Ведь нет защитников тебе

      ***       Какое-то странное внешнее чувство пробивается сквозь мешанину упорядоченного потока физических данных, сложных расчётов и едва ли не интуитивного координирования, — всей этой трясины, что, казалось, непробиваемой бронёй окутала мой разум. Это как глубокий сон в зимней полынье, в чёрную беззвёздную ночь — не вздохнуть и не пошевелиться.       Но внезапно с неприязнью я чувствую собственный вздох, скользящее шевеление рёбер под кожей. Будто раньше мне не требовалось дышать, и сейчас я его сделал машинально впервые за очень долгое время.              Трясина расступается, из-под неё обнажается нечто твёрдое и голое, как кость. С сожалением я понимаю, что начинаю осознавать себя. Голову припекает, хотя затылок и заднюю часть шеи я тщательно выбрил перед боем, чтобы охлаждение водой работало лучше.       Сегодня охлаждать меня должны были Морис и Нельг, попеременно сменяя друг друга. Удивительно, что это они предпочли дежурству у каких-нибудь палаток, где могли бы хоть мельком видеть сражение.              Мне нужно открыть глаза. Сенсоры конвульсивно сжимаются и разжимаются. Из транса выходить невероятно тяжело.       Но… нужно? Почему я так уверен, что нужно?              Когда-то Наала, в очередной раз вернувшаяся со своих тайных посещений игрового клуба на Хайклоу, с восторгом рассказала мне странную вещь. О реальности, которую создавал мозг одного человека, что был против воли подключён к хитроумному аппарату. И в эту реальность, как на прогулочку, ходили остальные, тоже через аппараты. А когда тот несчастный создатель искусственного мира захотел сбежать, то он заманил восемь человек и их уже заставил обсчитывать этот мир, нагрузил его на их плечи, а сам ушёл. И мир не рухнул, но для его поддержания потребовалось теперь куда больше одного разума.              Я выпутываюсь из мира, который сам и создал, прикладывая недюжинные усилия. В какой-то момент они кажутся мне абсолютно тщетными, ибо борюсь я не только сам с собой, но и с химией в моей крови. Бой — в самом своём ужасающем разгаре. И лишь распределение ресурсов по всей сети Наксатры способно спасти меня от перегрева и чего похуже.       Но от другой опасности меня никто не спасёт. Я узнаю уникальный запах, исподволь проникающий в моё сосредоточенное забытье.       И разве я не знал, что такое может произойти?              Показания с собственных датчиков начинают притуплять прочие ощущения, плотная паутина расступается. Восстанавливается нейронная связь с мышцами, и я делаю попытку приоткрыть веки. Раза с третьего мне это удаётся.              С половины шатра сорвана ткань, деревянный каркас обнажён, ветер и свет свободно гуляют внутри. Поблизости нет ни Лалуты, ни моих гиен, ни охраны. Ни их тел, ни следов борьбы.       По коврам с несколько скучающим видом шатается Гретсен Межмир, рассматривая склянки с кровью, очистительные заклинательные комплексы на столике, стеклянные бутылки с препаратами… На нём не броня людей, а удобная прочная одежда, в которой легко перемещаться и колдовать. Нечто подобное было на нём, когда он пересёк полконтинента до моей печальной деревни, утопающей в заморозках.       Он замечает мой взгляд и останавливается на полушаге.              Талслу шевелятся, расползаясь в стороны и упираются в какой-то магический щит, накрывший большую бескахирную и безлюдную область, но не шире радиуса их действия. Паука накрыли стаканом. Я чувствую, что мои спутники вполне живы и находятся в сознании. Очевидно, Межмир просто отшвырнул их в сторону, как котят. Охрану, возможно, убил.       Я осознаю глухую тишину вокруг вместо грохота и треска заклинаний с поля боя поблизости. Лишь самые крупные взрывы проходят через почву.              Гретсен сокращает разделяющее нас расстояние и садится напротив на корточки. Как будто ожидает, что это впечатлит или напугает меня, такая близость или внезапное появление.       Меня? Он не увидит ни удивления, ни испуга, ни дискомфорта. Возможно, это его несколько разочарует?       Он застывает на мгновение, делая непроизвольный короткий вдох — видимо, когда внезапно понимает, что я в сознании и вполне на нём сфокусироваться могу. Значит, не первый раз так усаживается.              — Там умирают твои бойцы, — сухо произношу я. — Тебе нет до них дела?       — А разве я не осуществляю сейчас самую главную функцию? — изумляется он. — Бью в самую значимую и незаменимую точку всей стратегии твоего войска. Мне достаточно лишить тебя сознания, и вы проиграете в ту же секунду.       — Это не поможет, — блефую я. — Потребуется физическое устранение.       — Возможно, достаточно тебя отвлечь в достаточной степени. Или лишить тебя этого обвеса и допинга, — он обводит рукой стойку и столики поблизости.       — Что подумают снаружи, если ты меня не убьёшь? Пожалуй, на этот раз мне будет сложно заверить всех, что ты решил вместо этого серьёзно покалечить меня. Но ты и этого не станешь делать.       Гретсен не вполне убедительно делает вид, что задумывается над моими словами, а потом бросает:       — Да мне всё равно.       — Ладно, — напряжённо выдыхаю я.              Он перед своими не отчитывается. Ему не нужно объясняться за каждый свой шаг и чих. Они ему верят беспрекословно. Становится жгуче завидно, но разум быстро берёт верх. Если бы я обладал такими же силами и возможностями, как Гретсен, то тоже мог бы делать всё, что захочу. Однако я не обладаю.              Я слежу за сражением, большей частью своего сознания увязаю в нём. И спасибо богам, что я умею и имею сейчас ментальные силы разделить мысли на отдельные потоки, приставить к каждому свой объём оперативной памяти и толику сознательности. Мне нужно отдавать безошибочные приказы, исходя из постоянно меняющейся обстановки, несмотря ни на что. Но я не уверен (или вообще не верю), что это мне удастся. Гретсен поступил мудро, придя сюда и бесцеремонно вытряхнув меня в реальность. Я попытался перераспределить вычислительную нагрузку на ближайшие разумы, как советовала Наала, но это не будет так же эффективно, как если бы я сам был вовлечён на сто процентов.              Я не справлюсь. Или не так хорошо, как хотелось бы.              