или видимых на то причин. И иногда случаются лингвистические откаты, когда я внезапно забываю какой-то язык и не отдаю себе в этом отчёта. Или начинаю говорить со странным акцентом, будто у меня в памяти произношение из одного языка заменяется другим.              Все эти отклонения Лалута Ерден тщательно записывает в книжечку. Хочется верить, найдёт зависимости или ухудшения, или улучшения — но пока ничего. Это просто картина существующей реальности не вполне здорового тела. И регулярные медосмотры на дочери Эггерта. Все сканирования сохраняются, а я туда смотреть не хочу, целиком полагаясь на Лалуту и её оценку.              — Нервная система восстанавливается дольше всего, — говорит она после очередного осмотра в комнате на военном складе, где размещено и временно подключено оборудование. — Объективно прошло мало времени… Я даже не знаю, как ты можешь участвовать во всех этих боях.       — Я ведь уже говорил, что объединение в сеть Наксатры даёт мне необычный прилив сил. Я не испытываю сомнений в том, что это нечто сродни энергетическому вампиризму. Ненамеренному, — на всякий случай уточняю я.       — Теперь ты, как я, — обнажает она зубы без улыбки, разваливаясь на подушках и давая отдых спине. Дочь Эггерта заставляет врача долго стоять в одной позе. — Нельзя тебе алкоголь принимать и всякую химию вне боя. Слава Вахраве, крупные битвы, требующие твоей полномасштабной координации — единичны.       — Считай, я заменил химию на кровь, но пью я её не для удовольствия, конечно. Удовольствие есть, но это одновременно несколько неприятные, противоестественные ощущения. Будто мне не принадлежащие. Это вообще когда-нибудь закончится, Лалута? Или я обречён всю жизнь на этом жить? Как перестаю принимать или даже делаю перерыв — состояние резко ухудшается. Я живу за чужой счёт.       — Некоторые всю жизнь живут на таблетках, — небрежно напоминает она. — У них тоже самое: некое вещество извне помогает не откинуть копыта. Что теперь, помирать от этого факта?       — Я попробовал только кровь, Лалута. А что будет, если я попробую что-то иное? — высказываю я свои подспудные страхи.       Она замирает на мгновение в сосредоточении. Даже кисть застыла на половине жеста. Прекрасно поняла, о чём я. Об удуг-ульской природе, что каким-то образом либо проявилась, либо пристала ко мне, будто проклятие.       — Сперму уже использовал? — едко бросает она, отмирая. — Попробуй лизнуть.       — Великие восемь… — закатываю глаза.       Такие вот у неё шуточки, когда я загоняюсь.       Все мои опасения и яйца выеденного не стоят — вот что это значит. По крайней мере, она пытается тщетно доказать мне это, используя самые грубые обобщения. Хотя в глубине души было бы опрометчиво и ненатурально не опасаться природы неизвестного изменения. Оно не потревожит только дурака.              Бывают ужасающе несчастные времена, когда на грани голодной смерти кахири вынуждены есть других кахири, но в деле участвует только телесная плоть, насколько мне известно. Я же из крови поглощаю нечто большее. Мне остаётся предположить, что глаза Вахравы что-то изменили во мне, чтобы получать необходимые им энергии, используя меня в качестве поглотителя или передатчика. Это возможно предположить хотя бы потому, что давным-давно Глаза Вахравы дали монахам силу взаимодействовать с компонентами богини. И эти изменения по сей день вносятся с помощью татуировок и ритуалов.       Абсолютно точно, что при поглощении плоти живых другие кахири не испытывают похожие моим ощущения.              — А что по мозгу? — спрашиваю я.       Она привстаёт, чтобы дотянуться до своих заметок по процедуре, сверяется с ними и отвечает:       — Зоны нейронной активности расползаются. Но эти зоны не вполне соответствуют тем зонам, что есть у людей или кахири, ни по форме, ни по расположению. Видимо, мозг перераспределял зоны по мере отмирания, как бы эвакуируя их. И по мере восстановления тоже случайно перезаписывал зоны, так как восстановление было и остаётся очаговым. Активные зоны растут и, кажется, немного перераспределяются для наилучшего взаимодействия, устраивают мосты между собой. Нейронная ткань вытесняет… что бы это ни было. Пожалуй, ни одно живое существо так не умеет.       — Может быть и умеет, Лалута. Скорее всего, просто никто не был достаточно долго жив, чтобы продемонстрировать подобное восстановление. А если и выживал, то не существовало прибора, что мог бы отметить эти изменения. Дочери Эггерта изобретены совсем недавно, откуда взяться базе? Вся моя генетика, за исключения фенотипа, должна быть впихнута в гены остальных кахири. Меня с праматерями копировали с одной болванки.       Не очень она довольна слышать, когда я так говорю о себе. Сразу лицо как будто изнутри морщится, точно сушёная ножка каппи, потому что чувства есть, а физиономию она старается держать.       Жаловаться — так до конца. Добавляю:       — Меня несказанно бесит ещё кое-что: если рост моего тела остановился, череп больше не вырастет, и мозгу больше некуда расти. Только уплотнять клетки и усложнять структуры. Вахравьи яйца, отвратительное невезение.       — Кто бы жаловался на глупость, — саркастически хмыкает она. — Ты реально не понимаешь, что ум у тебя совершенно сверхъестественный?       — Существуют разные виды интеллекта. Все мы в чём-то хороши, а в чём-то плохи, и я не исключение.              ***       Я тщательно слежу за тем, чтобы все вокруг были уверены, что производство супрессорных установок точно прекращено и не возобновляется нигде на Вахраве. А если кто-то и подозревает, что не могло всё закончиться так просто, когда в деле хитрец навроде меня, то нельзя ему давать никаких зацепок и доказательств.       Не слышно ничего о том, что кто-то скупает мёртвые руки. Никто не заказывает специфических деталей из людского мира по прежним лекалам у тех же фирм, через которые легко было бы отследить цепочку. Нет писем или документации, приходящей ко мне, которая подтвердила бы наличие другого завода. Ещё бы — я ведь общаюсь по льену, а это никак нельзя обнаружить.              Персик способен собрать станок куда более простой, но не менее эффективной конструкции, из местных материалов с местной точностью — из металла и твёрдой древесины, в том числе речного бамбука. Детали портятся быстро, но сделать и заменить их можно довольно быстро и дёшево.       Учитывая упёртость и патологическую зацикленность Персика на подобных механизмах, у него абсолютно точно не все дома. Если ещё иные факторы припомнить. Например, его речь. Странно, что на магической грамотности это никак не отражается.       А однажды он без всякого стеснения и сомнения сообщил по льену, что успел обзавестись там партнёром. И добавить примерно следующее: «Но с тобой лучше. Ты знаешь, как сделать мне приятно и ты очень сильный. Иногда я дрочу, вспоминая о том, как мы это делали».              — Да он извращенец… — шиплю я после того, как сеанс связи прекращается. — Нимфоман чёртов. Аж противно. Но одного у него не отнять: он готов всегда и везде, в любое время дня и ночи.              Я уверен, вокруг меня ходят слухи не только о потере предприятия, но и о том, что я распустил «гарем». Раз в какое-то время я проверяю, не начал ли я снова чувствовать удовольствие от секса. Пока никаких изменений. Возможно, тот участок мозга, ответственный за это, ещё мёртв. Может быть, это несправедливо по отношению к Нирукагану, но Лалута однозначно отбрила мои сомнения:       — Думаю, они все вполне рады, что через постель получили отличные возможности. А иначе в нашем мире ничего не делается.       — Вспоминая собственную биографию, я даже не могу с тобой поспорить.       Когда-то и я был на их месте. А потом начал выполнять поручения посложнее…              Просьба Мориса и Нельг, чтобы я снова больше общался с Лалутой, оказалась невероятно полезной в самом ближайшем будущем. Потому что спустя неделю моего пребывания в Маркуаре ко мне внезапно приходит письмо от Ансельма. С той части континента, из монастыря Кровостока.       И, видит Святой Аохиджи, как хорошо, что мне не придётся читать его в одиночку. Нельг и Мориса я не хочу в это впутывать, и они вряд ли будут способны дать мне внятный совет. Майла, конечно, тоже весьма бойкая и острая на язык, но не все тайны, особенно личные проблемы, я могу ей поверить и возложить на плечи. Я и так слишком рискую её жизнью каждый раз, как последний подлец.              Вечером у тлеющего камина, при свете магических светильников, я в присутствии Лалуты (вооружённой сладкими бутербродами) распечатываю роковое, почти на полтора года запоздавшее письмо.              «Живи счастливо и позабудь меня. Я давно должен был остаться в прошлом. Я поддерживал тебя столько, насколько хватало моих моральных сил. Но я очень устал. Ты ведь знаешь, что неспроста я жил в монастыре Кровостока, не ходил по селам и городам накладывать благословления. Не имел учеников. Когда вырастешь, возможно, сможешь понять это чувство. А может, тебе не суждено понять таких, как я. Я не способен угнаться за тобой, поддерживать тот темп жизни, что ты набрал и поддерживаешь до сих пор. Ты серьёзно заболел, и я думал, что после того, как тебе станет полегче, ты вернёшься в свой родной монастырь к тихой жизни. Но ты вернулся вовсе не туда. Значит, мир ещё не прожёг твою душу дотла, как мою. Я попробовал снова эту жизнь и понял, что не выдержу. Городов, битв, кахири, бесконечных казней… Спешки и требований. Я покидаю тебя, но вовсе не отказываюсь. Я буду терпеливо ждать тебя в монастыре, когда тебе понадобиться уйти от всей мирской суеты».              Лалута внимательно читает письмо из-за моего плеча. Дочитав, она выпрямляется и выносит хладнокровный вердикт:       — Он струсил и написал так поздно, потому что побоялся, что его заставят ухаживать за тобой, пока ты болеешь.       Вот как. Я и не думал, что она настолько низкого мнение об Ансельме, ныне Юкосе. Или это приобретённое?       — Он знал, что не заставят, так как рядом со мной опасно находиться неподготовленному, — поясняю я. — Вам всем запретили. Так что неизвестно, чего он там хотел на самом деле.       — Он не активировал льену, когда они восстановились, — указывает она. — Даже не почесался. Он просто трус, Дей. Да, он был с нами какое-то время в отряде, но… это было как раз на то время после воскрешения, пока ты следил за его состоянием, чтобы он не помер повторно. Весьма прагматично.       Я отмалчиваюсь.       — У него были плохие наклонности, верно? — с поразительной проницательностью осведомляется Лалута. — В прошлом.       — Да. Но он никогда никому не вредил.       Она удовлетворённо кивает своим мыслям и спрашивает снова неожиданное:       — Какова вероятность, что он был твоим первым партнёром в этой жизни?       — Не имею понятия. С тем, что я помнил на тот момент, это не имело никакого значения. Пусть живёт той жизнью, какой хочет. Для этого ведь и даётся жизнь.       Лалута вскидывает руки в порыве редкой вспышки гневного негодования:       — Ты какого-то муржима воспринимаешь свой дар ему не как спасение от смерти, за которое расплачивается, например, Ракшас сейчас! Не считаешь это неоценимой услугой, хотя это действительно она. Ты ж не родитель, что просто так кому-то дал жизнь, за которую нельзя расплачиваться? Это неправильно. Потому что я бы расплаты за свою работу потребовала. Уж извините. Морис и Нельг всё прекрасно понимают и благодарны тебе. А вот это натуральное свинство…       — Он просто вернулся к мирной жизни. Как я могу её отнять? — возражаю я. — Он говорил, что я пойму его, когда мне будет столько же, сколько ему. Разве все кахири в большинстве своём не хотят мирной, спокойной жизни без тревог, сражений и конфликтов, без беспокойства о завтрашнем дне? Лишь некоторые, вроде нас с тобой, да моих гиен — исключения. Воины, готовые рисковать и бегать везде, представляют собой не большую часть населения. Наверное, это нормально — не хотеть сражаться. Как недавно не хотелось мне. Потому что это больно.       Лалута немного смущается и отводит взгляд, услышав в моих словах непрямой упрёк и напоминание о страшной болезни.       — Больно будет всё равно, таким, как мы, нищим шемам, — негромко произносит она. — А на войне, в конфликте ином у нас хоть есть возможность отдать эту боль в ответ сторицей. И ты, и я жили мирно, и что, кто-то из нас избежал страданий и борьбы? Боги не выдали нам безусловного счастья. И мы не можем быть спокойны, изо дня делая одно и то же. Я-то старше Ансельма.       — Ты другая, Лалута. У тебя есть настоящая мечта. И она исполнилась. Ты хотела стать хотя бы сельским лекарем, а в этом году ты ассистировала при операции на вёндхо самой богини древних долин. И у меня нет никакого права осуждать Ансельма за то, что он хочет быть простым аохиджитом в далёком монастыре. Кто-то ведь должен им быть.       — Он знал, что Морис и Нельг погибли, он должен был ответить! — не отступает она. — Тебе было тяжело, а он не поддержал. Тебя должно было обидеть равнодушие после всего. Ты ведь машину изобрёл, чтобы его вернуть. Даже на меня смертельно обиделся по совсем мелкому поводу.       Да уж. Если вы вернулись к избитой теме, значит — она недобита.       — Не ради него я создавал машину, — признаюсь я, чуть нахмурившись от её тычка. — К тому моменту я давно смирился с потерей и не ждал его. Когда пройдёт много времени, его будут считать первым подопытным. И… я не обиделся на тебя.       — Врёшь. Обиделся, — насупленно отвечает она, усаживаясь, наконец, на подушечку у камина. — А ты будешь что-то ему отвечать?       — Это не требует ответа, — движением руки я отправляю письмо в невысокое пламя. Вскоре от него остаётся лишь воспоминание.              ***       В новой чужой квартире из нескольких больших комнаты, выделенной мне управой Маркуаре, уже через несколько дней становится так же захламлённо, как и в прежней. Везде стопками лежат отчёты о снабжении войск заготовками заклинаний, пайками, одеждой, лекарствами и прочим, доклады о новых бойцах и новых распределениях. Остановки, маршруты, составы обозов и количество тарок. Состав вспомогательных отрядов кахири, без которых тоже ничего не получится. И нужно распределить на это деньги и обещанное жалованье. Всё всегда делается впопыхах, потому что только сейчас дуумвиры и я уточняем детали наступления и конечные составы фронтовых армий, кому какой легион, кому какая центурия.       Я не один разбираюсь с этим, коменданты и легаты, адъютанты и счетоводы от Восточного нома бегают с горящими пятками, но решения принимать только мне. И проверять за ними, нужное ли доставлено с завода или хрен муржимий привезли. И тыкать, чтобы они сделали то или иное. Так как у армии новая организация, не похожая на предыдущую, старым кадрам тяжело перестроится на новые рельсы.       В таком состоянии трудно обращать внимание на погоду за окном, на вкус еды, на рассветы и закаты, смотреть в лица статуй Великих монахов, отправившись в один из храмов. Но, я считаю, это нормально. Всему своё время. Иногда надо бежать, а иногда нужно остановиться. И главное — не перепутать.              Из Маркуаре до Гринслеи выехал гонец, несущий весть об окончании зимнего перемирия.              Я слышу стук во внешнюю дверь квартиры через несколько комнат и коридоров, потому что на всей этой территории в беспорядке раскиданы мои талслу. Сегодня на посту Хутарг и два его подчинённых, и они кого-то пропустили на этаж. Мне приходится встать из-за стола.              Сенсоры ощупывают тех, кто стоит у порога, и я понять не могу, что они здесь забыли. Я их не знаю. Я босой, и на мне только обычная оранжевая туника аохиджита. Без сомнений, под ней надета рубашка с прошитым протохитином. Такая вот домашняя одежда, потому что вылезать на свет божий после утренней бомбардировки адъютантами я собирался ближе к обеду.       Я резко открываю дверь, бросая взгляд на кахири, столпившимся с некое робостью в небольшом коридоре у лестницы. Это пожилая адари с серым мехом и длинными висячими ушами, закутанная в клетчатое пальто. У неё в руках большая плетёная корзина, накрытая плотной кобаци, а у ног держатся за шерстяную юбу трое маленьких детей разного возраста, явно её родственники.       Наверное, я смотрю на неё с недоверчивым недоумением, всем своим порядком раздражённым видом предлагая объясниться.       — Вы адар Налла-Пама, Глава Наксатры? — подаёт голос адари, и этот голос у неё периодически пропадает то ли от волнения, то ли от простуды.       Я киваю, но для верности отвечаю вслух:       — Именно.       Она протягивает мне свою тяжёлую корзинку. Я смотрю на корзинку, потом снова в лицо адари. Чую запах еды, наконец начавший явно вырываться из-под кобаци.       — Я должен это взять?       Адари поднимает взгляд и тщательно расшифровывает выражение моего лица и интонацию. Такие фразы ведь часто кидают с презрением, когда кому-то слишком часто приносят что-либо и тот в заносчивости своей разучился принимать жесты доброй воли, чем бы те ни были продиктованы. А также подобную фразу скажет тот, кто впервые в жизни оказывается в подобной ситуации. Они ведь не соседка, что пришла подкормить несчастных подростков, живущих на чердаке на улице Колоколов.       — Да, это подарок, — отвечает адари чуть спокойнее. — Там домашние пирожки с мясом каппи и рыбные печенья, а также несколько паштетов из чилучьих почек.              Я берусь за плетёную ручку корзинки, и мне хватает ума просунуть плотную талслу в мышцы. Да, она оказывается совершенно тяжеленная, (как только адари допёрла, и виду не показала, будто пушинку держит). И если бы я не включил сразу телекинез для восприятия неожиданной нагрузки, то она шлёпнулась бы на пол, утянув меня за собой. Вышло бы очень некрасиво и стыдно.              — За что? — осведомляюсь я.       — За то, что шискены ушли из города, — без сомнений отвечает адари, и взгляд её холодеет и наливается глухой печалью. — Это ведь настоящие преступники. Они изнасиловали и убили мою дочь, а также её старшего сына. Пообещайте, что они больше сюда не вернуться. Они же не вернуться, верно?       — Надеюсь, что в конечном итоге убью их всех. А если они совершили преступление против мирного населения, то смерть их не будет лёгкой, и левлиты нанесут печать Девы–смерти на их хвосты с максимальными сроками. Мне не составляет труда узнать, что кахири совершил преступление и какое оно было. Пока я глава Наксатры, продвижение армии Карзо-Тара маловероятно. Они никогда не вернуться на прежние позиции.       — Поклонитесь легату, давайте, — принимается суетиться серая адари, попеременно нажимает на затылки детей у её юбы. Очевидно теперь, что внуков. — Он освободил наш город и за вас отомстит иноземному магу и его прихвостням. Только кахири способен защитить кахири. И против порождений извне должен стоять тот, кто рождён извне, посреди океанской бездны.              ***       Эти большие квартиры оставят послед себя довольно сбивчивые и неоднозначные воспоминания. Они дорого и добротно обставлены на чей-то незнакомый вкус, и именно поэтому возникает ощущение, что здесь кто-то не просто жил, а даже временно выехал. И вернутся тут же, стоит оккупанту ступить за порог. Запахи, ткани со странным узором, кованые люстры не несут мне никакой выгоды, но всё-таки они здесь. Будто обладают собственным недружелюбным характером. Но я не чувствую себя здесь чужим — им, сукам, придётся потесниться. Теням поколений умерших здесь в седых годах — придётся поберечься, если надумают скрипнуть половицей или напугать меня из-за золочёного угла. Любое место, которое я занимаю — безраздельно принадлежит мне.       Поэтому я взял за привычку мало обращать и задерживать внимание на окружении. Как бы не сопротивлялось пространство, сейчас я здесь и занят работой. И имею весьма смутное представление, для чего иные используют эти роскошные пространства и как правильно тут жить, что испытывать, глядя на шторы с машинной вышивкой.       Однако мне бы не хотелось, чтобы та адари с пирожками решила, что эти комнаты — мои.       Если бы я мог выбрать себе дом, то какой он был бы?       Я пытаюсь придумать, и у меня не получается.              Когда мои гиены возвращаются к ужину, то отмечают огромную корзину с подарками на кухне и под мои объяснения принимаются потрошить содержимое. Наливать отвары и компоты, расставлять на стол хлеб и паштеты. Я подтаскиваю приборы. Пузырька с кровью я не достаю, обычно я принимаю его с утра и в обед. К вечеру кровь часто успевает испортиться.       — Одна из новых особенностей заключается в том, что с удивлением приходиться есть больше, — рассказывает Нельг.       — Ну так, святой Аохиджи, вы и правда здоровенные, — со смешком отвечаю я.       — А она принесла очень хорошую еду, — Морис откусывает сразу от двух пирожков. — Я не в плане стоимости, а сделано круто. Может, она повариха?       — От неё не пахло готовкой, — отметаю я предположение.       Когда с первыми пирожками покончено, Морис спрашивает:       — Ты даже не станешь возмущаться тому, что мы спели на площади?       И они, и я прекрасно понимаем силу слова. В мире Вахравы практически не используется приём пропаганды, однако работать она будет. Если знать, что и как делать.       — Я лишь попросил бы, чтобы вы не призывали уничтожать юдегов как вид. Это было бы совсем не здорово. Хотя, конечно, представители синих людей — всё ещё ударная сила армии Гретсена. Но ненависть может укорениться и уничтожить всё, чем они являются, после войны.       Нельг откладывает бутерброд обратно на тарелку.       — Боюсь, они сами выбрали свой путь, — мрачновато произносит она. — А нам лишь остаётся защищаться.       Я вздыхаю. Хочется растереть лицо руками, но они сейчас липкие. Эта ситуация слишком сложная, чтобы с ней можно было бы легко разобраться за столом на кухне.       Я бы сказал, что мы должны во что бы то ни стало научиться жить совместно, сосуществовать. Поделить территории хоть как-то и направить силы в действительно важное русло. Я никак не смогу предотвратить схождение миров из-за гибели Вахравы в одиночку.       Если бы не Гретсен Межмир.       Если бы его не было…              — Нирункаган сегодня не с нами? — внезапно интересуется Морис, очищая варёное тарочье яйцо. Делит на три части и одну протягивает мне. Я едва успеваю вынырнуть из своих мыслей и распознать вопрос.       — Нет.       — И саванты свалили по делам. Значит, снова тебя вечером сегодня не беспокоить?       — Ага.       — Уверен, в такие ночи ты занимаешься в кабинете самой скучной и нудной хернёй из всех известных цивилизации кахири, — уверенно заявляет Морис.       Усмехаюсь. Скорее, наоборот. Я иду играть с огнём.              ***       Сегодня сеанс связи — обоюдный. Нужно закончить партию. Тем более, нет никакой гарантии, что получится нормально продолжать её с началом боевых действий. Будущее в моих глазах предсказуемо и непредсказуемо одновременно.       Подчас мне кажется, моя уверенность в том, что я смогу одолеть Гретсена — не более чем тщеславная иллюзия и самообман. Базирующаяся на том, что тот будет соблюдать правила игры. Но жизнь — не доска для Го.       Что произойдёт, если в один прекрасный момент ему надоест играть? Где пролегают пределы его способностей? Мне известно из показаний несчастных очевидцев, что он способен делать визуально и обонятельно невидимыми небольшие отряды. А что, если он распространит это на всё войско и не станет снимать свою магию в бою? Что мешает ему так поступить? Он физически не способен поддерживать такую магию?       Или же… он просто не желает вкладывать в это занятие так много собственных сил, средств и эмоций? Потому что тогда это станет его войной, и он больше не сможет абстрагироваться от неё? Не сможет сделать вид, что он здесь просто скучающий пассажир.       Моя душа неспокойна.              Он снова предсказуемо выбирает использовать передачу изображения. Конечно, за его спиной никогда не обретается карты местности или вида из окна, чтобы не выдать расположения. Но кончики его тёмных волос завились от влаги окружающего воздуха сильнее, чем обычно. В такой концентрации влага бывает либо близ болот Хвойного края, либо около озёр Тагу-Энела. Мне бы очень хотелось знать точно, какой фронт он выберет для себя: направление Мариоки Синеглазой или столицу Тигфос. На его месте я бы, конечно, выбрал последнее, так как она защищает подходы в сердце округа Чинкаун, где стоит приснопамятная Гринслея. Ему уже удалось её восстановить? Если не в качестве прежнего процветающего города, то хотя бы в форме крепости и фортификационных сооружений.              — Не вижу кочерги, торчащей из стены, — Гретсен с усмешкой мгновенно оценивает новую обстановку в кабинете.       — Здесь кирпичные стены.       «А так бы, конечно, засандалил снова», — ехидное остаётся понятым, но несказанным.       — Партию нужно добить поскорее, — напоминаю я.       Гретсен кивает со слегка задумчивым видом, словно старательно фиксируя в памяти на будущее то, о чём хотел поговорить немедленно. Мы обмениваемся десятком ходов в относительной тишине. Я держу ходы и расположения игрового поля в памяти, а он использует реальную доску и камни, переставляет как свои, так и мои фигуры. Но он переезжает довольно часто, так что ему тоже приходится держать информацию если не в памяти, то на носителе информации.       Наконец, он считает, что мы молчали и занимались го достаточно, чтобы снова начать диалог. Межмир ловит мой взгляд.              — Гарем свой ты, кажется, распустил, — с места в карьер произносит нечеловек. — Они не справились с задачей, верно?       Я перестал удивляться подобным вопросам. Они скорее даже ожидаемы. И я со дня на день жду, когда же он спросит что-нибудь похуже.       — Ты стал совсем неделикатен, — всё равно упрекаю я. — Не сказал бы, что распустил. Но с какой такой задачей?       — Помочь тебе восстановиться.       — Не знаю, кто там тебе докладывают, но всё это неправда.              Он мне не верит, либо ему известно что-то наверняка.              — Я могу тебе помочь. Снова, — сразу же предлагает он, испытующе глядя на меня.       — Я всё помню, — вздыхаю я. — Мог бы не напоминать о твоих наивных и прозрачных уловках, чтобы вновь научить меня читать, писать и говорить на прочих языках. Боюсь подумать, как же ты собрался помогать мне в этом деле.       Гретсен загадочно улыбается, не показывая зубов.       — Пока не знаю, — роняет он неожиданно довольно и мгновенно меняет тему. — И вот ещё что… Раньше мне не досуг было задумываться. Да и мне всё равно в основном, честно говоря. Но ты определённо должен быть одним из проводников божественной воли. Ты говорил на их языке тогда. И механические слуги богов, что кружат вокруг тебя, тоже прекрасно знают его. Однако…       — Что «однако»? — я не напрягаюсь, потому что его тон совершенно спокоен и расслаблен. Да и его догадки были логичны. Лишь вопрос времени, когда бы он поднял эту тему. Блуждающий между мирами, он видел многое. Утратил интерес, но одно от другого отличить способен.       — Ни один проводник не стал бы со мной разговаривать, — заявляет Межмир как само собой разумеющееся, принявшись разглядывать ногти. Некоторые из них были покрыты пятнышками крохотных кровоизлияний, уже потемневших до черноты. — По крайней мере, я сомневаюсь. Тем более, на задании. Под маскировкой — может быть. Или если хочет чего-то приобрести.       — Я был рождён здесь, — единственный факт, который я могу ему озвучить открыто.       — А кто сказал, что проводником нельзя стать? — возражает Гретсен. — И мир для этого менять не обязательно.       — Насколько мне известно… — осторожно замечаю я. — Как раз что обязательно.              На этот раз он не соглашается и не опровергает сказанное, как будто едва заметно помрачнев. Он переключается на игру и делает ход несколько рассеянно. Впрочем, меня этим не обмануть — камень он поставил со всем пониманием.              Гретсен спрашивает снова:       — Твоё здоровье удерживается только на постоянных вливаниях крови тысяч кахири, верно?       Такое ощущение, что он ходит вокруг да около и всё никак не придёт к тому, чему собирался.       — И что с того? — пожимаю плечами, вспоминая ободряющие слова Лалуты. — Есть люди и кахири на пожизненном диализе или таблетках. Я не хуже их.       — Но ты ведь не фрагментарно её принимаешь. Ты её ешь.       — По двести-триста миллилитров. Это не больше стакана.       — И инверсия тоже до сих пор должна периодически поглощать энергию извне. Хоть у тебя и появились силы сдерживать её и выбирать момент сознательно.       — К чему ты клонишь? Да, у тебя неплохие шпионы.       — Проводников должны защищать от такого боги, — твёрдо сообщает Межмир. — И если случается сущий кошмар, проводники просто уходят, активируя протокол разрыва. Но тебя боги не защищают. Ты как разбитая пиала, собранная обратно, чьи кусочки склеили между собой блестящими золотыми трещинами, повторяющими контур неуловимых молний, разрушивших тебя.       Он слишком часто оказывается прав.       — Да, — угрюмо соглашаюсь. — Боги не защищают меня. Всё наоборот. Всё-таки я боевой монах, благословенный святым Аохиджи.       — И ты не имеешь понятия, почему инверсия и твои недомогания никак не прекращается? — с каждым вопросом Гретсен подбирается всё ближе к тому, до чего ему дела быть не должно. — Тебе известно, что в твоём теле заточены осколки одного старого артефакта?              В мгновение короткой паники я соображаю, откуда эти данные.              — Ты видел это на заводе, до взрыва, — догадываюсь я. — Тогда всё было обнажено.       — Значит, знаешь, — кивает Межмир. — На самом деле меня особо не волнует, каким образом ты их заполучил. Как и твои импланты. Я могу предположить, что именно осколки использовали древние кахири-монахи, обуздывая Вахраву. Спектральный анализ очень уж похож. Осколки, оказывается, занятно работают, и это никак нельзя было предположить на берегу. Кто бы мог подумать, что кто-то будет использовать не целый артефакт Архей? И что осколки смогут так приспособить.       — Откуда ты знаешь его название?       — Потому что это я — создатель «Архея», — просто роняет Межмир.              Мне даже не приходит в голову, что он может врать. Я чувствую, как холодеют конечности и лицо. Накатывает ощущение полной нереальности происходящего. Такого просто не может быть! Ведь Архей… Не будет преувеличением сказать, что он краеугольный камень нашего мира и его проклятие. Из-за него всё началось. Моя память смутна, но всколыхнувшиеся эмоции не обманывают.       Я молчу, давая ему сказать, потому что начну орать, как безумец, если открою рот.              — Он давно мне не принадлежит, — продолжает Гретсен, намереваясь меня успокоить. — Мне нет до него дела. Проблема в том, что теоретически не угадать, как от воздействия капсулы извлечения осколки изменят свою работу. Возможно, они просто до сих пор компенсируют. А может, они теперь всегда будут работать на всасывание энергии, пока их хранилища не переполняться и они сдетонируют. Или заснут? — он задумчиво чешет щёку и хмыкает сам себе: — Но мою энергию они проглотить до сих пор не могут, хаха! Ещё бы.              Это становится последней каплей, больше я сдержаться не смогу. Я вскакиваю на ноги, надеясь, что не слишком видно, что я полностью ошеломлён и сбит с толку подобными откровениями, и что это можно принять за обычную ярость.       — Если ты создал Архей, смог создать такое, то какого хера ты мне проигрываешь?! Это попросту невозможно! И тебе должно быть в таком случае куда больше десяти тысяч лет. Куда больше! Я ошибся в оценках, а ты просто решил подтвердить мою ошибку, соврать? Или наврать сейчас с Археем…              Успех уже то, что его не смешит моя эскапада.              — Нет, с Археем — правда, — вполне уравновешено отвечает он, не изменив положения. — Но я просто отдал его покупателю и дальнейшей судьбы не знаю.       — Так ты хочешь сказать, что знаешь, как стабилизировать осколки во мне, а за эту услугу снова предложишь присоединиться к твоей стороне? — невесело усмехаюсь. — Но я тебе не нужен. Создатель Архея должен обладать силами буквально божественного порядка. Ты можешь получить всё, что захочешь, в любой момент.       — Даже боги не всесильны, Дей, — теперь уже не небрежно говорит он, и взгляд его заостряется и темнеет. — А чтобы создать Архей, нужно просто быть магическим инженером и иметь под рукой некие ингредиенты. В магии я разбираюсь, как никто другой. И вся Вселенная мне свидетелем, что мне пришлось сделать и через что пройти ради этого. И даже если бы я был всесильным, имел власть тысячи богов в своих руках, я никогда не смог бы получить то, чего я хочу. И, скорее всего, не получу никогда.              Это отрезвляет.       Я плюхаюсь обратно на подушечку, словно сдутый шарик. Я должен был быть спокойнее, но совершенно невозможно держать себя в руках в подобной ситуации. И что мне теперь делать? Как он может теперь делать вид, что вовсе не играет со мной в поддавки? Что действительно сражается, а не ехидно посмеивается в душе над букашкиными попытками? Умом я понимаю, что то, как раздавлено и шокировано он выглядел на полях у Мариоки — вовсе не игра на публику. Возможно, он видел нечто большее, нечто, пробудившее его глубинные тягостные воспоминания. И именно они так сильно парализовали его. Несмотря ни на что, он всё-таки слишком близок к понятию «человек». Лишь его возможности — совершенно нечеловеческие. А вот потребности?              — Пиала, починенная расплавленным золотом… так ты сказал про меня, — негромко произношу я, нарушая тишину, предоставленную мне, чтобы собраться с мыслями. — Это красивый образ. И я бы тоже хотел сказать что-то красивое. Но ты похож на кувшин, на котором нарисован большой рисунок. Кувшин, разбитый единым ударом когда-то на кусочки разных размеров. Однако этот сосуд так удачно сконструирован и сбалансирован, что все осколки остаются на своих местах столетиями, повторяя исходную форму и изгибы, и он не рушится на пол горстью обломков. И издалека даже не каждый заметит пронизывающие всё трещины толщиной меньше волоса. Он может рассыпаться хоть сейчас. А может стоять вечность.       Межмир усмехается с грустным любопытством:       — И как же починить такое?       — Точно так же, как разбившуюся пиалу. Дать разрушиться. А затем по кусочкам тщательно собрать заново.       — И кто же будет собирать? Золотом для самого себя был ты сам.       — Ты… прав, но не совсем. Никто не был способен справиться в одиночку. Поэтому пиала состоит из двух разных материалов. Но тебе бы я это категорически не советовал. Ты иной. Ты человек по своей сути, а не как я.       — Не хотел бы я рассыпаться на части, — признаётся Гретсен. — Я бы хотел, чтобы существовал клей, что окутал бы меня снаружи, пробрался в каждую трещину и заполнил её, надёжно скрепив всё между собой обратно. Я считаю, что это был бы единственный выход. Ведь ты прав. Людей после такого обратно никак не собрать. Они умирают без единой надежды.       — Я дарю тебе надежду или я обезболивающее? — задаю я самый главный вопрос.       — Обезболивающее, — однозначно отвечает тот. И скорость его ответа граничит с грубостью. Без всякого сомнения выдать такое откровение.       — Значит, надежду даёт тебе война?              Настала его пора изумляться. Весь его растерянный вид словно кричит: «как ты мог угадать?» Да, я угадал. Хотя и не знаю, какие практические выводы из этого можно сделать на данном этапе. Разве что теперь понимаю, почему он не может остановить военные действия и уйти со мной, даже если это ненастоящее, а гипотетические предложение. Ему зачем-то нужно продолжать.       Тебе скучно всё вокруг, но ты модернизируешь армию с поразительным упорством. Такое ощущение, что только игра в го тебя развлекает хоть ненадолго. На что же такое ты надеешься? И зачем ты пытаешься усидеть на двух стульях?              ***       С утра возвращаются саванты. Гижияш приходит с дневными порциями крови для меня, Крепыш Веву тащит дровишки для печи, чтобы вскипятить воду для мытья и сварить кашу. Я устал объяснять, что здесь в ванной нагрев воды производится заклинаниями, которые Нельг обычно успевает заполнить ещё с вечера. Ловкача Нитты не видно. Опять вернётся через неделю с листьями на одежде, въевшейся грязью в меху и новой порцией волосоедов и клещей.       Прошла уже бездна времени с той метели, в которой Гижияш принесла мне волос нечеловека как указание, как подтверждение, как безмолвный вопрос. Мне неизвестна степень их осведомлённости об Гретсене. Определить его как опасный, чужеродный элемент — уже нужны знания, недоступные обычным кахири. Мне не понаслышке знакома хаотичность древних сломанных богов. Иногда они тупы до невозможности, а подчас пугающе прозорливы, словно сигнал пробивается через тонны космической пыли. И все три посланника богов очень долго были в округе Муйпайни. Могли ли они что-то вспомнить об Гретсене? Или узнать? Логически додумать или каталогизировать его более чётко? Опять же, есть ли у них возможность связываться с другими богами?              Выпив поданную Гижияш склянку с кровью и выдержав калейдоскоп накладывающих друг на друга ощущений, я предпринимаю попытку выяснить. Будучи убеждённым в том, что, как и бесконечное количество прошлых моих попыток, и эта будет бесплодной.              — Слушайте, слуги зимних богов. Спросите Гайвара и Лайелли, не удалось ли им узнать что-то новое о Гретсене Межмире.       Гижияш замирает посреди комнаты, утопая лапами в мягком ковре. Вот уж кто точно также, как и я, не обращает внимания на пространство вокруг. Глаза её стекленеют.       — Боги кличут его Стервятником, — внезапно отвечает она безо всякого выражения. — Шальной, хитрой птицей неминуемой беды. Этот маг знаменит тем, что доводит миры до точки. Того состояния, когда богам приходится вмешаться, чтобы эта точка не стала точкой невозврата. А при появлении проводников воли богов — Стервятник мгновенно бросает всё и убегает в следующий мир. Складывается ощущение, будто он мстит за что-то богам или просто любит раздражать их, портить им планы. А некоторые источники говорят, что его нанимают сами проводники лишь для того, чтобы он обеспечивал их постоянной работой. Апокалипсисы и кризисы, что он намеренно вызывает, в естественном течении событий очень редки. Заранее выследить, куда отправиться Стервятник, нельзя.              Я стараюсь не выходить из себя. Это всё равно что злиться на тумбочку. Впрочем, если я удивлён, то не сильно. С расстановкой приоритетов у них всегда полная беда. Я был последним, кого они направили на интеграцию, хотя должен был быть первым. Они потеряли бездну времени и энергии впустую.              — А известно ли вам, что он создаёт и продаёт артефакты? — продолжаю я допрос.       — Возможно. Все маги продают.       — Его не уничтожают, потому что другой половине богов он толкает важные артефакты?       — Мы не можем утверждать этого со стопроцентной вероятностью, — следует очередной холодный ответ.       — А почему вы не рассказали мне всё, как только идентифицировали его?       — Потому что это не играет никакой роли, ярро. Ты и так знаешь, для чего он здесь. Или тебе что-то говорит имя «Стервятник»?       Парирование от слуги богов выходит совершенно неожиданным и будто попадает в сочленения брони.       — Нет… Ничего не говорит, — вынужден признать я.              ***       Тигфос, столица Тагу-Энела Озёрного края, территория Карзо-Тара, Шелковик 4040 года от прихода Вахравы              Знаменитый мастер установил своё оборудование, разложил приспособления и необходимые заклинания на расстеленной белой скатерти, поперёк стола. Он уже не в первый раз собирался демонстрировать свои умения, и каждый раз ему удавалось придумать что-то новое на самый взыскательный вкус. Сие умение весьма помогало ему спасти собственную шкуру и получить деньжат за добросовестно выполненную работу. Никто не спрашивал, приводит он рабов или добровольно нанятых. Предпочтения заказчиков менялись весьма быстро.              Сейчас ему в очередной раз предстоит показать всё, на что он способен, перед лицом самого привередливого и опасного клиента — самого президента Карзо-Тара. И отклонить эту работу нельзя. На сегодня адар Межмир заказал привести к нему симпатичного молодого юношу-лайвахири со светлой кожей и темношкурого, стройного молодого хэми из племени гиен. И потребовал быть умеренно изобретательным, без крови.       Мастер Мернай надевает сбрую и бархатную маску поверх своей чешуи ржавого цвета, смазывает себя сладко пахнущим маслом для призывного медного блеска. Проверяет состояние волнующихся коллег, чисто ли они вымыты, нет ли где лишнего или неподстриженного волоска. У некоторых часто дрожат конечности, и тогда приходится давать им лекарства для расслабления и затуманивания сознания, но ни в коем случае не алкоголь, а то отрубятся. Также нужно проверить магическое освещение, грамотно распределяющее мрак, свет и полутьму по залу.       Параллельно с ними прочие слуги подготавливают мягкое и высокое кресло для человека, рядом накрывают такой же комично высокий приставной столик, выставляя закуски и различные напитки.              