Ведь нет защитников тебе

      ***       Пригороды Аделины, Южный ном, начало осени, 4041 год от прихода Вахравы              Сборынь и Сухолист были наполнены бесконечными свадьбами, а я получал не менее бесконечные приглашения с просьбами их посетить. От Горензии, например, и даже от Хутарга. Конечно, никто всерьёз не надеялся, что я это сделаю.              Моя же двадцатая осень была занята транспортировкой пленных, всё норовивших либо удрать, либо скоропостижно скончаться, — до оборонительной линии у Мариоки. Я не уверен, что кто-либо ещё, кроме меня, смог бы удовлетворительно справиться с таким количеством уродов. Практически у каждого на хвостах были печати Святого Левлита, устанавливающие разные сроки наказаний и задержек в мире Девы-Смерти.              Причины, по которым меня решили не оставлять на защите Тигфоса, несколько туманны. Всё равно к Аделине выдвигается Шакур. Конечно, один Эйли Половина тоже управится, опыта ему не занимать, но доверять ему командовать южными войсками?              Может, я был назначен потому, что на Анахэльскому фронту не помешала хотя бы стратегическая и теоретическая помощь, и не через письма. Но оборона Аделины выстояла, несмотря на разгром нашего наступления и пленение дуумвира.       Также я являюсь тем, кто способен сразу и точно оценить, нанесён ли какой-либо ущерб вёндхо Дессегул теми методами, которые использует Грестен, и можно ли всё исправить. В этом всё дело?              Конечно, если Межмир вызвал её на личный поединок и победил, то мы ничего не сможем ему предъявить. Это война, будут повреждения. Главное, чтобы он не сделал это в плену. Я различие в травме увижу.              В первый же день назначенного обмена разражается непогода. Монахи-уссщеиты, собравшись в цепочки, отводят границу слёз Вахравы от расположения войск и мест обмена. Полы шатров рвёт на ветру, и приходится вмешаться рараитам. В низинах лужи покрыли траву доверху, и поверхностную воду отводят аохиджиты, чтобы не пришлось брести и стоять по колено в мутных верховодках.              Мне захотелось спросить Межмира, знает ли он историю про ночь четырёх ненастий.              Была вдова, черна, как смола, и стара, как звёзды. Одна, в неприступном замке посреди вечности. Однажды прекрасный рыцарь спросил её: «Могу ли я жениться на тебе?»       Она ответила: «Приходи на мне жениться в ночь четырёх ненастий, когда дождь будет лить как из ведра, буря завывать, словно зверь, ветер вырывать с корнем деревья, а градины будут величиной с кулак».       А когда рыцарь пришёл в эту ночь, как и обещал… то позволил волкам растерзать её посреди чёрного леса.              Вдова приняла горящие во мраке глаза хищных зверей за огни свадебной процессии.       А может… ей уже хотелось, наконец, принять хоть что-нибудь из давно желаемого за действительное. И это стоило того, чтобы умереть.              Под струями дождя блестят древесные колья укреплений-ежей, ограждающих подступы к позициям с нашей и с той стороны. За ними толпятся шеренги пленных, охраняемые бронными ташами и саями. На нейтральной полосе в шуршащей тишине редких прорвавшихся капель и свиста невидимого ветра сходятся представители для заключения обмена.              Шакур, забившись со своей охраной в отдалённый угол шатра с навесом, смотрит на Гретсена с ненавистью, не принимая участия в процессе. Оксен остался в ставке легионов. Впрочем, вокруг было полно кахири, чтобы выполнить работу, в том числе я.       Писари сверяют списки, таши передают друг другу связку за связкой, Гретсен приглядывает за процессом со своей стороны, а я со своей. Не знаю, логично ли Межмиру делать вид, будто я его не интересую или в принципе им не узнан, когда он столь явственно высказался на переговорах в Нью-Исине и все это слышали.              На одной из партий пленников Гретсен вдруг изумлённо округляет глаза. Сам он к ним не прикасается, но невидимые заклинания исправно подсказывают ему состояние каждого.       — Воу, ты пятерых оскопил, — постановляет он. У него почему-то нет абсолютно никаких сомнений в том, кто это сделал.       Нас разделяет не настолько большое расстояние, чтобы мы друг друга не слышали или приходилось бы орать.       — И заставил сожрать собственные члены, — бесстрастно добавляю я. — Они заслужили.       — А. По уголовным делам, — разгадка кажется ему скучноватой, чем он на мгновение напоминает Шакура. — Что ж, спрошу подробности у них самих.              Бывшие пленники, а теперь снова граждане Карзо-Тарских регионов, прекрасно слышали наш диалог на юдежьем и, наверное, догадались о содержании. Как только они видят, что к ним подходит их президент, то наперебой принимаются жаловаться и голосить, плеваться на произвол и проклинать.              — Господин президент, вы знаете, что тот сын давады с нами сотворил?       — Он нас пытал! Он нарушил закон военного времени, он сам должен попасть под трибунал, его должны убить за это.       — Я, да и никто из нас, вообще не виноваты в том, в чём нас обвиняют. Это наветы, лишь бы оправдать кровожадные замашки и поиздеваться над воинами могучего Карзо-Тара. Нельзя оставлять такое без внимания!       — Да как он посмел чинить управу, он просто выбрал наугад из толпы и лишил нас наиглавнейшей части тела!       — Такое нельзя прощать, это бросит тень на честь наших легионов, учитывая, что этот безродный сам — преступник и шлюха.              От этих слов Гретсен теряет безмятежную полуусмешку. Только последний идиот не распознает в его взгляде обещание холодной мучительной расправы и даже хладнокровной, презрительной ненависти. Но эти преступники и есть распоследние недоумки.       Межмир оборачивается обратно, и снова он совершенно нейтрален и безмятежен.       — Я оставлю, как есть, — деловито сообщает он. — Кажется, эти повреждения были нанесены законно, ничего не поделаешь. Они даже остались живы после этого. Компенсации не запрошу.       Я отчётливо понимаю, что эти пятеро уже покойники, и легко им помереть не дадут. Надо было следить за своими языками. Они явно думали, что чем сильнее очернят меня, тем будет лучше.              Вскоре к месту обмена подъезжает крытая телега. Не думаю, что по такому бездорожью, что учинило нынче ненастье, кто-то рискнул бы волочить дорогой экипаж, который тут же увяз бы в грязи.       Шакур немедленно выскакивает из шатра, догадавшись, кого везут.              Кроме карро Дессегул, в телеге едет трое центурионов. Они помогают ей спуститься на землю и пройти к месту непосредственной передачи с писарским столиком. Руки дуумвира не связаны, на ней повреждённая, но выстиранная одежда, в которой она, видимо, и ушла в бой. Доспехов и оружия не наблюдается. Мне, как и прочим принимающим с моей стороны, не нравится, что ей помогают идти под руки, хотя гримасы боли или какой-либо хромоты при движении не наблюдается. Однако странно видеть такое погружённое в себя, бесстрастно-напряжённое выражение лица дуумвира.       Разговорчики, если они и были, тут же прекращаются.              Гретсен пропускает Дессегул вперёд, на нашу сторону.       — Я не причинял никакого вреда дуумвиру, — сообщает он. — Не трогал ни тело, ни разум, ни души. Это было бы подло. И не по правилам. Кормил, поил, давал спать в тепле. Это легко подтвердят другие пленные, что проживали в это время с ней в качестве слуг.              Но что-то он всё-таки сделал…       Не мог же закалённый в боях дуумвир так отреагировать на обычный проигрыш кому-либо, если между ними завязалась личная схватка? Вид у неё абсолютно безжизненный. И не могло попадание в плен настолько уязвить разум изнутри, чтобы вызвать подавленное состояние такой степени. Может, он напоил её наркотиками или какими-то психотропными лекарствами? Больше похоже именно на такой вариант.              Угрюмый и злой, как сто туч, Шакур шушукается с центурионами. В это время медики-саи из его «ножа» проверяют Дессегул диагностическими заклинаниями.       — Нет внешних или внутренних повреждений, — заключает один из них, отходя в сторону.       Шакур вперяет в меня свой взор и мотает головой в сторону карро.       Отведя упавшие волосы за ухо, я приступаю к тому, для чего меня, собственно, сюда и привезли на самом деле.       — Уважаемая карро Дессегул, сейчас я проверю ваш вёндхо и органическую часть разума с помощью поверхностных сенсоров. Не пугайтесь. Я всё равно не смогу проникнуть глубже, так как вы дуумвир.              Я прикладываю все сознательные и бессознательные усилия, чтобы понять, что с ней не так. Глаза её лишены внутреннего огня и стержня. Мне даже приходится замерить её пульс и кровяное давление, но это ни к чему не приводит.       