Взгляд Гретсена на считанное мгновение дёргается в сторону от меня и тут же возвращается. Ага, и он вынужден наблюдать. Перед его лицом висят таблицы с данными или какими-то отчетами в живом времени, может даже с картой. Он обычно старательно скрывает их от моего взора, хотя это непросто. Не думаю, что он так же настойчиво пытается спрятать их от других кахири. Но я всё-таки враг. И могу подсмотреть.              — Снова в тебе иголки, — он мрачно смотрит на капельницы. — Позволь мне…       Межмир тянет пальцы, но я не отвечаю, и он вдруг притормаживает.       — Тебе неприятны мои прикосновения? — уточняет нечеловек.       — Я знаю, что ты хочешь прикоснуться. Чувствую это. Из-за того, что у меня мех чёрный и нихрена не блестит, так как я вечно как при смерти, ты не можешь полностью понять форму и текстуру предмета.       — Что скажешь, если я коснусь твоих волос? — продолжает он.       — Меня беспокоит не предложение в целом, а то, что ты делаешь его на ебучем поле боя. Мы должны сосредоточиться на том, чтобы управлять войсками.       — А уши — это будет уже слишком?       — Слишком.       — Понял. Люди же часто донимаю кахири этим?       — Полагаю что часто. Мы для них гигантские плюшевые игрушки. Огромные, достаточно мирные звери, которые не оттяпают полруки, если их потрепать.       — Это прикосновение не как к игрушке, — произносит Межмир.       — Я знаю.       — Что ещё ты знаешь, мне любопытно?       — Только то, что ты показываешь сам. Я не умею с помощью сенсоров сходу читать мысли людей или сильных магов.       — Пожалуй, ты прав. Мне не стоит касаться твоих волос или ступней во время битвы. Но рук я коснуться могу. Чтобы помочь подняться.       — Подняться? — переспрашиваю я, глубоко сомневаясь, что это мне по силам.       — Сразись со мной, — поясняет он. Не понимая, что я на это сейчас не способен? — Я не буду ломать тебе кости, обещаю. А если случайно перестараюсь, устраню ущерб.              Он занимается моим локтём, аккуратно вынимая иглы и залечивая проколы и синяки уже знакомым мне способом. Он зажимает прокол на коже прямо подушечкой своего пальца, стремясь, чтобы ни капли крови не выступило наружу. Он сказал, что собрался вывести меня из строя, этим и занимается. Этому никак не помешать. Я не протестую, и у меня нет сомнений, что в этот момент он позаботился о стерильности своих рук.       Я нахожусь только в середине битвы, и никакой дополнительной энергии у меня нет. Лишь запросы на дополнительную шайе, которые я не всегда могу удовлетворить. Да ещё и препараты поменяли…              — Не дело. Как с такой рукой ты будешь держать меч? — поясняет он, не отрывая взгляда от своих заклинаний. — Надо залечить.       — Посох.       — Хорошо, посох. Ты его держать-то сможешь в таком состоянии? Я без понятия, что ты принял.       — Зачем ты тогда предлагал? — слабо усмехаюсь я.       — Ну… — тянет он, не зная, что ответить.       — Очень похоже на то, как ты прибежал ко мне и потребовал сыграть с тобой в Го. А я и камешек в пальцах удержать не мог, чтобы поставить на перекрестье, — я чуть вздыхаю. — Дай мне встать.       Но вместо того, чтобы подняться и сделать шаг в сторону, он протягивает мне ладонь. С обломанными своими ногтями и твёрдыми мозолями на сгибах фаланг, куда опирались основы и нити его заклинаний при плетении.       Я смотрю ему в лицо снизу вверх и принимаю его руку. Он действительно крепко хватает меня, почти поднимая в воздух, и я оказываюсь на ногах.       Изучаю его руку поверх моей, но он не держит её дольше положенного, отпуская меня.              — Мы встречались раньше? — снова ловлю его взгляд, пытаясь различить то, что он бы не стал ни за что говорить. — Я совершенно не помню вида этих рук, но, кажется, я ощущал нечто подобное, когда у меня было только осязание. Оно как будто невесомо касается моей новой зрительной коры. Я знаю это чувство.       — «Когда у тебя было только осязание»? — с сомнением повторяет он, полагая, что неправильно меня понял.       — Да. До имплантации. Я разве не говорил?       Лицо Гретсена застывает, и я осознаю, что до этого он всё время неуловимо улыбался. А сейчас нет.              — Значит, ты не знаешь, как выглядит мир обычными глазами, — заключает он.       — Знаю. Но теперь я сомневаюсь, а не мешают ли мне мои глаза видеть? Почему руки ощущаются так странно?       — Потому что на них навешаны очень сильные, искусные заклинания, которые работают круглосуточно и пропускают через себя невероятные по концентрации энергии. Они искажают пространство и данные твоих датчиков, это неизбежно. Если хочешь, я покажу их контуры. И — нет, мы не виделись. Ты никак не мог трогать рук такого мага, как я. Подобного мне не существует, я единственный в своём роде. Да и по времени мы расходимся.       — Верно, — вынужден согласиться я и кивнуть. — Поэтому ты пахнешь не так, как всё, что я до этого когда-либо чуял?       — Очень надеюсь, что это не завуалированное «ты воняешь».       Я смеюсь.       — Это нейтральный запах.       — Тогда это моя магия.              Поневоле я задумываюсь, а что видит он? Что такого он чует, что прицепился ко мне, как клещ? Он заставляет своих подчинённых ярко вышивать на форме своё имя и звание, потому что не может различить их по лицам или не считает нужным силиться запомнить. А я чем отличаюсь от остальных?       Если он из тех, кто любит находить, по его определению, «прекрасное», а потом с удовольствием давить это, то его ждёт очень сильное разочарование. Это срабатывает только тогда, когда жертва не разбирается в психологических тактиках и манипуляциях.       А он прекрасно знает, что я разбираюсь.              Скорее уж мне захочется его «раздавить».              — А чем пахнут кахири для людей? — спрашиваю я.       — Если чистят зубы и моются, то особо ничем, — охотно отвечает тот. — Не сильнее и не характернее, чем мытые люди, хотя, конечно, иначе. А мыться вы любите, особенно перед боем, чтобы не выдать себя врагу. Но куски вычесанного меха и спиленных когтей в костёр кидаете, и вот от этого вонь. Ненавижу это, каждый раз в ночь перед сражением начинается!       — Ну что нам из этой шерсти, носки вязать? — хмыкаю я, ощущая, что мне снова нужно срочно сесть, иначе я могу потерять сознание. Мне не нравится, как кровь циркулирует в сосудах головы. Надо дышать глубже и усилить сердцебиение.              Меня дёргает неожиданная вспышка боли, и я давлюсь стоном. Без сомнений, и лицо у меня кривится в характерной гримасе. Боль такая, будто у меня одним движением выдернули ноготь. Если бы он рос в голове. Это лопаются льену.       