Ведь нет защитников тебе

            ***       Озёрный край, весна-лето 4040 года от прихода Вахравы               «1.23. Прорыв периметра С-З.Ю.».       Меня редко вырывает из сна сообщение по льену. Точнее — такого никогда не происходило раньше.       Я распахиваю глаза в кромешный мрак, и первое время, пока реальность сна ещё не наложена на настоящее, не могу понять, где я и что происходит. Угли в жаровне погасли и источают лишь тепло, окрашивая мрак инфракрасными тусклыми мазками и выхватывая контуры ближайший предметов.              Я нахожусь в части лагеря с офицерскими палатками, а неподалёку спят Морис и Нельг.              Сообщения по льену начинают сыпаться градом. Нападение происходит не только у первого легиона Наксатры, с северо-запада. Просыпаются связные подле дуумвиров и легатов других подразделений, звенит периметр, неслышным уху волнением разнося магические возмущения в пространстве. И слышимой тревогой — разрастающиеся, металлические отрывистые звуки начинающейся стычки, шипение магических заклинаний.              Система идентификаторов, специально разработанная для быстрых сообщений, довольно очевидна. Напавшие — юдеги.       Они всё-таки пришли. И даже не стали дожидаться дождя, чтобы использовать его как звуковую и запаховую завесу. Видимо, Гретсен проработал не только магию обнаружения. Он увешал своих подчинённых заклинаниями и амулетами, как краснокровые лайвахири — ёлку на Сатурналии.              Я поднимаюсь на ноги, зажигаю магический светильник. В ворохах одеял протирают глаза проснувшиеся от нарастающего шума и трафика по льену Морис и Нельг.       Немедленно поступают запросы на синхронизацию триптихов «роз». Неспящие Полуночные центурии не тратят время на сборы и пробуждение, вступают в бой немедленно, принимая первый удар и пытаясь не пропустить юдегов вглубь лагеря.              — Дей, нападение! — в палатку заваливается Наала, а за ней Ракшас. Секундой позже появляются Саа и Уиррен вместе с Брасикой, Мускари и валькириями дополнительной охраны.              Очевидной главной целью юдежьих отрядов является вывести из игры сайник, легатов, старших саев ставок и, если времени хватит, центурионов и турмалионов. Именно в такой последовательности. А если знаешь намерения врага, куда он идёт, как бы не петлял, то действия становятся предсказуемыми и его можно поймать на мякине. Сидеть, как пауку, в центре паутины, в лабиринте видимых лишь тебе стен.              — Активируйте дальние контуры-ограничители, — командую я.       Пусковые маяки отводов масштабного заклинания, протянутого с помощью провода по всему лагерю, находятся здесь. Без питания это просто чёрные ниточки посреди чёрной ночи. Магическую слаботочку, впервые применённую у Нинкиата, амулеты юдегов, кажется, до сих пор не улавливают. Особенно если та спрятана в материальном предмете. Стены из антиюдежьих куполов должны были загнать и изолировать юдегов, исходя из показаний от тех спутников Наксатры, что знали их фактическое расположение по приборам.       Но, видимо, не всех им удалось отметить.              Всё происходит очень быстро. Несколько юдегов проскальзывает так близко, что задевают мои рассредоточенные вокруг льену. Они боятся остановиться, потому что тогда станут видимы даже для невооружённого глаза.       Местность, на которой размещён лагерь, относительно простреливаемая и малохолмистая. Чахлый вырубленный лес да поля под пар.              «Я вас вижу».              Ракшасу не нужно отдавать лишние приказы, его руки уже вскинуты. И он стреляет тут же, как только появляются пометки на изображении, поступающем с сетчатки. Сквозь ткань, предметы, дерево и даже обновлённые щиты — юдеги оказываются пронзёнными насквозь. Пока его магия против них необорима.              Эти выстрелы смертельны, но тела трёх юдегов исчезают, даже не достигнув земли.       Это не может быть ничем иным, кроме телепорта. Конечно, очень оптимизированного. Две связанные точки, чёткие координаты поступления. Сразу в госпиталь? Тоже, вероятно, как-то автоматизированный. Он усвоил урок, но… порталы? Они просто смехотворно энергоёмки и сложны. Я бы не смог создать заклинание для портала.       Гретсен до такой степени…?       Разве не проще придумать новое оружие или щит?              Обычные юдеги отступают традиционным способом, с боем продираясь через «розы» Неспящей центурии. Значит, портал небезопасен и может превратить живого в фарш, посему перемещает только трупы. А на той стороне их соберут обратно.       Они отступили очень быстро, мы не успели их даже как-то существенно прижать. Пробный заход? До следующего раза надо изменить параметры магических полей или что-то сделать с тактикой. Но потерь нам избежать, естественно, не удастся.              С самого начала было ясно, что продвижение к Тигфосу не будет лёгкой прогулкой. Нападения будут, и систематические.       Ночные бойцы для специальных Полуночных центурий отобраны среди всех остальных ташей и сай-ташей. В первую очередь по циркардным ритмам, длительности необходимого для восстановления сна и способности ориентироваться в ночных условиях. И потом уже тасовались и группировались по способностям. Им приходилось нелегко со своими дежурствами, когда войско было на марше. Основной сон их был вечером, с момента разбивки лагеря, до ночи. С утра, когда войско выдвигалось, они отсыпались на обозных или сайских телегах. И вообще у них было право спать, где угодно и сколько угодно, кроме ночных часов.              ***       — Знаете, у людей с Хайклоу есть такие штуки в коробке, они воздух осушают, — доверительно сообщает всем легат Горензия одним очередным мрачным утром. — А ещё есть ящики, что его увлажняют, нагревают без огня, охлаждают без льда. Когда я раньше думал об этом, то всегда презрительно плевался «неженки!» А теперь как-то расхотелось плеваться. Тут так влажно, хоть топор вешай. Вся шерсть постоянно мокрая. Как они тут живут, давады их задери?       — У них сезонно, — бросает Майла Моки, и глаза её светятся иронией. — Обычно чуть поприятнее. Они на этот период просто шерсть бреют на пузе, да и легче.       — Так ведь не просто мокро, а ещё и холодно! — жалобно восклицает Горензия.       — Радуйся, что не лето: пойдут насекомые, — добавляю я толику полезной информации. — Котлеты из мошек едал?              В походном шатре стоит жаровня, снаружи занимается отсыревшее утро. Мы вовсе не на каком-нибудь совещании тут сидим, а просто собрались вместе позавтракать.       Впрочем, Наала, Саа и Уиррен всё ещё спят, а последняя часто предпочитают вообще не завтракать. Нирункаган уже явно бегает по делам. Тарелки с местной едой стоят прямо на ковре на полу шатра, и мы сидим на нём же. Да и совещание проводилось бы в присутствии всех легатов и с дуумвирами, с представителями долин Лореляй, с картами и заметками, официальное до невозможности… Горензия никогда не стал бы там ныть о своём, о наболевшем.              — Каково состояние деревень, которые мы отбили у Карзо-Тара, Морис? — спрашиваю я. — По-прежнему кто-то исчезает бесследно после прихода их отрядов?       Он беззастенчиво достаёт изо рта кусок копчёной улитки, которую жевал, и отвечает:       — Да, исчезают, уже можно сделать однозначный вывод. В основном одиночки или те, кто по какой-то причине жили на отшибе, например, сироты. Также я слышал, что пропал в одном поселении одноногий ветеран. Все решили, что он пошёл по утру рыбачить, не удержался на камне да утоп. Все говорят, что раньше кахири не пропадали так часто. Но паники по этому поводу нет: бывают ведь плохие годы и хитрые удуг-улы, что подкарауливают на стёжках. Во время войны плодятся падальщики, как бы левлиты усердно ни заботились о покойниках с обеих сторон.       — Сохрани Вахрава наши души… — со вздохом причитает Горензия и достаёт из жаровни свою кружку, что оставил там на минутку подогреться. Голыми руками, что характерно…       — Да уж сохранит, — ворчит Лалута.       — Значит, гретсеновские заводы извлечения ещё работают, — вынужден заключить я. — Завод был не в единственном экземпляре, так как это вероятнее ситуации, при которой Межмир смог бы так быстро восстановить разрушенный корпус. А если он не оставил позади эту технологию сохранения энергии, хотя прекрасно понял, что мы научились испарять её… Очевидно, у него есть способ, как с этим бороться или изолировать ёмкости-накопители. Либо он подверг энергию какой-то перегонке или поляризации. Но он вполне мог не угадать с методами защиты, так что отступать левлитским центуриям ни в коем случае нельзя.       — А говорил — не планёрка, не планёрка, врун, — несерьёзно возмущается Нельг. — Просто завтракаем вместе для успокоения нервов.       — Если уж на то пошло, — подаёт голос Майла, оторвавшись от каши с вездесущими улитками. — То мы накопали столько саженцев мятных Карзо-Тарских деревьев, что теперь точно хватит оснастить все разведотряды Оком Леса. Невидимыми юдеги не спрячутся нигде, хоть запокрывайся их Гретсен магией своей. Ты был прав, они действительно высаживают их по всем местам своего обитания. Но вот нахрена? В толк не возьму. Ну да нам же лучше. Не зря брали с собой походную мастерскую.              ***       Восемь легионов угрожают Тигфосу, старой столице на трёх озёрах.       Шакур Благодарный привёл с собой три легиона, Синклит организовал свой отдельный легион и ещё один ведёт Эйли Половина. У Наксатры три полных легиона, и в них перемешаны восточные и северные сай-таши, центурии от Епархий и турма от Западного нома.              На направлении к Мариоке Синеглазой в Анахеле Хвойном стоят четыре южных легиона Дессегул Указывающей путь и два легиона Оксена Странника. Конечно, по конечной сумме северный ном предоставил не меньше бойцов, чем западный.              С бесконечными локальными стычками мы проходим места, где большие армии Юга и Карзо-Тара не могут дать полноценный бой, местность не позволяет. Поэтому свои козыри, как и Гретсен, я до сих пор тщательно держу в рукаве. И борьба ведётся стандартными кахирскими методами: нападения на марше, столкновения разведотрядов и разъездов. Бесконечная, выматывающая, суетливая возня. Я снова вспоминаю маленькую и круглую разведчицу Келфери. Уж она бы разобралась во всём этом куда лучше многих и провела нас лучшим маршрутом из всех, так как в лесу пернатые разведчики бесполезны. Но что есть, то есть. Совет им, блять, с Комо, да любовь.              Есть одна вещь, которую я попросил делать дополнительно, когда мы останавливаемся на ночь в очередной деревушке или небольшом поселении, не дотягивающим даже до звания города. Морис и Нельг обязаны исполнять свои новые песни в каждом населённом пункте и даже обучать этому местных музыкантов, если такие имеются. Это их главная работа, как было в тот раз в Нинкиате, однако кое-что кардинально изменилось. Теперь это песни не об ободряющей гордости, что успокаивают расшалившиеся нервы весёлыми напевами, а душераздирающие послания о достижении справедливости, о ненависти и праведной ярости. О том, что впитывает каждый кахири с водой, кровью Вахравы, с самого младенчества: о необходимости поддержания вселенского равновесия. И когда оно нарушено, все свои силы каждый обязан направить на восстановление нужного баланса, иначе не будет никакого будущего не только для него, но и для всех грядущих поколений.       И это чувство сильно как в дуумвирах и Главах конфессий, которых испугала моя установка бесперебойного огня, способная пошатнуть весь принцип войны, так и в каждом простом жителе, к какому бы племени тот не принадлежал.              Оно сильно и во мне.              Я больше не сторонний участник событий. Не просто какой-то наёмник в маленькой центурии, который не несёт никакой ответственности за общий исход боя и которого не накажут, если всё провалится. Который может в случае чего просто развернуться и уйти обратно к родным в деревню или город. О нет, я в это действительно снова влип. Чисто теоретически, я тоже могу уйти, даже растворится без следа на просторах Вахравы, и вся дуумвирская турмница не сможет меня отыскать, но...       Большинство путает и думает, что меня здесь удерживают амбиции, нехорошая честолюбивая черта характера, желание славы и признания во что бы то ни стало. И они понятия не имеют, какой волосок удерживает меня от того, чтобы просто сказать «да пошло оно к чёрту на муржим» и свалить в закат. Я не буду жалеть о сомнительных почестях. Слишком велика для меня цена для того, чтобы их заполучить. Это никогда не поймут те, кто здесь с рождения, кто из военной семьи, кто давно тут обретается и постепенно получает повышение. Я вынужден чрезмерно сражаться с неприятными кахири со своей же стороны за то, что мне совершенно не нужно.              Признание — приятно лично, но… не необходимо в целом.              Только к началу лета с боями нам удаётся добраться до переломной точки на территории Тагу-Энела и встать лагерями не так далеко от Тигфоса. Попытка отрезать его от линий снабжения провалилась в основном из-за неудобной (для нас) и удобной (для них) местности. Город толком не получалось окружить из-за системы озёр. Даже по дну невозможно пройти, толщина рыхлых илистых отложений достигает десятка прыжков, и в ней кишит живность. Причём сама глубина дна весьма значительная, а вода по весне полна взвеси и начинает цвести, на расстоянии метра уже не различить ничего. А проплыть поверх даже не стоит пытаться из-за обстрела.              Тигфос и его окрестные поселения занимают песчаные отрезки суши между озёрами, подчас весьма значительные по площади, но по высоте относительно воды очень низкие. Я сам не знаю, но знают миллуиты, искусственно ли возведённые это насыпи, либо так постаралась природа. Так что либо насыпи оседают с годами, несмотря на наращивание культурного слоя из твёрдых частиц, либо изначально это не было ничем высоким. Хорошо известный мне Нинкиат частично стоял на рукотворной насыпи по краям прорытого судоходного канала, но всё-таки это изначально было природным холмом более плотных пород.              