Клиент приходит минута в минуту. Его сапоги громко и быстро стучат по дощатому полу, будто у него нет лишнего времени. Он стремительно занимает кресло в полутёмном углу. Мастер Мернай кланяется и приступает. Гретсен Межмир наливает себе вина из каких-то местных ягод, разрешённых для безопасного употребления людьми.              Юноши разных разумных видов ласкают друг друга на пуховом ложе, и на кожу льётся красный воск, плошку с которым держит стоящий над ними Мастер. Сначала сверху один из юношей. Потом второй. Человек и зверь с тёмным мехом, с гривой, заплетённой в косички. Мернай накручивает косички на кулак и дёргает так, что тот вскрикивает от боли. Их стоны очень громкие и реалистичные. Возможно, потому что звуки эти вызваны настоящей болью, а это сымитировать нельзя.       Меднокожий кайлихири подвешивает к потолку юношу-человека, лицом вниз. Ремешки плотно и стратегически верно охватывают его тело, открывая доступ ко всему, чему нужно. Мастер заставляет его раздвинуть ноги. Охаживает плёткой по ягодицам и бокам, оставляя красные следы, пока гиена снизу облизывает соски и шею юноши.              Если в этом и была какая-то традиционная система перемежения позиций, то понятна она была только коренным кахири. Гретсен её не знает и разбираться не хочет, из каких соображений они переходят от одного действия к другому.       На кровати не было видно, как выплёскивается сперма. Члены в этот момент находились глубоко внутри чужих тел. Сейчас же брызги падают на пол, и юноша тяжело дышит и дёргается в путах.              Гретсен бесцельно крошит хлеб обратно на тарелку, так и не попробовав ничего из еды.       Что бы сказал Дей, если бы увидел происходящее здесь? Он посмотрел бы на него непримиримым взглядом дикого лесного зверька, не понимая и осуждая, мрачнея? Он бы сказал — «я не ожидал от тебя такого»? Или, наоборот, смотрел так бы, потому что именно ожидал? Ожидал разочарования.       Как же часто бессильные разочаровываются во всесильных.       Но что, если бы и это не удивило его? Если бы посреди хаоса он остро уставился лишь на Межмира, будто всего остального не существует? Если бы он сразу увидел за этим иное, словно непроницаемая каменная стена для него всего лишь прозрачная плёнка мыльного пузыря и ничего из скрытого на той стороне не скроется от его взора и понимания?              Смотреть на его задумчивое лицо во время партии, на его руку и пальцы, несколько нехарактерные для кахири, ставящие очередной камень на доску… Возможно, куда притягательнее, чем наблюдать, как под рукой мастера-садиста кончает молоденький пленник только от того, что его шлёпают по попе.       Не такое психическое искажение дал бы партнёру телепат, если бы в его власти было воздействовать на мага его уровня. Если бы Дей согласился на подобное, в своей неизмеримой гордости он был бы тем, кто лупит.       Гретсену известно о многих подтверждённых его похождениях интимного характера. Весьма фривольных, пусть не пересекающих рамок нормальности. Но когда Гретсен держал в руках его ступню, залечивая синяки от уколов, тот выглядел как девственный цветок, совсем не избалованный вниманием кого бы то ни было. Будто нечеловек вообще первый, кто решился к нему прикасаться.       Как грязное выглядит чистым?       Как чистое — в глазах всех юдегов — в зелёных глазах выглядит грязным?       Маленькая гиена знает нечто, что способно его убить. Неужели мерзкие боги говорили именно об этом той ночью в холодной деревне на отшибе Северного нома?              Гретсен неслышно выдыхает:       — Я хочу увидеться.              За стенами отсыревших домов и особняков на улице внезапно происходит оживление, раздаются крики тарок и отрывистые голоса. Влажный, пронизывающий поздний вечер и мрак раздирается светом факелов и стуком дверей.       Гретсен заранее делает знак измождённым участникам оргии заканчивать представление и идти отдыхать. По виду гиены и человека однозначно можно сказать, что их силы давно на исходе, и неумолимый Мастер мало что смог бы ещё из них выжать. Пришлось бы ему самому вступать в игру.       Адар Мернай чуть ли не на руках вытаскивает двоих из комнаты. Раньше он не преминул бы рассыпаться в словесных излияниях типа: «мы рады вам служить сегодня, надеюсь, вам всё понравилось» и так далее и во всех вариациях. Но теперь научился держать язык за зубами и глупостями не отравлять всё вокруг.              Через несколько секунд после их ухода в дверь стучится и тут же забегает запыхавшийся дежурный адъютант-кахири. При сообщении важных донесений Межмир давно приказал не медлить и время на расшаркивания не тратить. Взъерошенный адъютант взволнованно выпаливает:       — Господин президент, наконец прибыл гонец Южного нома с известием о разрыве мирного договора!              ***       Поздно вечером я возвращаюсь из центрального храма Мариоки, исполинского сводчатого сооружения, похожего на десятки круто выгнувших спину каменных платков, собранных в стаю. Платков, принадлежащих гигантам. Эта явно древняя постройка была вокруг обстроена более топорными защитными стенами, чтобы удержать внутри тепло в холодные зимы. Статуи внутри сделаны не из цельных кусков камней, а из сложно состыкованных и механически скреплённых между собой кусочков металла, окрашенного пластика и ценного дерева, имитирующих поверхности тел, украшения и одежду. Это создаёт противоестественное чувство, что фигуры монахов неуловимо живы и лишь застыли на мгновение.       Я оставил традиционные подношения Вахраве и Восьми Великим, как всегда делаю перед грядущим выступлением. Словно добрый знак, небо к ночи проясняется. Диск галактики, повёрнутый к наблюдателю, отчётливо виден сегодня, словно приглашает в дальний путь по реликтовым невидимым тропам. Недостижимым тропам.       Я бы рад отправиться один, но знаю, что так больше делать категорически нельзя. Со мной скучающе плетутся Хутарг, Наала и Ракшас. Некоторые доброхоты говорят заменить этих двоих моих ташей на кого-нибудь получше. Конечно, получше всегда есть, особенно если учесть по контрасту, что из всех возможных магов меня сопровождает сайника… Но я не меняю. Они хорошие воины, и мы вместе прошли через многое. Когда двоюродный брат Хутарга доучится в хамру Эдельвейс, то тоже наверняка попадёт в Наксатру.              Мы проходим по одной из улиц средней руки, где расположены питейные заведения, едальни и прочие некие лавочки для увеселения. Не для бедняков и преступников, но и не для знатных особ. Сейчас тут естественно кто больше всего обретается: размещённые в городе и окрестностях военные, коротающие время. Во многих кабаках двери открыты нараспашку, и многие уже выставили столики на улицу, для южняков весенние холода — так, лёгкий ветерок. В каком-то из этих баров вполне могут быть Морис и Нельг, наигрывать что-то или просто приятно проводить время. В храм со мной они ни за какие коврижки бы не пошли, отдавать долг богам и Великим монахам.              