Я могу вблизи наблюдать специфическую структуру разума избранников богини, прикасаться к нему и изучать, сравнивая с тем, что я видел у Танкреда. Это совсем не то же самое, что защитное плетение на разумах кахири из долин Лореляй. Это будто толстая, но гибкая корка фрактального льда. Да, одной и той же природы у каждого дуумвира, это точно.       Когда я поворачиваю голову на Шакура, чтобы присмотреться к его вёндхо для более точного сравнения внешних защит, а не по памяти, он от неожиданности дёргается и делает пару почти испуганных шагов назад. Сай-шем из его «ножа» быстро поясняет, зачем я на него пялюсь.              А вот Дессегул даже не шелохнулась, когда я глянул ей в глаза, подошёл так близко и коснулся рук.              Щупальца приникают даже к коже её головы под мехом, чтобы отследить электрическую активность органического мозга и распознать, какие отделы угнетены, а какие продолжают работать и в каком режиме. Даже состав поверхностного пота может дать подсказки. Я смогу распознать на нюх очень большое количество лайвахирских стимуляторов или депрессоров и их метаболитов в выделительной системе кожи и дыхания.       И либо Гретсен и правда не использовал препараты, либо это незнакомая мне химия, которую учуять нельзя.              — Я закончил, карро Дессегул, — объявляю я, отступая в сторону. Меня и всех вокруг несказанно смущает, что она до сих пор не вымолвила ни слова.       — И твой вердикт? — немедленно подлетает ко мне Шакур.       — Чисто физически её разум выглядит так же, как прежде. Следов внешних повреждений нет. Органических травм мозга нет. Такое угнетение функций — это чисто психическое воздействие. Если к ней не прикасались, то остаётся только одно: ей говорили и показывали.       — Но дуумвиры — воины, — непонимающе бормочет тот. — Мы не из впечатлительных.       — Только она может рассказать, что с ней случилось.              Теперь Шакур полетает уже к самой Дессегул. Раньше он словно боялся, что она развалится, если он начнёт наседать и хватать её за руки или трогать за щёки.       — Сестра, сестра, что он тебе показал?! — яростно и в то же время жалостливо вопрошает он. — Чем он тебя смог запугать? Он издевался, мучил при тебе наших воинов? Заставлял тебя делать ужасные вещи?       — Он… только показывал, — наконец, молвит Дессегул. — Я в… Мне просто нужно отдохнуть. Где-нибудь.       Шакур снова находит меня глазами и резко спрашивает:       — Она поправится?       — Я боюсь, что ей потребуются лайвахирские таблетки для восстановления разума и консультация их врачей.       Кажется, для него это становится последней каплей. И он заходится уже совершенно без стеснения:       — Всё, что ты придумаешь! Всё, что угодно, чтобы убить этого гадёныша и всех, кто по тупости своей встал на его сторону! Как он посмел настолько деморализовать дуумвира? Как он посмел запугать её словами?       — Скорее всего, он демонстрировал ей возможности своей магии, — предполагаю я. — По крайней мере, я надеюсь, что именно это. Я думаю, карро сама расскажет, чуть позже. Она справится с этим.       — Будь он проклят!              Всё это время Гретсен молча наблюдает за нами. Понимает ли он, почему Шакур избегает обращаться непосредственно к нему сейчас? Не может мучитель быть третьим в диалоге, пока он общается со своей сестрой.              — Я могу с ним поговорить? — к удивлению окружающих тихо просит Дессегул, указывая на меня. — Наедине.       — Зачем? — спрашивает Шакур, явно начиная подозревать неизвестно что, его больной фантазии станется.       — Как… с врачом-шемом, — отсутствие силы в её голосе не нравится никому. Она звучит скорее робко и неуверенно, как никогда не будет говорить правитель, если только он не смертельно ранен.              Когда мы остаёмся одни в шатре миссии, она рушится на подушки, приподнимает руку так, будто это даётся ей с большим моральным трудом, и устанавливает беззвуковой барьер. Я, конечно, знал, что она отличный сай, но это производит впечатление.              — Наш мир гибнет, и этого не остановить. Нам осталось… — она качает головой с сожалением. — …так недолго. И мы беспомощны, как червяки под ногами. Межмир сказал, ты знаешь.              Хм, вот чем он умудрился её пронять. Интересно. Убедил ведь.              — Нет, — твёрдо отвечаю я. — Не знаю.       — Ничего не имеет смысла с этих самых пор. Мы убили богиню. Мы! — скорбно тянет она. — И кара настигнет нас. Нет никакого смысла защищать и продлевать будущее.       — Он назвал срок? — коротко осведомляюсь я, и моё предположение оправдывается.       — Мы не успеем состариться, хэми Дей, — поднимает она на меня печальный взгляд исподлобья.       — Даже так? — умеренно удивляюсь я. — И вы безоговорочно поверили ему? В то, что это безвыходная ситуация. Вы знаете, чего лишены машины, доподлинно способные просчитать все вероятности исхода? Надежды. И если машина не останавливается, значит, на то есть причины.              Я говорю про Зимних Короля и Королеву, чтобы проверить, распиздел ли Гретсен и об этом. Если она подумает, что я просто провожу аналогию с терминалами Нью-Исина, то всё в порядке.              — Есть машины, способные верить в наилучший исход, если они так запрограммированы, — со знанием дела отвечает Дессегул. — И в таком случае, когда машина не справляется, она обращается к живому разуму.              Мне становится вообще не смешно. Что бы она не имела в виду, но в реальности — так и произошло. «Я застрял! Человек, кахири, помоги!». Там, где полномочия машин всё, в игру вступает их создатель.       Они призвали живого потому, что выхода действительно нет. Как бы они не были самообучаемы, кое-какие возможности у них отсутствуют. Они не в состоянии разбить алгоритм действий. Увидеть все детали. Предположить невозможное.              Я ощущаю стойкий холодок, прокравшийся по пальцам ног и хвосту. Предчувствие сформированной мысли. Противоестественная догадка.              Я никак не доберусь до Вахравы там внизу, чтобы вынуть копья и залечить её раны. Отдать собранный, починенный, работающий Архей ей в руки. Даже если представить, что это хоть как-то способно помочь, что я на это способен… Ни один чарлаин не откроет туда портал. Ни один инженер не совместит разбитое в целое.       Если бы не! Мы были бы обречены, если бы не… прямо сейчас на Вахраве есть тот, кто способен открыть любой портал и починить Архей, потому что сам его и создал.              Мысль о том, что верная погибель может стать единственным спасением, если отринуть всё лишнее пустословие, отдаётся в голове несбыточной горячечной фантазией безумца. А мысли несутся дальше, уже прокладывая и просчитывая последовательность невозможного маршрута.              Но тот, кто спуститься к левиафану, никогда не вернётся на Вахраву обратно.              Если только не… не помогут вернуться? Но это место, где нет ничьих следов. Может быть, использовать дары богов… клубок?       А есть смысл возвращаться?       А есть смысл всё снова стирать?              Я стискиваю голову руками и сам не замечаю, как стекаю вниз на ковёр.              — Дей! Тебе стало плохо?       Она бросается ко мне, садится рядом, отодвигает мои упавшие волосы.              Кажется, ей уже лучше. У неё больше не пустые безжизненные глаза, она обеспокоена из-за меня. Скорее всего, чисто инстинктивно. В нормальной ситуации ей было бы совершенно наплевать.       — Тоже стало страшно, да? — с жалеющим пониманием тянет она.       Я прикладываю усилия, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться на текущей проблеме.       — Не верьте ему, карро, — выдавливаю я. — Это всё неправда. Он просто пугает вас. Древние боги позаботятся о нас, они не допустят такого. Разве не спасала Дева-Смерть нас от пришествия людей?       — Но разве не было того кахири, что её вызывал? — парирует она. — Нет, хэми Дей, от нас зависит слишком многое.       — Не верьте врагу. Я вас заклинаю — не верьте вашему врагу! — восклицаю я, пожалуй, излишне эмоционально, хотя вовсе этого не хотел. — Насколько бы сильно он не казался вам откровенным и искренним — не верьте. Ваша логика должна быть превыше чувств, которыми он сбивает вас с толку. Если сомневаетесь, то проверяйте за ним. Проверяйте! Это ведь разумно?       — Да… да, хэми Дей, — тушуется Дессегул.              Мне хочется надеяться, что она действительно поняла и послушается меня.       Мы выходим из шатра. Шакур сразу видит, что она стала более живой после общения, пусть на лице её теперь проступает тревога, но тревога знакомая. Он подбадривающе улыбается и похлопывает её по плечу. Я уверен, что, кроме меня, она больше никому не скажет о своём откровении.       Шакур забирает свой «нож» и покидает место обмена вместе с ней.              