Фантомная боль холодом проходит по горлу. Кто-то погиб или серьёзно ранен. Обезболивающее перестало поступать, и всё тут же начало пробиваться внутрь.              Межмир, естественно, всё замечает. Бросает взгляд на колбы, подвешенные к капельнице, и на те, что стоят в запасе. Полагаю, магия услужливо выдаёт ему химический анализ вещества.       — Серьёзно? — выдаёт он. — Люди используют это как анестезию. А тебя она даже не вырубает полностью.       — Так и задумано.       Лалута попробовала скорректировать не выход из состояния, а стимуляторы или подавители, его вызывающие.              — На этот раз уже ты положил все яйца в одну корзинку и поплатишься за самонадеянность, — пророчит Гретсен, но угрозы в его голосе вовсе не слышно. — Защитникам твоих машин осталось немного, и моя артиллерия уничтожит все ваши войска. Если они вовремя не поднимут белый флаг, то всё закончится плачевно.       — А если я уйду туда обратно, ты прикончишь меня? — уточняю я, всё ещё кривясь. Фантомная боль блуждает, перебираясь в вёндхо. Войска Карзо-Тара прорвали одно из построений, и мои воины полегли. Среди них было слишком много из Наксатры, чтобы я мог легко пережить это.       Эта боль по характеру становится похожа на ту, которую я испытал в тот момент, когда переход между мирами срезал мне все сенсоры с вёндхо. Но не такая всеобъемлющая и ослепляющая.       Стоять без поддержки я уже больше не могу.              — Я буду удерживать тебя здесь до тех пор, пока битва за Столицу Трёх Озёр не закончится, — отвечает Гретсен. — Несмотря на мою снисходительность, я намереваюсь победить. Нет ничего страшного в том, что проиграть один бой, Налла-Пама.              Плотная талслу подаёт мне окованный посох, и я опираюсь на него. Когда боль немного отступает, я распрямляюсь и восстанавливаю дыхание. Я прошу Великого Аохиджи дать мне сил не выпустить ничего — ни бразд правления Наксатрой, потому что без меня никакой координации не будет существовать… ни Гретсена отсюда, чтобы он не вернулся на поле сражения и не разрушил всё своей ультимативной силой и магией.       Так что кто ещё кого собрался удерживать.              Моё тело сейчас как разбитая телега, слишком плохо слушается, а рефлексы притуплены. Это будет крайне унизительный спарринг.              — Я не буду использовать оружие, — уведомляет Гретсен, смерив меня взглядом с головы до ног. — Хотя, признаться, я ожидал, что ты будешь либо двигаться, отключившись от войска, либо будешь лежать бревном, его координируя.       — Дело лишь в том, что мне нужно обезболивающее! — отгавкиваюсь я. — Если я отобью тебе пальцы — сам виноват.       — Просто мы не можем подраться по связи, даже если включим голопроекции, — неожиданно поясняет Гретсен.       — Почему у тебя на уме одни драки? — шиплю я досадливо. Притягиваю самый крупный бутылёк с кровью, с помощью телекинеза же снимаю крышку и выпиваю. Это оказывается кровь Саа.              Я переношу вес тела на плотные талслу, погружаю часть из них в конечности для улучшения реакции и силы. Я привык к таким движениям с тех пор, как мои мышцы в принципе не работали. Мощность и энергия моего вёндхо беспрецедентно превышает все остальные проявления меня как кахири.              Нечеловек подходит ближе, но не для того, чтобы начать атаку.       — Какой смысл сражаться тем, кто едва на ногах стоит? — едко осведомляюсь я.       — Я думал, что это будет самым эффективным способом отвлечения, — не очень уверенно отвечает Гретсен. — На практике ведь так и вышло, да?       Я сумрачно сверлю его взглядом.              В следующий момент мне кажется, что под ногами шевельнулась земля. Несмотря на посох, я оступаюсь, а он ловит меня за локоть раньше, чем я успеваю выставить талслу.       — Осторожнее, — и на этот раз руку не отпускает, будто я старый дед. Межмир сочувственно качает головой: — Ты такой слабый боец… И такой сильный тактик. Но даже у тебя не получится изобрести кордон, который смог бы сдержать меня и охранить тебя во время следующей битвы. Я снова приду.              И тут меня резко осеняет, будто мне нужно было лишь услышать вопрос. Да. У меня не получится. Но это получится у богини Вахравы. Он не сможет пройти через купол проклятой воды, взбесившейся крови Вахравы, если я покрою себя ей. Он над ней — не имеет власти. А если я окружу себя слоями взбесившегося вещества всех остальных конфессий? Но есть ли монах, подобный мне, способный на такое?       Взгляд Гретсена знакомо ломается в признаке досады.       — Ты уже придумал. Ты уже придумал, твою мать…              Нет, стоять я больше не могу. Затылок адски печёт. Я оседаю вниз, отбрасывая посох, и Гретсен разжимает пальцы, давая мне это сделать. Думаю, он ничего бы не сказал, если бы я так больше и не встал бы до конца битвы за Тигфос.       Подтягиваю заполненную пластинку охлаждающего заклинания и разламываю, прижимая к горящей коже. Хоть бы белок там не свернулся.       Гретсен словно не придаёт значения тому, что я плюхнулся в траву. Он делает два будто бы легкомысленно прогулочных шага в сторону какого-то голубого кустика, наклоняется и срывает былинку. Я ожидаю, что он её в рот сунет, но вместо этого он подходит ко мне и в очередной раз садится на корточки напротив.       Он трёт подушечки пальцев, сжимающих стебелёк, между собой, и цветок стремительно кружится вокруг своей оси, превращаясь в голубой диск с жёлтым пятнышком посредине.       — Что? — буркаю я.       Межмир поднимает цветок едва ли не на уровень моего носа. На лице у него написано лёгкое сосредоточенное колебание. И оно приводит его к тому, чтобы наглую конечность всё-таки опустить и отдать растение мне в руки.       Он изначально хотел заправить его мне в волосы. Но передумал.              — Это ядовитый цветок, — определяю я, вглядевшись в лепестки и напрягши память.       — Я знаю, — роняет Гретсен. — Ядовитый и красивый.       — Мне начинает приходить в голову, что природа в мудрости своей на каждого урода наплодила любителей. Иначе у меня просто нет объяснений.              Новая волна жесточайшей боли прокатывается по льену. Я прикрываю на мгновение глаза. Даже если бы я хотел, то не смог бы отмахнуться от того, что происходит совсем поблизости, за тонкой непроницаемой плёнкой гретсеновского купола. Если бы я мог, я бы заорал. Я должен быть там, с ними. Когда они проливают кровь, тратят всех себя и умирают, как же позорно выглядит моё пустословие здесь?              — Не хочешь ли ты отдать мне город? — роняю с очередной раздражающе слабой усмешкой. Сложно собрать силы на полноценную, хотя я пытаюсь.       — Нет, я не хочу отдать тебе город, — невозмутимо отвечает Межмир, вся также сидя рядом со мной. Края его одежды касаются моей накидки, и в этом месте кожу будто психосоматически жжёт. — Как сидит костяная маска, что я починил? Сегодня ты без неё. Маску умудрились разломать на мелкие кусочки.       — Она сидит удобно.       — Кто тебе её сделал изначально? Видно, что этот кахири очень заботился о тебе.       — Громко сказано — сделал. Мне пришёл чуть отрихтованный обработанный материал, потому что никто не подгонял его изначально под мой череп. Я его доделал, естественно. Как и с моей рубашкой, со вшитым внутрь протохитином, которую я изготовил сам.       — Отрадно это слышать. Если ты не лукавишь.       — Если я назову имя, ты выпустишь ему кишки.       — С чего бы мне так себя вести неадекватно? — удивляется он. — Мне нет дела до твоих жалких подстилок.       Он говорит эту фразу невероятно грубо и презрительно, что от него редко услышишь в обычном разговоре. И тут же ведь пугается, что я рассержусь. Но, боги, на это можно только непроизвольно улыбнуться.       — Ты — идиот, — отвечаю я.       — Пока что в этом никем не уличён, — парирует он.       Помолчав, я решаюсь спросить ещё раз:       — Что с тобой случилось? На самом деле.       Конечно, он не станет отвечать.       — А с тобой? — молвит Гретсен.       — Я умер.       Его лицо вздрагивает, другого слова для этой резкой гримасы я и подобрать не могу. Понятно, о чём он подумал. Его правда до сих пор коробит собственная ошибка, не смог бы он так естественно притворяться всё это время.              — Не тогда. Давно, — вынужден пояснить я. Поднимаюсь на ноги, используя талслу и посох: — Я отдохнул. Предпримем ещё попытку?       Но Гретсен не соглашается так резко сменить тему, задирает вверх на меня голову:       — Ты задаёшь один и тот же вопрос, будто считаешь, что у меня в действительности чистое сердце. И лишь что-то ужасное способно заставить меня вести себя отвратительно.        — Я всего лишь считаю, что у каждого поступка есть логика. У преступления — причина. У поведения — мотивация.       — Я знавал людей, что убивали других людей на скорость, соревнуясь, — он тоже поднимается. — Иногда это просто жестокое развлечение безнаказанных с чёрным сердцем.       — У тебя чёрное сердце?       — Я думаю, что уже да.       Но его напряжённый, ищущий взгляд словно говорит о другом. Словно он очень хочет, чтобы я возразил «нет».       С чего он взял, что я собираюсь спасать его душу? Мальчик взрослый, сам должен разбираться.       — А ты понимаешь, что у меня самого чёрное сердце? — отвечаю я с непроизвольным нажимом. — Просто в придачу к нему идут отличные мозги.              И тут земля снова очень странным образом уходит из-под ног. И не только из-под моих. И всё равно я уверен, что мне всё чудится, потому что ничего вокруг не свидетельствовало о том, что может произойти нечто подобное. Миллуиты предупредили бы за несколько дней, это точно.       Начиная с малой и почти незаметной вибрации, земля вдруг начинает трястись всё сильнее и сильнее, и вскоре её движения становятся узнаваемы — она раскачивается из стороны в сторону, как огромные качели, и не собирается останавливаться.              Это типичное землетрясение. Это точно не Плавка плоти Вахравы. Хотя они всегда, всегда идут вместе в местах, где нет тектонических разломов. Это единственная причина для тряски в принципе в понимании обычных кахири. Я понимаю, что движения внутри мантии планеты не обязаны подчиняться правилам и прогнозам жалких животных на её поверхности, и кучу раз происходило то, что вообще против всяких прогнозов, и цепи вулканов вырастали на пустом месте за пару дней, но…              Растерянность промелькивает на лице Гретсена, хотя ему равновесие даётся проще. Я тут же переношу весь свой вес на талслу, это самое разумное. И даже по ним вверх идёт глубинная мощная вибрация. Она точно должна быть? Не то чтобы я настолько хорошо разбирался, как это должно происходить, однако мы посредине континентальной плиты, разве нет?              Я слышу, как трескаются и перемещаются породы подо мной, напоенные влагой. И влага высвобождается, прекращая связывать между собой песчинки. Я повсеместно слышу воду, даже не активируя знак Аохиджи. Как всё сильнее и сильнее раскачиваются целые озёра поблизости, будто стали грузом огромного маятника. Как сбивается течение впадающих ручьёв и рек. Я чувствую страх, охвативший войско.       И я отрезаю его, не желая знать, разрастётся ли он до паники.              На поверхности песка выступает тонкая плёнка воды. С него почти мгновенно исчезают следы подошв и моих босых лап.       Я вижу, как сапоги Гретсена начинают сами собой очень быстро уходить в песок. Нечеловек прекращает попытки вытащить оттуда ноги и использует магию. Он зависает в одной точке, примерно на ладонь выше песка. И относительно его очевидно неподвижного тела отчётливо становится заметно, каким жутким ходуном ходит, с какой чудовищной амплитудой на самом деле колыхается земля. Да уж, это далеко не мелкое землетрясение, как следовало бы ожидать. Такое ощущение, что где-то глубоко в литосфере бьётся и рокочет огромное сердце.              Я остаюсь в относительно постоянном положении в воздухе только потому, что талслу работают как компенсаторы подвижек, да ещё постоянно переступают, ища новую точку опоры. Я непрестанно вытаскиваю плотные лапки из разжиженного песка, делая их бесплотными, а при следующем шаге снова уплотняю щуп и наступаю на него.       Поток запросов и расчётов по льену падает до критической отметки. Сражение прекращено с обоих сторон, никто уже не способен сражаться. И то, что пробивается… То, что мне сообщают… С этим ничего уже нельзя поделать. Я им никак не помогу.              Гретсен бросает взгляд на свои невидимые таблицы и у него едва челюсть не отвисает от изумления.       — Это восстаёт плоть Вахравы? — весьма раздражённый происходящим, бросает он, словно я мог такое подстроить. — Или это Горны?       — Чувства и логика говорят мне, что это землетрясение. А над ним миллуиты власти не имеют и успокоить не смогут.       — Разве здесь сейсмозона? — со злым сомнением произносит он. Его злость обращена не на меня.       — Я не миллуит, чтобы знать такие вещи.       — Если это не выкрутасы плоти Вахравы, то какого хрена происходит с песком?              К льену подключено некоторое количество служителей Миллу. Да, они не сразу разбираются в происходящем, тем не менее отвечают мне так быстро, как только могут.              «Это тиксотропные грунты, глава! К тому же, они почти лишены всяческих благословений! Город и все кахири уйдут под землю в считанные минуты!»              И правда, какого хрена. Доклады становятся всё хуже и хуже. Саям даже магия не помогает удержаться, грунт работает как гигантский громоотвод с самым большим заземлением на свете, хоть запуляйся. На ногах смогли остаться только коумиты, но и они не понимают, с чем имеют дело. Ведь их обучали сражаться с ирреальностью, а не с голой действительностью, здесь им знак Коума не сильно поможет.              Пернатые разведчики, оставшиеся в воздухе, показывают мне то, что видят сверху. В критической ситуации нет ничего хуже непонимания. Информация от миллуитов распространяется по моему войску быстрее электричества. Единственная команда, которую я могу дать — сделайте всё, чтобы не утонуть и дождаться помощи, когда это кончится.              Когда на Вахраве случается подобное — как когда был Хотакерап, например, ветер обречённых — то каждый остаётся бороться лично против превосходящих сил природы. Борется своим ли здоровьем, своей ли удачей или выдержкой, хитростью. Каждый кахири с детства понимает, как велика вероятность оказаться в подобной ситуации, пережить катастрофу не раз и не два. Весь мир пытается тебя сожрать и раздавить. Добиться полноценной массовой паники от кахирского войска — действительно сложно, но я не стал рисковать. Все кахири на своём веку видели некоторое дерьмо и относительно к дерьму готовы.       Именно поэтому Межмиру с самого начала приходилось чертать знаки ужаса на разумах своих жертв. Как вообще можно испугаться какого-то человека, когда видел морригана, махуту или мюнха?              Гретсен гневно и нетерпеливо взмахивает рукой, купол вокруг нас становится прозрачным и звукопроницаемым. Потом он плюёт и вообще сминает его, как мокрый картон, и отбрасывает исчезающие магические уплотнения в сторону. Внутрь тут же проникают звуки и голоса.       Его юдеги тоже неспособны бежать по поверхности с такими возмущениями. Из-за глубинного смещения пород и их энергий гравитационный горизонт непостоянен, его бьёт из стороны в сторону, и синие люди вываливаются из ускорения.              Вода в огромных озерах оживает, поднимаясь массивной высокой волной, выплёскивается с неостановимой мощью далеко на один берег, затем на противоположный. С каждым разом амплитуда воды становится всё отрывистее и отчаяннее, всё разнуздалее. Стоявшие на воде лодки подхватило, оторвало от причалов и разбило о берег, все плавающие мостки и сети перемешало и перемололо вместе с рыбой.              Новые, такие надёжные и прочные сами по себе — стены и башни Тигфоса рушатся, уходят под землю под собственной тяжестью и укачивающей силой, что просеивает всё от горизонта до горизонта, будто огромные руки, трясущие сито золотоискателя. Каменная негорючая черепица, которой обложили крыши укреплённых домов, чтобы защитить от обстрелов, потянула вниз и похоронила под своей тяжестью дома, что прежде не провалились бы так глубоко.              Песок затягивает воинов в прочной броне. И без брони — затягивает. Песок сопротивляется магии, поглощая её и превращая в энергию движения. На огромном поле, очищенном от спасительной растительности (могла ли она спасти?) бой полностью прекращается. Все борются за свою жизнь, и никто не может толком никому помочь. Даже монахи Твердейшего Миллу пока не могут приступить к спасению, спасая сперва самих себя.       Кому повезло оказаться рядом с какими-то предметами, забирались на них, пока телеги, остовы палаток, наполненные ящики — затягиваются в зыбучие пески, с каждым рывком — глубже. Я уверен почти на сто процентов, что такие подвижки заставили плоть Вахравы немного, но всё же присоединиться к безумию.       Мои талслу справляются с тем, чтобы дотянуться до ближайших спутников Наксатры и других кахири, оставшихся в лагере, и удержать их над песком, насколько это возможно.              Гретсен смотрит на это и почти не шевелится. Если уж он поражён до такой степени и не может придумать сходу плана, то что вообще можно сделать? Сил остановить движение таких грунтовых масс, по ходу, нет даже у него. Энергия, которая заставляет озёра плескаться, как воду в шатком блюдце, велика и неуправляема. Пожалуй, если сложить все энергии бомб и машин с Хайклоу, они и десяти процентов не покроют. Может, с подобным катаклизмом мог бы справиться Архей в собранном виде, какой-нибудь бог или какая-нибудь огромная космическая техника.              Минут через пятнадцать землетрясение затихает, по крайней мере на какое-то время. Гигантское сердце перестаёт рокотать. И когда мы смотрим туда, где недавно возвышался Тигфос, то уже не видим ничего, кроме невнятного контура развалин и коньков крыш. А перед ним — нет ни вражеской, ни наступающей армии.       Гретсен потрясён и не скрывает этого. Он не знает, к чему склоняется больше — к злости или к изумлению.       — Добро пожаловать в мой мир, — произношу я. — Моя жизнь состоит из подобных моментов.              Но миллуиты не выдыхают облегчённо, а лишь ещё больше паникуют по связи. И дело не в грядущих толчках. Песок почти мгновенно становится прежним — твёрдым, плотным, тяжёлым. Неподъёмным. Частицы воды вновь сцепляются с песчинками. Песок схватывается и тисками сжимает грудь тех, кто в нём застрял.       И эти ощущение, возникающие в телах сотен спутников Наксатры, предсказуемо транслируются на меня. Я чувствую, что не могу вдохнуть, моим лёгким просто некуда расширяться, как бы сильно я ни старался.       Я делаю привычное усилие и сдвигаю рёбра щупами, обходя физические блокировки.              — Спасай своих, — выдавливаю я совсем не изящно. — Я чую, что многие ушли по самое горло. Компрессионная асфиксия.       — А ты спасай своих, — кивает Гретсен. — Ты бы проиграл, если бы не этот тупой катаклизм.       