Нас ожидает тяжёлая, долгая битва, приближающаяся к классической, исход которой неясен.              ***       Однажды я спросил у Майлы, почему Эйли Половина — Половина. Она знала всё обо всём помаленьку, и такие сплетни уж точно. Если бы не знала, я переспросил бы у Бестлы.              У Эйли есть длинный кнут. На конце кнута — крюки или металлические шарики, а иногда металлические лезвия с зазубринами. Чтобы пользоваться таким сложным орудием правильно и смертоносно, контролировать каждое движение, нужно целиком в него всунуть кйонду, что не каждому под силу. Эйли на это способен, и вся кйонда его смещается в сторону правой руки, оттесняя в сторону остальные души.       Но он сай-таш, и в левой руке он держит заготовки заклинаний, а отодвинутая влево атма прижимается к каналам плотнее и подступает к поверхности тела.        И так как его зеленящаяся чешуя не скрыта мехом, то подчас испуганный взгляд в разгар ожесточённого боя способен увидеть, как светятся разным половины его тела. Правая часть — кйондовым излучением, левая — атмовым.              Сейчас я в одном лагере с Шакуром и Эйли, и по долгу службы частенько их вижу и могу как следует изучить. Нам постоянно приходится что-то обсуждать и планировать каждый грядущий шаг. Судя по недовольству Шакура, раньше все обходились без этого. До того, как нужда в виде угрозы Карзо-Тара заставила дуумвиров принять коллективное решение и объединить все свои силы.       И меня немного напрягает, что даже соединённые войска не имеют против Гретсена значительного перевеса по силе. Если… да, если он подготовился так, как я думаю.              В обычной жизни Шакур носит серебряные украшения в коротких ушах и снимает их во время сражений или там, где красоваться не собирается. Характерная челюсть для его племени и бурая шерсть, чуть более светлая на животе и спереди шеи. Небольшие по объёму, но очень эффективные и быстрые мышцы скользят у него под кожей. Я уверен, на ощупь они неприятно твёрдые, как у всех ташей такого толка.       Он любит длинные кафтаны человеческого кроя поверх традиционных южных туник из шерсти, а поверх онучей слуги ему наматывают слои непромокаемой резины или латекса из людского мира, чтобы сподлапнее шлёпать по лужам.              Эйли золотые браслеты с хвоста и предплечий снял (чтобы избежать мостиков холода?), а сам хвост прячет в специальные тёплые чехольчики. Чем теплее одевается северный ящер при наступлении холодов, тем меньше жира надо запасать его телу для обогрева. Тело такое может учудить даже весной, если из теплого региона резко перебраться в холодный. Для воина это критично, поэтому Эйли вечно в белых удуг-ульих мехах с ног до головы, а от влаги защищается переливающейся на свету искусной накидкой из рыбьей кожи. Впрочем, подобным образом одеты и его наёмники, и его «нож», почти в полном составе, естественно, тоже являющиеся кайлихири.              Когда я смотрю на них, мне с лёгким беспокойством начинает казаться, что я одет во что попало, а Наксатра действительно выглядит, как кучка оборванцев, где каждый во что горазд. Одна Наала с её сарафанчиками чего стоит, хотя, казалось бы, тоже южанка.              Интересно, как замотался для похода Оксен? Змейку свою беззубую прихватил или пожалел?              Деревенька Гхе-Истфос становится последней остановкой на пути к Тигфосу. Кто-то из северных декурий умудрился выловить из узких местных озёр огромную радужную рыбу, круговика или нечто подобное. По местным поверьям это благоприятный знак, и чем больше рыба — тем благоприятнее. Таш-рыбак отдал её дуумвирам в качестве ритуального подарка на удачу. А раз речь об удаче, то есть её нужно всем трём предводителям армий. Так что нам накрывают ужин в доме местного старосты, и я не слышу ни единого шёпотка о том, что мне не место за столами дуумвиров. Может, злые сплетни слышать было бы лучше, чем то, что звучит теперь чаще обычного: искренние молитвы Вахраве и Восьми Великим. Когда кахири начинают молиться перед тем, как идти в бой…              Так как предварительные данные от воздушной разведки получены, очень быстро обычная болтовня скатывается обратно к тому, что у каждого болит. Особенно если учесть то, что Шакур позволил себе выпить пиалу крепкой и тягучей наливки из болотных ягод. Эйли забил свою длинную трубку чем-то вонючим и дымит себе на радость. Я не делаю ни того, ни другого, и от толчёной хеллизечки отказываюсь.              Широко расставив расслабленные руки за деревянным столом, Шакур заявляет:       — Я бывал в этом городе в своё время, — он имеет в виду Тигфос, конечно. — Видел его укрепления. Их явно усилили… Дерево заменили на привозной камень. С Тхрин-Куока самого тащили, окатанные голыши морские. Камень здесь, конечно, долго не простоит, свалится. Я не удивлюсь, что там везде уже трещины и перекосы, а кое-где провалы и они всё это лихорадочно чинят. Но Гретсену-то до этого дела нет, важнее отбиться в текущий момент. Низина материка, всё в воде.       — Нас ждёт классический штурм? — осведомляется Эйли со светским спокойным интересом, выпуская клуб белого дыма.       — Зависит от многих факторов, — Шакур подтягивает руки обратно и отпивает водорослевой браги, в ней алкоголя мало. — Состояние его войска, размер, его намерения и амбиции, страхи и опасения. Я бы не подпустил к городу врага, не стал бы дожидаться, пока он расстреляет стены или что-нибудь подожжёт. Надо выдвинуть армию вперёд и встретить нас на подходах, в удобном месте, и задать такую трёпку, что мы бы бежали отсель, сверкая пятками. Если же в этом столкновении Гретсен отступит — нам придётся штурмовать город. Что, Налла-Пама, удивлён, что я не такой уж дурак?              Он поднимает на меня насмешливый взгляд из-под бровей и ухмыляется.       Эйли неторопливо вынимает трубку изо рта:       — Ну зачем же вы его упрекаете в неблагонадёжности и подтруниваете? Никто из здесь присутствующих вовсе не думает о вас плохо. А если и думает, вряд ли такое должно задевать самооценку дуумвира.              Лицо Шакура начинает красноречиво выражать «побудь-ка ты на моём месте, а потом пой». Он грабастает керамический диск, на котором записана карта местности, включает его на малый масштаб и тыкает в относительно свободную местность между двумя городами:       — Скорее всего, мы сойдёмся в этой точке. А больше и негде. Возможно, Межмир будет уже нас ждать. Положимся на разведку, чтобы не угодить в какие-нибудь заминированные поля.              Гретсен, как и я, видел войны, не описанные в учебниках кахири. Совсем иные войны… Так что он не обязательно будет следовать логике кахирских тактик. А если же он добился очередного технологического прорыва и ему, в отличие от меня, никто палки в колёса не пихал… Феодальной армии никогда не выстоять против армии постиндустриальной.              — Эйли, конечно, ты высказал хорошее замечание, — Шакур садится и откидывается на подушки. Он всё ещё раздражён и откровенен. — Если бы не реальность. Мне даже никакую собственную тактику использовать нельзя будет, да, Налла-Пама? В итоге всё будет отвергнуто.              С годами я научился держать лицо тяпкой, которая постигла вечное. Не знаю, получается ли как следует справляться с голосом, но надеюсь, что да. Пора бы и ответить на эти настойчивые излияния.       — Карро, вы должны использовать все доступные ресурсы и наилучшие методы, чтобы вернуть себе свой ном, — говорю я, не преминув внутренне порадоваться, как ему серпом по яйцам было напоминание о том, сколько нома он уже потерял. — Мы уже давно прошли и оставили далеко позади фазу «минимальными потерями и в кратчайшие сроки». Нас ждёт затяжная война. Вы сетуете, будто ваш дикертанг слишком хорошо стреляет — вот как это выглядит, совершенно бессмысленно. Вы знаете местность и бывали в этом городе. Неужели вы предполагаете, что эти знания кто-то отвергнет?              Он разозлён и одновременно урезонен. Теперь его злость направлена, куда нужно — на захватчиков из Карзо-Тара.       Эйли добавляет:       — Верно, мы с Деем оба чужеземцы. Сначала идут ваши предположения, потом выслушаем последние данные разведотрядов и лишь потом выскажется старший легат Налла-Пама.              Эйли говорит не то, что думает. Но что думает Эйли, никто не знает. Он выглядит внешне совершенно мирным, когда на твоей стороне. Шакур — враг очевидный, если бы им вдруг стал. А вот каков будет Эйли Половина в этой ипостаси, только боги знают. Удача, что он беспрекословно на нашей с Танкредом стороне и предавать не собирается. Уж что-что, а выбрав поле, Эйли на нём и стоит, этого не отнять.              С этой гонкой вооружений и техническим прогрессом мы так скоро докатимся до окопной войны. Я предполагаю, артиллерия Гретсена снова в строю.              Жаль, у нас нет авиации. Мало того, что её использование серьёзно ограничено объёмом магических аккумуляторов, которые играли бы роль двигателей… Так дыхание Вахравы сбивает их весьма ловко и, судя по всему, целенаправленно. Впрочем, справиться можно с чем угодно, и запустить в контролируемых условиях планеры, обложив благословениями Святой Рары. Однако есть препятствие поважнее: создание и применение самолётов всех конструкции запрещено на территории Вахравы. Можно захотеть использовать пернатых кахири для сброса заклинаний с высоты, но ни один пернатый никогда не согласиться на такое. После нарушения непреложного правила их племена обиженная сторона быстро подвергнет геноциду, чтобы избежать бомбардировок с воздуха навсегда. А воздушные разведчики с обеих сторон — фактически из одного племени, и практически поголовно являются монахами-рараитами.       Авиации не будет и у Гретсена.              — Вот смотри, он молчит, потому что что-то задумал! — обличает Шакур, тыча в меня пальцем.       — Или потому, что ситуации гораздо более сложная и неоднозначная, чем под Маркуаре, карро Шакур, — с лёгкой прохладцей отвечает Эйли, видимо, наконец, уставший от истерик своего коллеги. — А Синклит проголосовал за запрет выпуска достаточного количества установок бесперебойного огня, супрессоров. Ставлю на что угодно, Гретсену Межмиру не запрещено абсолютно ничего. Молитесь, чтобы ум Налла-Памы да находчивость легатов скомпенсировала нашу техническую уязвимость.       Шакур издаёт язвительный смешок:       — Помнится, на совете вы говорили совсем иное, карро. И лицо было такое же испуганное и обескураженное, как у всех остальных. Скажешь, тебя не напрягает, что деки связи фактически отменены, и мы общаемся только через приставленных к нам спутников Наксатры? Это нормально? Многие этим очень раздражены.       — Нам не нравится, но нет альтернативы, — чуть резче, чем нужно, бросает Эйли и переворачивает догоревшую трубку над пепельницей.       — Вы настолько не доверяете Наксатре? — вынужден осведомиться я. — Это всего лишь наёмники, среди прочих других.       — Обычно у наёмников не торчит антенна из головы, которая управляет их действиями! — почти шипит Шакур.              Я становлюсь похож на сугроб на южных островах за полярным кругом, настолько ярость на него обращается в лютый холод и сковывает моё лицо.       — Вы переоцениваете мои силы и специфику работы ментальной связи… Я не могу никем «управлять», как вы выразились. Я отдаю приказы как командир. Они сами их выполняют. Могут не подчиниться и тогда, скорее всего, мгновенно погибнут на поле боя. Мне лестно, что меня воспринимают настолько коварным и могущественным, но на деле всё прозаично. Я не могу управлять не только столькими кахири, я и одним-то не могу. Моя возможность — это объединять вёндхо в общую сеть и координировать действия групп. Если кого-то требуется заставить что-то сделать, то для этого есть старые добрые и более эффективные методы: шантаж, подкуп, угрозы, взятка. Нет нужды в ненадёжных, сложных методах, тем более таких очевидных. Предать может любой. И если искать шпионов, то среди тех, кто скрывается в тени.              Шакур молчит несколько мгновений, довольно неприязненно (и пьяно) глядя на меня и соображая. Наконец, он произносит:       — Всё бы ничего, но таши из Наксатры сообщали мне о краткой потери свободы воли, растворении в толпе, так сказать. В бою им казалось, что они утрачивают свою личность. Лишь это обеспокоило меня, потому что всё-таки проходит по слишком тонкой грани дозволенного.       — Вы не поверите, но мои ощущения аналогичны, — я не удерживаюсь от призрака усмешки, пока заявляю это. — Я весьма успешно теряю себя, когда вынужден согласовывать столько чужих разумов и датчиков непохожих тел между собой. Например, чтобы геометрически выстроить коридор выстрела. Я никак не осознаю себя сидящим где-то в палатке с анастетиком в своей кровеносной системе.              На физиономии Шакура отображается работа мысли. Он пытается связать две нестыкующиеся вещи: как кто-то тратит своё здоровье, опосредовано пытаясь воплотить коварный план.              — Ладно, — решается Эйли, вставая и отряхивая с одежды мягкие хлопья пепла от трубки. — Уже поздновато, а мы весь день были в пути и очевидно устали. Лучше обсудить всё завтра.              Совсем случайно я недавно узнал, что Шакур и Эйли учились в одной и той же Дитхизинской хамру, в одно и то же время. И в принципе, большинство дуумвиров и легатов закончило именно хамру Эдельвейс, из которой выгнали меня.       И я расчленил, размозжил, унизил и так далее… их ректора и главного ментора-шема. Дураку понятно, что, скорее всего, каждому из дуумвиров стали известны подробности этого дела.       Пожалуй, если я не справлюсь и не окуплю цену, которую запросил, меня убьют самого.              