Деликатно откашливается писарь, привлекая моё внимание:       — Уважаемый старший легат, нам нужно продолжать обмен. Сегодня ещё около сотни пленников.       — Продолжаем, — сухо отвечаю я.              ***       Конгломерат Аделина, конец Сухолиста 4041 года от прихода Вахравы              Из-за пленения второго дуумвира ситуация с двумя фронтами начала выходить из-под контроля. Шакур не мог быть в двух местах одновременно, следить за восстановлением Тигфоса и постройкой там новых оборонительный сооружений на следующий год, и тут же приглядывать за обстановкой на фронте у границы Хвойного края, в Аделине. Все приезжие дуумвиры вернулись в свои номы. Ни Оксена, ни Эйли.              Легионы Наксатры пока стояли под Тигфосом, но зимовать я там не мог по понятным причинам. За зиму мне нужно было создать так много супрессоров, сколько было возможно, приехать с Персиком в ту небольшую деревушку под Джуитроссе. Однако перед этим у меня запланировано путешествие в Иннему.              В итоге Шакур решил остаться близ Аделины, приняв командование легионами Дессегул, а Тигфос оставить на откуп своим легатам и некоторым доверенным лицам из своего «ножа».       Оставалось ещё немного времени до зимнего перемирия и оттока наёмников, и периодически на нейтральной полосе вспыхивал огонь, но ни одна из сторон не решалась идти в наступление. Казалось, что силы были равны, и никто не хотел просто так ложить своих ташей в бессмысленном противостоянии.              Аделина не производит особого впечатления. Та же архитектура, как в Шысенае, тот же состав племён, та же кухня, запахи, акценты и узоры ковров. Её храмы — относительно новые, а трёхэтажная ратуша совершенно безлика и безвкусна, а сюжеты фресок побледнели и имели невразумительное содержание. Гораздо больший интерес представляют ирригационные сооружения на фермах вокруг или фирменные подушки из пуха арктических тарок.              Когда по крыше небольшого двухэтажного домика в центральном районе, отданного мне на время, забарабанил дождь, я привычными движениями собрал передатчик и настроил его.              По какой-то причине он не кажется моим чувствам средством связи. Он — словно свеча, поставленная на подоконник ночью. И, увидев этот сигнал и будто зачарованный светом, к моей сухой хижине из лесной темноты подбредает бродячее, голодное чудовище, вымокшее в ночной росе и грязи.       И лишь я решаю — впустить его, сжалившись под умоляющим грустным взором, или нет.              Как будто я обладаю лишними силами в моей душе, чтобы быть способным делиться хоть с кем-то! Как будто во мне есть нечто большее. Но ведь никогда не было. Я бесконечно терпелив лишь со своими учениками.              Я листаю документы, которые мне были присланы от Шууле Тихого Холма официально в бумажном виде с нарочным, так как деятельность по открытому производству была разрешена. Я нанял снова только тех кахири, которые не были в прошлом связаны с деятельностью сестёр Гисэк. Они, конечно, зато были связаны с кафедрами хамру и опосредовано с дуумвирами, но я знаю, что преданность этому — слаба, в отличие связей между кахири из «тени». К тому же, я могу опираться на знания Шууле при выборе инженеров-саев и прочих, и на знания Нирункагана — при найме обычных рабочих.       Персик же… Я вздыхаю. Просто Персик. Шууле приходится следить за его счетами, чтобы никто обманом не воровал его плату. Особенно новые подозрительные любовники.              На верхней полке конторки включённый ханг таинственно мерцает своими гравировками, ожидая сигнала или подключения.       По моим ощущениям проходит примерно полчаса, прежде чем иллюминация резко меняется. Меня хотят и слышать, и видеть. Обонять, возможно, тоже, но на это передатчик не рассчитан.              Я не знаю, как с ним вообще общаться после того, что он сотворил с Дессегул неизвестным мне образом. Если однажды он решит применить подобное ко мне, я выдержу?              Он, скорее всего, в Мариоке Синеглазой. За окнами его комнаты идёт тот же самый дождь. На стене я вижу старый пыльный гобелен с охотой на глагира. Удивительно, как он уцелел в пожарах и сражениях прошлых лет.              — Что, дожидался, пока Оксен Странник, любитель незаметно подкрадываться со спины, свалит к себе домой? — сразу осведомляется Гретсен. Выглядит спокойным и полным сил. Как и я, сидит за чьим-то рабочим столом.       