Он поднимает руку, чтобы протрубить с помощью магии окончание боя для обоих войск, ведь и трубачи сейчас в беде, но я останавливаю его.       — Стой. Говори лишь за себя.       Я указываю в сторону чахлых лесов с восточной стороны.              Оттуда рысью выходит легион, принадлежащий Эйли Половине. Конечно же, я знал с самого начала, что он оказался не затронут, потому что по счастью был размещён в области, где не было тиксотропных грунтов, зато была буйная растительность. Легион довольно мал, чтобы быть существенным подспорьем в случае критического проигрыша, однако в нынешних условиях всё иначе.       Кто останется на ногах, тот выиграет. И для того, чтобы расправится с увязшей армией Карзо-Тара, достаточно этого небольшого легиона, который был отряжён в резерв.              Гретсен, если и пробует сейчас скрыть эмоции, то безуспешно. Во взгляде его возмущение и почти обида, будто его подло обманули в последний момент, а он не понимает, в чём же был заключён подвох и фокус. А также в поблёскивающих ультрафиолетом глазах — неприятное для него, вновь хлёстко бьющее по гордости осознание, что он пожал сегодня не то что не победу, даже не ничью.              — Ты ведь никак не мог этого подстроить, — с полной уверенностью выдаёт Межмир.       — И кто же тот бог, что заступился за меня? — в моём голосе сквозит ирония.       — Может, Вахрава?       — На кой хер я ей сдался?       Гретсен чуть качает головой, будто не одобряет моё веселье и хладнокровие.       — Тогда что это у нас в литосфере бабахнуло без предупреждения, а? — выдаёт он язвительно. — Это не явление природы, а техногенщина. Погляди-ка, где эпицентр. Я-то вижу.              И он стартует без прощаний, сразу в глубокое ускорение, и на песке не остаётся цепочки из его следов. Мгновением позже звучат трубы Карзо-Тара, созданные магией. Вероятно, для тех декурий, что могли уцелеть в части Тигфоса, где разрушения были не столь ужасны и всеобъемлющи.       Я не распознаю этих сигналов. Связной, находящийся непосредственно около Эйли Половины, сейчас на первой приоритетной линии льену и докладывает обо всём, что видит.              Купол был снят, я отпустил талслу и все, кто был отброшен Грестеном, подбегают к упавшему шатру.       — Дей, что он сделал? Он ранил тебя или ещё что-то? — Морис оказывается рядом. У меня нет лишних ресурсов, чтобы соответствующе ответить на беспокойство.       — Что с препаратами? Отходняк есть? — Лалуту, видимо, так поразила цепь произошедших событий, что слова её рассыпаются, хотя я понимаю, что она хочет узнать.       — Не до этого, — вынужден отрезать я и указать в сторону перемолотого поля битвы. — Они погибнут, если их не откопать. Враг может вернуться.              Я ухожу из лагеря первым, без всякого стеснения используя для передвижения щупы как длиннющие светящиеся ноги в количестве около сорока штук.              Судя по всему, юдеги тоже увязли, так как я до сих пор не слышу и не вижу чужими датчиками никого, кто лихо бы пробежался и поотрубал застрявшим головы, как кочаны с грядок. Когда Гретсен высвободит своих воинов, они могут снова вступить в бой и как раз-таки пройтись смертоносной косой по нашим линиям. Но почему до сих пор ничего подобного не происходит? Неужели… неужели люди и правда не могут различить своих и чужих, если не видят знаки отличия? Но уж некоторых поубивать-то точно можно, когда нет сомнений?       Или же Гретсен в очередной раз выбрал сохранить некоторых своих лучших ташей и направить силы освобождённых отрядов юдегов на обеспечение более полноценной эвакуации. Пока Эйли не добрался до них со своим зубастым, щёлкающим, длинным кнутом.       Если бы Межмир был достаточно зол и пренебрёг эвакуацией, то мог бы нанести нам очень страшный урон. Я бы на его месте поступил именно так.              Под синхронизацией и точными координатами Наксатра очень быстро выкапывает себя за макушку из-под грунта. Связной рядом с Шакуром Благодарным сообщает, что мне нет нужды бежать и спасать его лично. Наглец выкарабкался сам и помогает своей декурии.              Тогда я устремляюсь в падший Тигфос. Легион Эйли Половины пополняется восставшими из песка войсками, убивает или берёт в плен вражеских солдат. И очень скоро последнее сопротивление Карзо-Тара, если оно и возникало где-то, было сломлено. Ядро легиона Эйли отделяется от остальных, чтобы войти в город и выбить оттуда врага, если тому хватило дурости задержаться. Я присоединяюсь к центурии, Эйли издалека кивает мне. Не заметить ворох горящих синим талслу, окружающий меня, просто невозможно. Передвижение таким образом гораздо быстрее и мне не нужно тыркать всё ещё не вполне отошедшее от препаратов тело, перебирать мелкими лапками.              Картина разрушений производит удручающее впечатление, особенно в том месте, где стояли каменные здания. На ходу пронзает мысль: ведь вообще-то в местной столице было достаточно мирных жителей. Это не крошечный Нинкиат, откуда довольно просто выгнать всех на время сражения. Кахири Тигфоса прятались по домам, когда всё началось.       Но я здесь не ради чьего-то спасения, мне нужно скорее проверить кое-что до того, как следы будут уничтожены или затоптаны.               Однако на торцевых стенах, от которых остались груды камней и балок, уже нет ни следов артиллерийских орудий Грестена. По ним попали точечным огнём мои супрессоры, и эти машины точно были неповоротливы, их было много, куда они испарились? Также — ни следов вспомогательных сооружений. Я ожидал увидеть трубопроводы или воздушную подачу снарядов, танкеры или склады, оборудованные для капсул. Ничего.       Гретсен использовал порталы? Точно те же, что были на юдегах, и срабатывали, когда те приближались к порогу смерти? Но одно дело масса юдега, а другое дело — вот это.       В таком случае, ничего не мешает ему начать использовать порталы не только для эвакуации, а для наступления. В любую точку Вахравы, хоть на центральную площадь Дитхизина высадится скопом. Раз уж он способен запитать заклинание такой мощности.              Если здесь была столь много раз пронзена порталами оболочка Вахравы, я бы очень хотел посмотреть на отчёты служителей Коума по остаточным возмущениям. И чарлаинов надо подогнать тоже. Порталы на Хайклоу не открываются так быстро и бесшумно, однако чем махута не шутит. Оставляю указания по льену.              