Позже, вечером, я втайне собираю легатов, чтобы обсудить с ними план операции без присутствия дуумвиров, которые будут только отчаянно мешать и при которых мне слова лишнего вымолвить будет нельзя, не то что переходить на более понятный язык. С матовым покрытием разнообразного толка.       Даже если Шакур прознает про это, уже заранее убеждённые легаты уговорят его следовать самому разумному сценарию из всех возможных. Легатов больше не пугают мои самые мрачные предположения и самые смелые стратегии. Многие, наконец, поняли то, что и идиоту должно было быть понятно с самого начала: следовать надо за теми, кто использует новые тактики против нового врага. Надеюсь, они также понимают, что нигде нет стопроцентных гарантий. Я заявлял Гретсену, что не проиграю ему в принципе. Теперь я сомневаюсь в этом. Скорее всё-таки стоит читать как «не проиграю целую войну», а не «выиграю каждую конкретную битву». Это было бы действительно невозможно.       Тот, кто выигрывает партию в Го, не всегда получает влияние в каждой конкретной зоне доски.              И о какой победе я говорю? Борьба между номами, между племенами — случается, и меня не волнует. Но Гретсена сейчас не отделить, не выкорчевать с территории Вахравы, представителем которой он является. Получается, придётся раздавить эту территорию, чтобы справится с ним? Сравнять её с землёй? Так кахири никогда не поступают.        Как же мне хочется верить, что я справлюсь с тем, исхода чего предсказать не может никто на всём белом свете.              ***       Все уже знают, что артиллерия Гретсена на этот раз не будет молчать. Иначе не было ему никакого смысла снова выставлять её на стены. Но ритуал левлитов всё равно нужно провести, на всякий случай. Никто не знает, что именно он придумал, и его новый метод тоже может быть уязвим к воле Святого Левлита.       Не случилось того, что предсказывал Шакур: Гретсен так и не вышел целой своей армией на предполагаемую площадку. Он остался внутри, но, очевидно, — как было под Маркуаре, — выпустит из города часть войска, чтобы не подпустить врага к воротам. Такая тактика применялась и кахири. Некоторые виды войск совершенно бесполезны в городских улицах. Их атаки было куда эффективнее применить на открытой местности, защитив их подвижными щитами от возможных попаданий вражеских сайских ставок.              Задолго до того, как прозвучит первый залп и треск первой заготовки заклинаний, Лалута, Морис и Нельг подготавливают меня и шатёр. Я остаюсь практически в тылу, и меня защищают валькирии из центурий Ниркимур Золотой головы, способные противостоять юдегам и видеть их треки и тредтреки через комплекты окуляров, а также через экран Ока Леса.       Мы действительно сделали столько оборудования для обнаружения, сколько смогли. Но этого всё равно было недостаточно.              — Ну как, ты готов? — спрашивает Лалута, естественно, испытывая глубокое внутреннее волнение. А кто бы не испытывал? Сегодня мы впервые будем проверять в тяжёлом бою новую комбинацию веществ. Они не так сильно вредят мне.              Наши войска стоят на позиции. Тигфос замер в тревожной тишине, как натянутая тетива, прекрасно зная, что ждёт его впереди. Кажется, само небо напряглось. Слева от города разливается огромное гладкое озеро, сейчас отражая не голубой свод, а серое холодное марево, слишком высокое и далёкое, чтобы пролиться дождём.       Перед городом когда-то были поля и предпринимались попытки вырастить чахлые, упорно сгнивающие сады, но Гретсен приказал снять с поля плодородный слой, чтобы не подскользнулись его тарки и не увязли в грязи. Под слоем почвы обнаружился плотный, тяжелый, среднезернистый песок жёлтого цвета. Влага надёжно скрепила его. Но когда мы попробовали построить защитные земляные укрепления для ставок и собрались использовать некие подобия окопов, всех ждало разочарование. Стоило выкопать маленькую ямку, как она довольно быстро заполнялась мутной водой-отфильтратом.              Но укрепления сделать было необходимо, и воду принялись убирать аохиджиты, а миллуиты укрепляли стенки. Это было несколько неправильное использование монахов на поле боя. По закону военного времени ритуалы не должны применяться для успеха той или иной стороны, а также нельзя их использовать или не использовать для нанесения ущерба. Особенно учитывая, что, таким образом, в отличие от команды левлитов, они не восстанавливали мировой порядок, нарушенный Гретсеном. Оспорит ли это Синклит? Сами монахи, приставленные к легионам Наксатры и Шакура, пошли на эти меры без колебаний. Сам Шакур тоже глазом не моргнул, значит, с возможными проблемами он рассчитывал справиться.              — Не кажется ли тебе, что сегодня странный день? — произносит Лалута, но её образ уже начинает расплываться перед глазами. — Как будто где-то горит подземный огонь.       — Нет, не кажется. Может, горят торфяники? — только и успеваю я сказать до того, как синхронизация затягивает меня целиком внутрь невидимого мира.              В следующее мгновение я открываю далеко не свои глаза.              ***       Уиррен смотрит вдаль на стены незнакомого города, на незнакомые озёра и заболоченный лес на том берегу. Изо рта вырывается пар, хотя не так уж и холодно сегодня.       Разве хватит всего трёх установок против ощетинившейся дулами орудий целой столицы округа? Как хорошо защитят от выстрелов новые щиты с эффектом обратного эха? Заклинательное эхо должно будет скомпенсировать выделившуюся от первого удара поляризованную шайе. Подчас именно взрывная волна на излёте, а не сам удар заклинания, уже успешно отражённый, лопает щит.              Уиррен знает это, как никто другой. Именно она плела ту часть заготовок, которая использует эхо. И это было заготовками наполовину, ведь свою часть она заполняла шайе, корпя с утра до вечера над заклинательным столиком, в городе или в походе, в дождь и снег. Второго реверс-сайники в природе Вахравы пока что не существовало. Или не было обнаружено.       И это было тяжело. Дей строил слишком много новых групп сложнейших заклинаний на основе реверсивного использования магии. И других мастеров научил… Но он же сам понимает, нельзя делать так, чтобы целые тактики зависели от жизни и благополучия одного-единственного кахири.       Хотя… он ведь сам такой?       И у них нет иного выхода.              И как же он уверен в ней, если поместил её как защитный кордон рядом со второй установкой бесперебойного огня, супрессором номер два. По имени Мартенсит. И стрелком Мартенсита была Майла Моки, но уже не с бесплотным луком в подсоединённых к аппарату перчатках. Странный малый по имени Персик изменил почти всё. Теперь стрельба велась без перезарядки, с улучшенным прицеливанием и наведением, через нечто, очень напоминающее штурмовой дикертанг. И лента заклинаний входила в корпус установки с одной стороны, а выходила пустой с другой. Майла прицеливалась сидя, а жала на две специальных петли в дикертанге — отрывисто или очередями.              