Кахири кутят — это понятное дело, но слишком уж громкие голоса из одного ярко освещённого то ли бара, то ли ресторана привлекают моё внимания, когда мы проходим мимо. Очень уж истошно и пьяно они вопят. И лишь потом я с лёгким удивлением разбираю тему спора и окончательно останавливаюсь на месте.              — …кисельная хади. Через постель должность получил, духами пшикается.       — Сам ты через постель. Наш командир — зверь! — заявляют с примерной яростной уверенностью. — Он будто оживший древний удуг-ул. Когда он идёт, воздух вокруг темнеет и холодеет. Если ты долго будешь смотреть ему в глаза — душа вылетит из тела! Он сам казнит пленных и может так же написать на их разуме, как Гретсен. Разве не слышал об нинкиатских выживших?       — Какие вы впечатлительные! Крохотного хэми испугались, обхохочешься! — с не менее самоуверенным ехидством высмеивают его в ответ. — Да что он может знать, у этого молокососа опыта нет. Поди весело вам живётся, делай, что хочешь.       — Ага, щас! Попробуй что-нибудь нарушить, на мирняка или его имущество не так посмотреть! Он требует беспрекословного подчинения приказам и военным уставам, но сделает всё, чтобы сохранить тебе жизнь. Он уже сто раз победами доказал всё, ты в глаза долбишься?       — Ему просто везёт. Нахрап города берёт, не слышал? Истории в хамру не учил, двоечник? Как будто он один всё придумывает, разве не с надзором дуумвиров? Другие легаты сбоку припёку, просто молчат и выполняют, что он скажет? Как бы не так! Просто их тактики стали давать плоды с учётом нового вздорного легата. И даже рот не разевай об установках военных, который якобы он придумал. Мы не такие идиоты. Все его разработки — краденые! Куча кахири их придумывала, а он своё имя сверху написал. А кто ему запретит, его Танкред крышует.       — А чего тогда раньше никто такие совершенные изобретения не украл и не собрал? И не принялся везде продавать? Что мешало, мотня между ног? Подозрительно, откуси тебе муржым давада! И что, связь безмолвная такая у кого-то ещё есть? Он — лучший шем из всех ныне живущих, и самый лучший менталист среди тактиков, так себе, жмыхожуй, на лбу и напиши.       — Актёр погорелого театра твой шем, дерьма гайвариска ты кусок. Он же из нищих вылез, как без мыла в жопу, какое там лучший тактик? Какое хамру он закончил? Я вот что-то не слышал, какое! Понятия не имеет о нормальной жизни, одни подворотни из обиталищ, на чистой скатерти никогда не ел.       — Зато он не ворует у собственных ташей и саев, и не плюёт на нас через губу. Твои замшелые знатные да учёные командиры и седи ломаного не стоят, жизни они не видали никакой в своих хоромах. А сам-то кто? Барин или потомственный богач?              Никого не удивляет, когда спор переходит в матерные междометия, и через мгновение завязывается яростная пьяная потасовка. Гремит мебель, бьются кувшины, падают деревянные кружки. Из бара начинают выбегать остальные посетители от греха подальше. Я аккуратно ступаю на порог, оглядывая происходящее. Трое метелящихся — из Наксатры, без льену, трое их противников — таши из декурий, принадлежащих Западному ному. Никаких охранников, что бросились бы их разнимать, не наблюдается. Хозяин и официанты прячутся за стойкой.              Я вхожу внутрь, активируя все плотные талслу и подсвечивая их изнутри энергией вёндхо до видимого состояния. Без малейшего пиетета или зазрения совести растаскиваю всех дерущихся в стороны, подвешивая в воздух на щупах. Крепко обхватив в несколько шершавых колец поперёк туловища.       Кто-то сразу напирает возмущённой выпяченной кйондой, принимается барахтаться. Неприятно. Морщусь от неудовольствия и сжимаю щуп ещё сильнее, перебарывая усилия таша, заставляя его едва ли не задохнуться. От кого-то другого летит неуклюжая магия, так толком и не развернувшись до конца, осыпаясь об меня искрами в поле прото-хитина. Пьяные не способны внятно колдовать, но разозлить меня это помогло.       — Вы себе тут на военный трибунал насобирать намереваетесь, выкидыши чилучьи? — рычу я, добавляя ещё пару фраз на чистом матерном.       Приходится сорвать с них патронташи, причём не благополучно развязать ремешки. Я принципиально мстительно рву их по шву, чтобы всё нахрен просыпалась на доски пола.       Поднимаю колючий взгляд на них. И со зловещим хладнокровием произношу — так, что каждому ясно, что случится в случае невыполнения:       — Всем — в казарму. Понятно?       Кто-то, преодолевая обескураженность, начинает с обиженным апломбом:       — А ты кто та…       — Заткнись, Мульра, сраный ты мудак… — громким, отчаянным и испуганным шёпотом обрывает его более ясно соображающий товарищ.       Что примечательно, тот действительно затыкается.              Щупами достаю знаки отличия из-под их одежд, просматриваю имена, должности и принадлежность. Они пыхтят в тисках неколебимых талслу, слабо матерятся, делают попытку поблевать с высоты подпотолочного пространства, но молчат.              Отпускаю их. Дебошири не из моих легионов падают плашмя на пол прямо с той высоты, на которую и были подняты. Своих я опускаю несколько нежнее, но всё равно с отвращением, так что они тоже теряют равновесие и приземляются далеко не на четыре лапы.       — Чтобы к утру протрезвели, — мрачно командую я. — С утра легионы уходят к Шысенаю и к форпосту Аделины. Прибыл вестовой пернатый от Карзо-Тара о прекращении зимнего перемирия.              Бар пустеет. За прилавком (с лицом, будто призрака увидел) застыл хозяин, сжимая в руках скомканное полотенце. Смотрю на него.       — Ч…Чего изволите, адар? — немедленно подаёт тот голос. Странно, что он аж заикается, как будто не видал подобной разборки никогда. Или дело в том, что в проёме маячат внушительные фигуры моей охраны?       — Эти придурки успели заплатить? — роняю коротко.       — Так точно, адар легат, мы берём оплату вперёд, — не осмеливается соврать кахири, да ещё сбиваясь на армейские формулировки. Бывший таш что ли?       — Тогда отлично. Ничего не нужно.       — Спасибо за помощь, господин легат… — благодарит он уже в спину, запоздало вспомнив об этом лишь в самый последний момент, но побоявшись не проявить вежливость.              Мы выходим на улицу. Гарь и алкоголь снова сменяются воздухом почище и похолоднее.       — Чего это ты заинтересовался этим отребьем? — ворчит Наала. Возможно, она не прислушивалась к спору, или тот был не столь слышен и разборчив, если нет сенсоров в распоряжении.       Охотно отвечаю:       — Да вот, кажется, аргументы злопыхателей начинают рушиться под неопровержимыми фактами объективной реальности. Невероятно знаменательно.              А ещё я подумал, что в одном из этих заведений могут быть Нельг с Морисом. И вдруг это они попали в неприятности? Зная их песни… Они не побоятся оскорбить даже богов в лицо, не говоря уже о каких-то там дуумвирах. Мы с Гретсеном — разбитые сосуды, а они, похоже, просто перекованный металл.