Я перебираюсь огромными шагами щупов по крышам, пересекая город поперёк, до противоположной стены. Там стояла и отстреливалась по навесной ещё одна батарея. Башни и оборонительные сооружения с той стороны тоже рухнули и никакой техники я снова не увидел. Лишь следы на затвердевшем мокром песке указывали на отступление кахирских частей гретсеновских легионов, но никаких следов волочения или тяжело нагруженных телег. Да они и не смогли бы успеть разобрать оборудование, погрузить и увезти…       Гретсен, вскормленный горьким опытом, научился отступать мгновенно. Машины проще починить, чем создавать с нуля.              Я остаюсь ни с чем, кроме чувства отстранённой досады. Это я должен чувствовать, что меня обманывают, а не Межмир. Нет магии сложнее, чем перемещение вещества через две точки пространства. И этот человек пытается убедить меня, что понятия не имеет, как победить? Что поддерживает у нас равный инструментарий в этой игре? О чём он вообще думает? Если используешь читы в мелочах, то к чему уже избегать их в глобальном? Всё равно это нарушение. Лицемерная попытка чувствовать себя по-прежнему честным игроком? Мошенничество даже мелкое — уже мошенничество.              Мне нужно оставить эти мысли, оценить своё состояние и вернуться к Лалуте. Химическая нагрузка сегодня не успела достигнуть своего апогея, я перераспределил мощность на остальных и теперь, когда битва закончилась, я ожидаю получить тот странный заряд энергии отката, словно вожжу под хвост. Но на этот раз погружение и правда оказывается более сбалансированным, а отключение и снижение оборотов расчётов и траффика по связям лишь потихоньку восстанавливает мой энергетический баланс. Я не чувствую себя плохо, слишком уставшим или нервно-бодрым. У меня есть возможность помочь выжившим жителям Тигфоса.              Очень быстро вступившая в город центурия Эйли тоже понимает, что её задача — не выискивать очень прыткого врага, которого уже след простыл, а помогать тем, кто остался под завалами.              ***       Я выхожу из большой барачной палатки госпиталя, где лежали после срочных операций спутники Наксатры первого круга. Жизнь Ракшаса, едва ли не перерубленного пополам, находится вне опасности. В его внутренностях был песок и тина, но лекари заверили меня, что тысячи раз имели дело с подобным и никакого внутреннего заражения не будет, если уж его не добила кровопотеря.       Мне сообщали даже о том, что удалось вернуть некоторых «с того света» — тех, кто всё-таки задохнулся, но их души удержались в теле, а мозг ещё не умер.              Ко мне подлетает Йоффа Жареные Листья, явно караулившая здесь всё это время. Глаза у неё бегают и смотрят вниз, а усы нервно волнуются. Сломанную лучевую кость её уже зафиксировали и облепили каркасом с заклинаниями.              — Мы убили нескольких из своих, — признаётся она на выдохе, без обращений и предисловий. Видимо, про них в принципе позабыв. — Которые случайно прошли через линию. Из них вырвало кйонды.       Все прекрасно знают, что бывает за убийство своих.       — Где тела? — коротко бросаю я.       — В… земле.       — Ясно. Сейчас же покажи мне, где. Я сам извлеку.              ***       Уважаемые карро не стали бы разговаривать между собой так откровенно, если бы знали, что подросток-слуга, что подносит им в тазах кипячёную воду, уже заимел в своём вёндхо хвостик льену самого тихого дальнего круга.              Неподалёку от озера, чья вода всё ещё слишком мутна после землетрясения, установили тент. Там, за неимением лучшего, и было организовано место, где высшее командование должно было отмывать жетоны, значки и схарглы погибших из их войск. Позже левлиты должны были произвести учёт и прочую скорбную, но необходимую работу для живых и уже покойных.              — Ты не всегда сам этим занимался, Шакур, — отмечает Эйли, погрузив руки в деревянный таз и шурша щёткой. — Ведь допустимо совершать этот ритуал непосредственно легатам.       — Иногда надо проявлять благоразумное смирение перед лицом богов, — вопреки смыслу слов, тон Шакура раздражён и раздосадован. — Эта битва была просто ужасной. Экономические потери для Южного нома я даже боюсь подсчитывать. Гринслея-два, но уже по естественным причинам. Конечно, твою мать, я примусь отбивать поклоны в храмах и следовать всем ритуалам!       — Или потому, что твои легаты и центурионы станут коситься на тебя, ведь Налла-Пама всегда отмывает их сам со своим левлитом? — дразнит Эйли, тонко усмехаясь зелёным ртом. — Выказывая уважение к их великой жертве и традициям Вахравы, хоть мы и не можем сказать, в какой степени это пустой красивый жест.       — Меня не волнует, напускная это религиозность или нет, — признаётся Шакур, останавливаясь с медной табличкой сая в руках. — Мне вдруг пришло в голову краткое осознание, что, возможно, нам придётся иметь с этим уёбком дело очень долгие годы. Если ты понимаешь, о чём я. И, пожалуй, я подложу себе разлагающегося визгина, если продолжу видеть в нём очередного голодранца-на-день. В нём нет особо паталогической жадности к деньгам, уже бы проявилось. Просто обыкновенное честолюбие интеллектуала, который считает себя умнее всех. Это нам на руку.       — А если жаден будет его союзник? — спрашивает Эйли. Он не прекращает странно улыбаться, будто это всё шутка и ирония ситуации противоестественно забавляет его. Судя по обыденной реакции Шакура, это нормальное поведение для карро Половины.       — Ты видел вживую, как работают супрессоры? — серьёзно вопрошает Шакур. — Судя по твоем спокойствию — нет. Те мясные кучи с ошмётками доспехов у ворот Тигфоса — это следы их работы. Центурии погибли за считанные секунды, когда оказались на линии прямого выстрела. Превратились в фарш. Их не спасло ничего: ни находчивость, ни талант воина или мага, ни щиты, ни храбрость. Ничего из этого и седи ломаного не стоит перед одним–единственным супрессором, управляемым пятью-семью спутниками Наксатры. Это не то, что мы видели на презентации устройства. Оно автоматическое, Эйли.       — Именно поэтому ты решил, что, наконец, стоит перестать выёбываться и начинать с ним дружить, да? Прозорливо.       — Ты что, не боишься?       — Машину завсегда разломать можно, Шакур, а не сражаться с ней. Установки непрерывного огня очень хрупки, а воссоздать их — крайне трудно и долго. Это штучные экземпляры с индивидуальной подгонкой. Не завод, не мануфактура, не фабричное производство. Именно поэтому у них есть имена, как у Дочерей Эггерта.       — Тс, заткнись, — обрывает его тот. — Он уже идёт.              Меня приветствует несколько ташей из личных декурий дуумвиров, что охраняют (от кого теперь-то?) их покой и пропускают к тенту, трепещущему на слабом закатном ветру.              — Кажется, я немного опоздал, — киваю обоим. — Меня задержали… скажем так, раскопки.       — Оставь миллуитам добывать из-под земли значки вражеских воинов, — роняет Шакур, вовсе не попытавшись уличить меня в чём-либо, как обычно. Особенно из-за опоздания.       — Вражеских я им и оставил.       Я опускаю в кучу жетонов от легионов Наксатры ещё одну постукивающую связку.              ***       Отчёт служителей Святого Миллу, Твердейшего лиса, приставленных к легионам карро Шакура Благодарного, о происшествии с плотью богини Вахравы в округе Тагу-Энел, близ столицы Тигфос, в шестой день Посада 4040 года от прихода Вахравы.              В указанном районе ближе к полудню произошли подвижки планетарной коры, не связанные с восстанием плоти Вахравы или иным её искажением (что не исключает её некоего обезличенного участия в произошедшем). Эпицентр землетрясения не дислоцирован, но, возможно, расположен в толще литосферы под регионами близ заповедных Иннемских лесов. Предполагается трещина в центральной тектонической плите и бурление магмы без её непосредственного выхода.              Все лоа миллуиты сошлись во мнении о том, что прошедшее землетрясение следует отнести как минимум к восьми баллам из десяти по шкале Твердейшего лиса, и третьего балла по шкале угасания колебаний из-за благословлений Миллу в окрестных областях. По картам сейсмического районирования для данной местности событие характеризуется частотой раз в 500 лет. Обычные землетрясения, возникающие в этом регионе раз в десять лет не превышают активности в один-два балла, что компенсируется благословениями (нормативный запас до 4 баллов) и не вызывает возмущений плоти Вахравы.              Однако исследование грунтов в окрестностях столицы Тигфоса показало очень ослабленные, старые или некачественно наложенные благословения Святого Миллу, которые не смогли бы сдержать никакие подвижки выше первого уровня.       Грунт — обводнённый илистый песок мелкозернистой или среднезернистой фракции, при вибрации или перемешивании превращающийся в тиксотропный. Именно его свойство в сочетании с вышеуказанными факторами привели к погружению на глубину до одного-полутора прыжков (максимум зафиксировано — три прыжка) построек, сооружений, тарок и кахири.       О повторении события никаких предсказаний сделано быть не может. Рекомендация: использование более качественных, глубинных и надёжных благословений, применение демпферных и компенсаторных заклинаний для важных зданий, строительство новых зданий с учётом спорадической сейсмики.              Отчёт составил старший лоа-таш Поко Красный Лепесток, служитель Святого лиса, на седьмой день Посада 4040 года от прихода Вахравы.              ***       Город Артазфос, округ Тагу-Энел, Посад 4040 года от прихода Вахравы              Войска Южного нома их не преследовали. На их месте Гретсен поступил бы так же.       Вернувшись на запасную базу, он проверяет работу автоматических госпиталей. Персонал меняет элементы питания вовремя и правильным способом. На полигоне, куда прибыла разбитая выстрелами артиллерия, уже работают саи и механики, наученные ремонтировать именно этот вид техники. При эвакуации не пропустили ни одной оболочки и не оставили ни одного снаряда.       Чёрной гиене не в чем будет ковыряться, даже если он перелопатит весь Тигфос.              Гретсен тратит некоторое время, чтобы проанализировать характер попаданий в свои пушки, чтобы понять, чем конкретно стреляли и как. Внешний вид супрессора издалека ответов на эти вопросы не даёт. Впрочем, тут ситуация немногих вариантов. Нужно думать над защитой. Тут вернее не принимать удар в лоб, а отклонять его. Усилением брони тут ничего не добиться, надо быть хитрее. Требуются снаряды-перехватчики или нечто, что тормозило бы пучок энергии. Может, даже поглощало бы.       У него будет время подумать над решением проблемы. А если его не будет хватать — он просто установит непроницаемую границу перед Артазфосом и пусть хоть все когти обдерут, пытаясь её прогрызть.              Но он уверен, что Налла-Пама не инициирует наступление, пока не получит в своё распоряжение минимум десяток, а то и два десятка, готовых супрессоров. Шем ни за что не откажет себе в удовольствии посмотреть, как дуумвиры будут унижаться, выпрашивая у него создать новые экземпляры. Гретсен даже знает причину, по которой те проявят удивительное рвение. И он эту причину обеспечит, так как это вполне укладывается в его планы.              Один из уцелевших кахирских легатов, с красочно подбитым глазом, не преминул выслужиться. Подавая обновлённую карту местности с отмеченными на ней передвижениями войск, он принялся его утешать с профессиональным подобострастием, будто слизанным у Уля Шискена.       — Господин, никто не сомневается, что вы умеете строить на водных песках, но вы никак не могли знать, что они превратятся вмиг в зыбучие. Что землетрясение произойдёт именно в момент штурма, что оно будет таким сильным, что изменит их свойства. Здесь никогда прежде не бывало такого! Что же с миром творится?       Межмир смеряет его спокойным, холодным взглядом и роняет:       — Что ж, это была досадная случайность.       — Миллуиты говорят, что это не явления Вахравы.       — Неважно. Они взяли много наших. Нам нужно защитить округ Анахель, и я выдвигаюсь туда лично. Я захвачу столько их воинов, что им придётся отдать мне абсолютно всех пленных, не только тигфосовских, и приплатить сверху.              И даже если у той армии тоже есть немного тех заклятьемётов (не более двух штук, по опасениям разведки), то им это не поможет. Статистически невероятно, что и там будет точно такое же стечение обстоятельств. Он оставит этот фронт на Котори и Джаньян, а сам примкнёт к Илмари и седой Рейнджи, засевшим в Хвойном крае. Он рассчитывает, что на перемещение у него уйдёт всего около пяти часов.              Он смотрит на свою руку. На подушечке большого пальца темнеет крохотное круглое пятнышко высохшей крови.