Уиррен, побывавшая в людском мире, такое видела и знает название. Это пулемёт.              Но этот был изготовлен по большей части из зачарованного миллуитами твёрдого дерева и деталей из него. Металл, изготовленный на Вахраве, оказался настолько плохого качества для подобной работы, что уступал по стойкости древесине, которую кахири как раз умели выделывать великолепно.              Огромные ящики уложенных лент с простейшими заклинаниями занимали всё пространство в приямках вокруг супрессора, их подавали запасные саи, приписанные к установке. Эти саи должны были заменить саев первой группы, если те выдохнуться или будут ранены. Всего смен магов подачи было три. И столько же групп воинов-носильщиков для быстрой передислокации установки.       Дей заложил их столько, подразумевая, что две трети из них вполне могут пасть смертью храбрых…              Но самым сложным было защитить супрессор от атак врага. Как дальних, магических, так и ближних — когда сюда придут юдеги, как слюнявые падальщики к ещё живому и сильному зверю…              Что будет, когда Дей догадается, как сделать супрессор миниатюрным, для индивидуального ручного использования каждым сай-ташем? Не такую неповоротливую бандуру, а штуку весом не более десяти лситов, что можно тащить на петле, перекинутой через шею. Тогда можно хоть детей этим вооружать, была бы шайе, никто и подобраться к ним не успеет.              Если Гретсен хочет победить, ему придётся придумать нечто не менее сокрушительное. Неужели уже не может? Или не успевает? Дей в шаге от изобретения чего-то совершенно ужасного. Ещё одна зима, и…              Впрочем, с точки зрения Уиррен, тактика Дея аналогично всегда держалась на соплях, несмотря на изобретения. Уверенность подчиняющихся ему легатов и центурионов удивляла её. Неужели всё потому, что ничего лучше действительно нельзя было придумать? И все остальные варианты были ещё более самоубийственными и рискованными?       Нет никаких гарантий. Им каждый раз приходится рвать жопу и рисковать своими жизнями в игре «пан или пропал». Это так не похоже на затяжные, медленные и методичные битвы между дуумвирами с кучей обязательных реверансов… Она слышала где-то, что бой даже могут остановить, если выясниться, что один из дуумвиров окажется слишком сильно ранен. Но разве так делают? Наверное, её обманули.              Лишь одна условность остаётся прежней. Начало боя объявляется, в отличие от привычных атак юдегами их войск на марше. Тигфос не начинает обстреливать позиции хаотично и сразу же, стоит им заметить врага. Хотя Гретсен, наверное, мог бы не дать им выкопать эти чёртовы рассыпающиеся укрепления. Наверное, если стрелять, то попасть он хотел во всех разом, чтобы заклинания не успели приспособиться. Конечно, во время боя изменить параметры радикально невозможно. Или Гретсен думал, что они на это способны?              Трубы взвывают вблизи и вдалеке, за далёкими мрачными стенами — низкими, совсем не такими неприступными, как стены Маркуаре, но как будто более мрачными и опасными. Словно сирены на Ведьминой круче, проносясь через остовы полуразрушенных каркасов.       И траффик на краю сознания, белый шум бешено циркулирующей крови, странное тепло на затылке — усиливается и вцепляется в голову, как мотоциклетный тугой шлем.              Сеть Наксатры включается.              Обмен данными летит непрерывным потоком, и не остаётся ничего, кроме сознания, слишком чистого, словно от мозга отрезали всё, что не является холодным неокортексом. Не стало страха и сомнений в том, какое заклинание и как приложить сейчас, в какую сторону, и ни единой лишней дрожи в руках.              Вместе с Саа они берутся за длинную медную ручку каждый со своей стороны, в углубление которой Брасика и Мускари устанавливают нужные карбюшоны щитовой заготовки. Первичный и «эхо».              По всему полю, окутанному заградительным дымом и влажной дымкой, мгновенно вспухают разноцветные резиновые пузыри сайских ставок, всё ещё прикрывающих собой стоящие на передовой войска. Как испуганные насекомые, под защиту вбегают части отработавших левлитов.              Никто не спрашивает, когда стоять, а когда бежать. Это ясно, как день.              Над стеновыми укреплениями Тигфоса зреет пронзительно-голубыми точками буря. И разражается оглушающими артиллерийскими выстрелами. Саа бросает взгляд на Уиррен, она отвечает ему тем же, крепче сжав пальцы на нагревшейся ручке и собрав внутри себя всю возможную шайе. Либо она сама, либо сам Дей разгоняет её чувства до предела, и мир почти ненатурально замедляется, как всегда в моменты наивысшей опасности.       Голубые сияющие выстрелы пропихивают себя через воздух, преодолевая звуковой барьер, и оставляют за собой цепочку расширяющихся концентрических колец, словно выпуская горючее и рывками поджигая воздух вокруг себя.              — Держаться! — инстинктивно, истошно кричит Уиррен, словно исторгая наружу свою душу.       Не зажмуриться изо всех сил — не получается.              Снаряд с чудовищным, оглушительным взрывом ударяет по щиту Саа Ииски. Её глаза открываются словно сами собой, реальность исчиркана показателями и цифрами, набросанными знакомым почерком.       Щит волнообразно прогибается, будто умирающее тело. Следующим движением он попробует распрямиться. И если ничего не предпринять — лопнет.       Уиррен знает, какое именно магическое «эхо» отразит постволну снаряда Карзо-Тара и заставит щит выстоять. Им нужна всего лишь секунда. Всего лишь мгновение.       Она запускает ювелирно скрученную шайе в карбюшон и ещё наддаёт поверх него.       Кольцеообразные волны, следующие за снарядом, получают звонкие, унизительные пощёчины и отправляются восвояси.              Единым движением Саа и Уиррен прокручивают ручку в положение «откл», гася все внешние щиты.              Тонкий, воздушный, тревожащий свист раздаётся в паре шагов от них, сначала пару чётких раз, а потом сливается в нечто слишком пронзительное для слуха, будто окровавленная нить волос, что никак не порвётся.              Взгляд Майлы направлен в небо, в один только ей видимый прицел. Её руки двигаются так быстро, что размываются в воздухе. За то крохотное время, пока артиллерия Грестена осуществляет перезарядку, ей нужно выпустить несметное количество заточенных, как молекулярная бритва, заклинаний. Точно по цели. Чтобы машины Карзо-Тара, выдавшие свои координаты первым выстрелом, уже никогда не смогли совершить второй залп.              Супрессор поглощает ленту с астрономической скоростью. Сай-таши поддержки бегают и подсоединяют к закончившейся ленте начало новой на лету. Глаза их широко открыты, как будто в приступе паники, но движения рук узнаваемо чёткие и безошибочные. Они — третья ветка Наксатры. Как выглядят для них приказы Дея?              Сайники ловят ртом воздух, пытаясь перевести дыхание и подготовить наибольшую порцию шайе к следующему заходу.              Ещё две других установки… супрессор Перлит и Ракшас-машина-во-плоти полируют стены Тигфоса в своих секторах.              Это длилось четыре секунды. Это длилось две минуты. Это длилось три вечности.              Каменная крошка и пыль тяжело взвивается к тучами, поглотив сплошным плотным одеялом все передние стены Тигфоса, устроив там ночь посреди дня.              Сколько они уничтожили? Не можешь обезвредить — разрушь. Сравняй с землёй.              По нервам лавой бьёт непререкаемое «Сменить дислокацию!», и ещё до того, как приказ заканчивается, мышцы её руки приподнимают медный распределитель, отрывая его от песка, а ноги начинают бежать.              Значит, пушки у противника ещё есть, и Дей видит их. Через воздушных разведчиков или как-то иначе.              Их прыжки с Саа синхронны, и неудобно делать такие маленькие и быстрые шажки, но эти безжалостно предусмотренные мелочи… без них — они все трупы. Рядом трусят сай-таши, взвалившие на плечи Мартенсит вместе с Майлой, ухватившейся ногами за специальный насест для стрелка. Возможно, придётся стрелять на бегу, если не будет иного выбора. Майла ухмыляется застывшей хищной улыбкой, невидящим взглядом следя за прицелами. Значит, она поразила все цели, и выстрелы всё-таки прошили щиты противника насквозь.              «Ты об этом мечтала, Уиррен?» — пытается подумать кайлихири про себя, несясь по мокрому песку, но Дей беспощадно обрывает нейронную цепочку, с помощью которой мысль создаёт сама себя.       Конечно, это не сам Дей лично. А его протоколы. Трудно понять, что он делает лично, а что автоматизировал.              Заминка на стороне врага даёт им время переместиться и снова встать в устойчивую оборонительную позицию. Их тут же берёт под охрану местная центурия, окружая собой.       Легионы делают бросок вперёд и снова замирают под куполами сайских ставок, уже модифицированных по возможности под особенности прилетевших снарядов. И выставляют новую степень защиты — антиюдежий щит, потому что Гретсен вполне мог выпустить отряды юдегов уже на этом этапе.       Но, кажется, куполов сейчас на один меньше… Как минимум.              Раньше не выдержал бы ни один.              А ведь кахирская магия способна этому противостоять. Способна!              — Заряжай крупнокалиберную морозную ленту, — командует Майла, прищурясь в сторону Тигфоса. — Они сменили тип щитов.       Отбрасывает прежнюю рукоять с выпускным дулом, и берёт новую, более тяжёлую и основательную, выставляет перекладину для рук, чтобы те не устали. Старая рукоять оказывается у неё за поясом на предохранителе.              Уиррен в своё время убедилась вполне ясно, что Майла является не менее универсальным бойцом, чем Дей, но никогда не афиширует этого. Только ей и им он мог доверить Мартенсит.              — Щиты, — проговаривает Саа, и Уиррен помогает ему, создавая из заготовки внутренний антиюдежий щит. Брасика и Мускари бегают по периметру, корректируя раскрытие магии с учётом того, что изнутри будут стрелять. Никого, кроме самой себя, установка защищать не должна.              Уиррен кажется, прошла вечность, а её дыхание такое же загнанное от бега. Или прошла минута. Или десять секунд.              Тигфос просыпается, будто грозный вулкан из туч пепла. Багрово-красные снаряды разбивают пылевые облака и медленно, по навесной параболической траектории, несутся вниз, к ним, ускоряясь на лету. В голове сразу возникает понимание, словно само собой разумеющееся: это залпы из развёрнутых пушек, установленных на той стороне стен. Они уцелели. И до них не достать. Или достать?              — Диффузию! — кричит Майла, и в руку Уиррен кто-то вталкивает одну заклинательную трубочку из новой ленты Мартенсита. Кайлихири бросает взгляд вниз, на морозные узоры, напрягается и поляризует общий щит через их с Саа медный разветвитель.       Майла хватает рукоять дикертанга, прицеливается и открывает огонь по летящим снарядам.       К ней практически одновременно присоединяются Перлит и Ракшас. Небо в беспорядке исчеркивается горящими следами и искрами, треками и магическими вспышками.              Легионы и ставки под прикрытием супрессоров делают огромный рывок вперёд, стремясь сбежать под навесную траекторию, где снаряды уже никак их не достигнут.              Тигфос выплёвывает тучу юдегов и копейщиков, за спинами которых марширует кавалерия. Собираясь раздавить армию, а не просто ждать, пока те подберутся и начнут штурм исполосованных стен. Может, никаких укреплений уже и нет.       Юдеги направятся сквозь все построения к супрессорам, чтобы уничтожить их. Центурия вокруг ощетинивается в антиюдежьем построении. Но поможет ли оно на этот раз? И какой ценой? Юдеги ни перед чем не остановятся, лишь бы пробиться к этим магическим пулемётам.              Уиррен кажется, что сама земля шевелится, как живая змея, под ногами — от грохота, топота и отдачи Мартенсита, которую едва сдерживают деревянные упоры.       Супрессор не способен стрелять вокруг самого себя, обороняясь.              Вихри юдегов с хрустом врезаются в построения сай-ташей Наксатры. Майла не прекращает вести огонь.              Пришествие чего такого жуткого они все останавливают, принося в жертву свои жизни?              ***       Теплая степь была убежищем Акшаса Бала Шаку всю его сознательную и бессознательную жизнь. Холодные болота, в которые его зашвырнула судьба, являются их противоположностью. Он знал, как жить и прятаться в высокой траве, но здесь его полем боя был назначен подтопленный мшистый лес.       Только потому, что юдегам было здесь быстро бегать ой как трудно. И приметно.              Дей не принимал оправданий. Он сказал, что знает леса и нарисует всё, что требуется, прямо у него на сетчатке, если он такое ничтожество и неумеха, а не прославленный воин.       Резерв войск тоже стоял под укрытием чахлого кустарника и леска, но там всё-таки вода в корнях не хлюпала.       Ракшас стрелял с опушки и с кромки, почти не меняя своего расположения. Тигфос должен был легко определить его местоположение и выслать отряд юдегов. Предполагая, что тут стоит установка супрессора, и намереваясь его искать. В общем, это была экспериментальная ловушка. С ним в команде были также Йоффа и Элла Задира, которые задумали что-то очень недоброе. Ракшас не видел ту сотню кйонд, о которых упоминал Дей, но кожей чувствовал их клокочущий гнев.              До такой степени гнев застилал им глаза, что эти две одержимые таши не понимали, какому риску подвергаются. А Ракшас понимал. Несколько декурий сай-ташей с ними, скорее всего, стопроцентные покойники. Дей определил туда тех, кого ненавидел? Или всё-таки тех, кто способен выстоять?              В грохоте и рокоте прокатывающейся по воздуху магии он слышал потусторонние голоса поющих Сирен из долин, которые выставлены им поддержкой. Они колдовали что-то неведомое, гибкое и мягкое, гиблое и тихое, а не участвовали в общей атаке на город. Он не был достаточно хорош, чтобы распознать их магию, но без неё приказ не становиться антиюдежьим построением, а оставаться «розами», был самоубийством.              При всём при этом народ горных долин был ему гораздо ближе, чем глупый народ городов.              Дей сказал, чтобы Ракшас не кичился раньше времени тем, что он лучший воин степей, да ещё и сайника. Потому что сражаться ему придётся с лучшими воинами людей, пившими вино из черепов кахири четыреста лет назад. И он был бы идиотом, если бы не поверил в сказанное.              Когда в голове словно срабатывает переключатель, и телоразумы двух других кахири становятся словно его собственными, Ракшас понимает, что игра началась и больше вести прицельный огонь по Тигфосу нет нужды. Юдеги идут.       Теперь он в «розе» с Эллой и Йоффой. Он неотличим от леса. Он неотличим от них… От всей Наксатры, от всех разумов, что ведут его через смерть к победе. В затылке шумит кровь, а руки берутся за деревянный дикертанг, собранный полоумным Персиком специально под него. С автоматической подачей упакованных заклинаний. Во второй руке — конечно же, левой — у него короткий клинок.       Злой шёпот древних кйонд раздаётся в его ушах. Потому что они чуют, чуют, как проминается реальность под ногами синих людей. Дей что-то говорил о гравитации и медальонах… но Ракшас не понял.              Он знал только одно: он должен заставить юдега проскочить в промежуток между двумя воительницами. И, если тот не сдохнет, всадить врагу заклинание в центр черепа. И сам… ни за что не проходить между двумя Носительницами Великих Духов, растягивающих гравитационный фронт, как узкое и невозможно острое лезвие. Как затягивающее поле, из которого заражённым синим людям нет возврата.       Ракшас знает, чем они заражены. И он прольёт их синюю кровь.              Он сражается, как бешеный, дополняя движения Великих Носителей своей разрушительной магией и стрельбой. Силуэты юдегов более-менее различимы, потому что те не в состоянии ускоряться настолько, чтобы стать невидимы глазу. Они почти как обычные лайвахири, если на тех навешать какие-никакие магические щиты и антиловушки.              В один момент им удаётся подставить юдега под гравитационный фронт, и тот словно врезается в невидимую стену, которая хватает его за конечности. Ракшас без промедления стреляет ему в голову, разрывая её на мелкие куски.       Порадоваться он не успевает — куски и брызги крови не успевают долететь до влажной подстилки из мха. И они, и весь юдег до последней капли крови — исчезает. Лишь лёгкий удар и хлопок ветра бьёт из эпицентра его исчезновения.       Другой юдег увязает в гравитационном горизонте рукой и тут же её лишается. А затем лишается головы. И снова бесследно растворяется в воздухе со всеми своими отпавшими частями тела.              После такого остальные нападающие становятся более осторожными и не подходят для длительного контакта. Ракшас открывает по ним прицельный огонь, ничуть не смущаясь препятствиями в виде хлипких древесных стволов.       Но, к сожалению, остальные «розы» теряют бойцов слишком быстро.              Внезапно, в краткий момент неустойчивой тишины Ракшас слышит незнакомые звуки, то отрывистые, то продолжительные, то затихающие, то усиливающиеся в паническом крещендо. Это не голоса удуг-улов. Он даже не может понять, какой именно материал или форма какого предмета способна такое издать. Поднимающийся с земли туман сгущается, по нему мечутся неясные тени, пронизывающие пар сверхъестественными красками и картинами, будто целенаправленно показывая что-то.       Но вовсе не ему. Никого из кахири Наксатры это отвлечь не способно. Это иллюзия.              Он с изумлением замечает, как один из юдегов на ровном месте завыл и обхватил шлем руками, а потом упал на колени. В него ничем не прилетало, он не ранен, так что с случилось?       А двое, так решительно пёршие вперёд и кружившие вокруг нескольких «роз», внезапно сбиваются с ритма. Что-то отрывисто трещит в кустах, а потом по лесу проносится диковинно пахнущий жёлтый ветер. Двое юдегов вздрагивают всем телом почти синхронно, будто каппи, учуявшие крадущегося к ним глагира. Они сбегают, подняв за собой брызги.              Ракшас делает себе пометку обязательно спросить у Дея, что за чудо он использовал, чтобы напугать их. Чёрт побери, а ведь точно! Они сбежали в полнейшем цепенеющем ужасе, словно за ними гнались все исчадия ада, которых осязают только они сами.              Далеко не на всех это срабатывает. Как подкошенные колосья, в мерзкую жижу заболоченного леса падают кахирские сай-таши, не в силах выдержать напор и скорость более крепких морально юдегов.              Главный из юдегов (судя по броне) становится отчётливо видимым. Что-то подкручивает на броне. Ракшас, сразу вскинувший оружие, промахивается.       «Аберрации», — слышит он незнакомое слово на периферии сознания.              Голоса саев усиливаются. Они что-то будят? Что-то пробуют изменить в окружающей их среде, переходя от иллюзии к чему-нибудь более вещественному? Но Ракшас не уверен, что магия праматерей будет способна что-то противопоставить магии не менее древнего мага-нечеловека.              Этот юдег тоже убежит? Или бросится в атаку? Вместо этого тот делает шаг по направлению к их «розе» и останавливается. Его кисть чуть приподнимается. Все замирают.        — Ты убил нас, — безжизненным упрекающим хором высказываются Элла и Йоффа. — Не стыдно тебе, человек?       Они узнают память древних людей, что сохранилась в ударном отряде.       — Это был не я, — ровно и отчётливо, несмотря на шлем, отвечает человек. Практически бесстрастно. — Как и не они сейчас стоят передо мной. И что с того, что так же, как и мы, вы используете силу предков для сегодняшних битв? Не ради возобновления претензий. И претензий быть не должно.              Если невозможно попасть в него из-за режима «аберраций», то он доберётся до него иначе. Ракшас ухмыляется и поудобнее перехватывает рукоять клинка, костяшками второй руки проводя по камням на поясе — запуская дополнительные личные щиты.       Сражение переносится на опушку у кромки леса, где деревья превращаются в кустообразные подобия самих себя, вымоченные в гниющей воде, высотой едва ли по колено. Неважно, что лиственные преграды и туман остаются позади. Двигаться быстро юдеги по-прежнему не могут, если даже хотят. Так что всё, что им осталось испытать при уравненных шансах — их настоящие способности воинов.              Конечно же, главный юдег выбирает их «розу».       Они сталкиваются и расходятся снова. Ракшас не чувствует ни боли, ни того, что мог пропустить лезвие слишком близко к телу. Но он с удивлением видит на серебрящемся клинке врага красную кровь.       Показания на сетчатке не подсказали ему траекторию клинка. Почему?