Уверен, случившееся под Тигфосом немного да выбило его из колеи. Ситуация вышла из-под контроля, но теперь он его себе вернул. Щёлкнул по носу Южные армии в очередной раз. Мог бы и Аделину смять за раз, если бы не его планы по обмену пленными.       Хотя, может, и не мог бы.       То ли его действительно отлично сдерживает Наксатра, то ли он менее решителен и агрессивен, если на той стороне фронта орудую я.              — Пора бы вспомнить, что мы представители враждебных сторон, — произношу я. — Нет, всё-таки надо сказать «враги». Дальше будет только хуже. Ты будешь убивать моих друзей, я буду убивать твоих. Невозможно будет поддерживать отвлечённую болтовню и использовать меня в качестве личной игрушки, ведь каждый из нас теряет своих бойцов по вине другого.       — Дуумвирам востока и юга это ведь нисколько не мешает попивать вместе чаи? — возражает Гретсен. — Мгновение назад они мутузились за наследство Зейде Деда, так что искры да клочья шерсти летели, а теперь будто ничего такого не было. Никаких обид, и вовсе не ненавидят друг друга. В одну телегу впряглись мгновенно.       — Да, так и есть. У них деловые отношения.       — Чем мы отличаемся? Почему дуумвирам разрешено, и они умудряются отделять работу от личного?       — Потому что ни один из дуумвиров не стремится добиться разрушения этого мира или довести его до апокалипсиса.       Гретсен мрачнеет, словно я напомнил ему о смерти близкого родственника, о которой он счастливо успел запамятовать и отвлечься.       — Ничего не нужно делать специально. Он сам разрушится. Это я и сказал Дессегул: вашему миру конец.       — Тогда что ты здесь забыл? — роняю я небрежно и тут же опускаю взгляд обратно в документы, потому что Гретсен на подобное никогда не отвечает.              Не понимаю я, зачем приходить в мир подобного сорта и что-то там делать. Может, конечно, он не знал изначально, что всё в таком состоянии. Скорее всего. Но сейчас-то чего ждёт? Какой смысл намеренно ухудшать ситуацию, если он сам говорит, что всё случится само собой? Видимо, есть какой-то радикальный способ всё исправить, и Межмир его предполагает, а потому не ослабляет усилий.              — Чем ты занят? — интересуется нечеловек, глядя, как периодически я ставлю пометки на полях.       — Вынужден пересчитывать финансовые документы.       Своего завода. Мне нужно создать уйму машин, и бесплатно я их не отдам. И права на изготовление не передам никому. Пусть идут в давадью жопу.              Он пытается рассмотреть символы, но я научился определять углы работы светоприёмника. Достаточно использовать заклинание или прикрыть конторкой нужной высоты.              — Это настолько скучно и необходимо, что ты параллельно способен вести осознанный диалог? — спрашивает он снова.       — Ты прекрасно знаешь, что да. Если захочешь, можешь даже увидеть, что часть моего вёндхо развёрнута на тебя.       — Это чтобы вовремя пойти поспать?       — Ты угадал. Теперь я не всегда могу этим пренебрегать, и это печалит. Я не успею восстановиться, выйду из игры и потеряю день. Я не люблю чувствовать себя уставшим.       — Печально, что ты окружён, кем попало, — отмечает он сочувственно и тут же хвастается: — Я вышколил подчинённых так, что они всё делают сами и не пытаются меня наебать, и ошибок не делают. Боятся.              Поднимаю на него голову и почёсываю лайвахирской ручкой за ухом.              — У меня не получается так, — отвечаю я без всяких жалоб в голосе. — Если страх перед тобой помножен на уважение, то страх передо мной помножен на омерзение.       — Да ну, — отмахивается он. — Тебя просто так боятся, в чистоте. Уж я-то знаю. Как они орут «Бала Ахадга! Бала Ахадга!», стоит им увидеть нечто необычное в небе. Ты разве не слышал эти шёпотки в толпе во время передачи пленных, когда ты при проверке разума высветил большую часть своих талслу? На секунду, но им хватило распознать.       — Предположим.              Заметив, что я отложил документы, Гретсен воодушевляется настолько, что решает идти в запланированную атаку.       — Мышцы предпочтительнее худобы? — быстро спрашивает он.       — Думаю, да.       — Насколько я знаю, твой типаж — белый ухоженный мех. Или хотя бы светлый, как блонд.       — Нет. Мой типаж — люди.              Такое ощущение, что прямо сейчас в голове у него скрипит перо, делающее мысленную пометку в невидимой анкете.       — Я бы хотел ещё раз увидеть тебя в человеческом обличье, — объявляет он совершенно без стеснения.       — Зачем?       — Недорассмотрел.       — А я не картина, чтобы меня рассматривать.              Он ухмыляется, словно ему понравились мои слова. Я уверен, что он сам вряд ли смог бы ответить на собственные откровенные вопросы, если их переадресовать.              — И какие люди тебе нравятся? — продолжает он.       — Ммм… красивые? — пожимаю плечами. — Что весьма логично. Кто-то скажет иначе?       — Мне нужен более конкретный ответ, — он наклоняется вперёд, облокачиваясь о стол, будто способно сократить расстояние между нами и как-то надавить на меня. — Красивые мускулистые мужчины высокого роста, ухоженные и опрятные? Худенькие, как прекрасные эльфы, высокие и женственные юноши, на чьих руках длинные пальцы, а волосы похожи на золото? Нежные кукольные мальчики с мягкими ягодицами и кроличьим взглядом? Жилистые суровые воины с крепким загаром и твёрдыми мышцами, от которых пахнет костром, с мужественными шрамами на лице? Сочные застенчивые парни с большими грудными мышцами, что сладко приминать руками? А может крепкие толстячки, под округлостями скрывающие мышцы, чей живот беспомощно колыхается при каждом толчке?              Фантазия у него, конечно, хорошая, этого не отнять. Он мог бы продолжать и дольше, но в конце просто улыбнулся.       Я размышляю мгновение и бросаю:       — Всё из списка.       Не думаю, что он ожидает подобного ответа. Его попытки поставить меня в неловкое положение неизменно терпят провал.       — Вот как, — немного растерянно выдаёт он.       — Что будешь делать, если я задам зеркальный вопрос?       — Проблема в том, что тебя совершенно не волнует, что я скажу, — заключает он со вздохом, но очень быстро его глаза снова загораются очередной безумной идеей. — Знаешь что? Давай-ка я прямо сейчас примерю на себя блонд. Вдруг мне пойдёт?       — Вахрава Великая…              Я закатываю глаза и пропускаю момент, когда магия проходится по его волосам, собранным в хвост, окрашивая их в какой-то деревенско-соломенный. Выглядит так, будто у него на голове выросла сухая трава.              — Ну как? — осведомляется он, ухмыляясь.       — У меня такое ощущение, что не только эти волосы, но и это лицо, это тело и даже этот голос не подходят тебе по какой-то причине, — я наставляю на него коготь.       Он не обижается, видимо, сочтя это разновидностью шутки. Скорее всего, он специально выбрал сейчас самый неудачный из оттенков. Он настолько привык к этому миру, что способен дурачиться? Или, наконец, сообразил, как сделать бронеколпак против моих супресоров?              — Такое бывает, — кивает Гретсен. — Бывает, что душа, заключённая в теле, совсем ему не соответствует. Но ты ответь, что лучше: тёмные или блонд?       — Я привык к тёмным. Из-за блонда весь имидж менять придётся, ведь ресницы и брови тоже надо перекрашивать. И глаза делать светлее, разве нет? Да и блонд разный бывает, от пепельного до золотого, от белого до красного, на прямых волосах, на волнистых, на вьющихся… Чтобы найти тот, что лучше подойдёт, придётся перебрать все варианты. Воины твои тебя узнавать перестанут. Если захочешь побелеть, не меняя всё сразу, подумай о седине.       — Тогда я буду как дряхлый старикашка, — фыркает он. — Не хочу.       — Сам сказал, что мне нравится белый.              Он задаёт вопросы только о внешности и ничего не спрашивает о душе или личности, привычках. Занятно. Это ведь не имеет смысла по отдельности.              Вдруг Гретсен серьёзнеет, какое-то время прикидывает что-то в уме и, наконец, выдаёт:       — Тебе угрожает опасность. Переходи на мою сторону. Они тебя убьют.              Из его уст это и правда звучит зловеще. Шерсть на загривке пробует встать дыбом, но я её укрощаю.              — Я не могу поверить в подобное, нечеловек. Я больше не один. Есть те, кто заступится за меня и не допустят подобного.       — Ты в них уверен? — Гретсену совсем не нравится моя убеждённость. — Я имею в виду как уверенность в их намерениях, так и уверенность в их силе и власти. А что, если они испугаются тебя? Жалким созданиям свойственно хотеть разрушить нечто уникальное, слишком хорошее. Даже в ущерб себе и целому миру.       — Ты пытаешься склонить меня к мысли, что представляешь меньшую опасность, чем всё моё окружение?       — Именно так.              ***       Долина Айванна, Иннема, конец осени 4041 года от прихода Вахравы.              По льдистой кромке луж, стынущих в колее просёлочной дороги, лучше идти не на своих двоих, а покачиваться в седле в окружении тёплых перьев.       Пока я не мог сдерживать и контролировать деятельность инвертированных талслу, я не приближался к моей слепой тарке Яни. Да и позже я старался как можно реже ездить верхом, но в это путешествие я отправился на ней. Талслу ей больше не повредят.              Стоит признать, сроки жизни тарок и кахири несравнимы. Яни уже считается довольно пожилой, хотя я не замечаю, чтобы её качества менялись. Не могу представить, как я буду вынужден выбирать себе новое ездовое животное, когда её век подойдёт к концу. Это кажется совершенно невероятным, и мой разум не смущает количество жетонов павших воинов, прошедших через мои руки.              Тракт сменяется разбитыми и застывшими от заморозков просёлочными дорогами. Меняется сама земля, становясь менее плодородной и более сухой, фермы сменяются небольшими семейными полями, окружающими маленькие шахтёрские посёлки около полупустых жил. Как, наверное, они завидуют округу Муйпайни, где в земной коре чудом нашлось сразу всё. Если, конечно, слышали об этом.              Впереди лежит долина Айванна и её Иннемские леса.              Гриниасу не было нужды отправляться вслед за мной, но он пошёл. Он был мистически уверен, что металлические чудовища снова нападут, и что я даже с помощью Ракшаса с ними не справлюсь. А может, он чуял нечто большее в той стороне, скрытое и зловещее. Я и сам не знаю, что конкретно обнаружу в глубине Иннемы, но брать туда Мориса и Нельг мне показалось небезопасным, тем более, что они хотели вернуться в долины Лореляй на зиму.              Землетрясений не повторялось, но слова Гретсена и отчёты миллуитов складывались в нехорошую картину. А ведь, если припомнить, было ещё извержение в горных долинах. Хоть это и далеко, но мне не нравится общая тенденция.              Кроме коумита и Ракшаса, также со мной отправились все трое слуг проклятых богов. И один несчастный левлит Юмий. Всех пришлось обеспечить тарками, и ещё две тягловые везли за собой телегу, гружёную заколоченными продолговатыми ящиками, окутанными благословениями и магией.       У брата Юмия не было варианта отказать мне. В ящиках лежали специальным образом подготовленные трупы, из которых вырывал кйонды горизонт, протянутый между двумя Носителями Великих духов. Юмий вляпался в это дело полностью, и сам выдерживал их в натроне. Оттого никакого запаха нет. Дело противозаконное, хотя и не слишком сурово наказалось бы при раскрытии из-за вспомогательных обстоятельств.       Скоро это перестанет иметь какое-либо значение. Не получится — просто похороним их, как нужно.              Мы добираемся до постоялого двора к вечеру, как и запланировано. Он — последняя остановка перед долгой дорогой, идущей напрямик через кромку Иннемы до Тоширгая. Долгая она для путешественников, а нам сворачивать вглубь леса гораздо раньше. Заходить в Иннему лучше с этой стороны. Кажется, я тут даже останавливался, когда у меня осталось мало еды.               Когда мы входим в зал, местные жители дружно перестают жевать. Никого не удивит странствующий кахири или даже небольшая компания, учитывая весенние и осенние миграции наёмников. Чем-то мы отличаемся, видимо, от привычного.              И нет ничего проще для меня, чем по незащищённым аурам от душ и тел понять, кто что из себя представляет, насколько устал, насколько сыт или пьян, и чего сразу же задумал. Ну, хотя бы война до них не докатилась и неурожая не было. Я открыто ухмыляюсь тому молодцу, что очень явственно подумал о том, как бы нас ночью убить и обчистить карманы. Видимо, дружок не смог распознать, что мы не какие-то аристократы или купцы, идущие в Тоширгай, а военные. Впрочем, уж внушительный вид Ракшаса должен был его отрезвить? Или закутанный в меха и шерсть озябший ящер не такой уж угрожающий.              Служанка находит для нас место и обещает, что еду и горячие напитки скоро принесёт, и место для ночлега тоже есть, а за тарок надо доплатить. На вопрос о том, как им удалось пережить недавнее землетрясения, она отвечает, что спаслись лишь благословениями миллуитов, а в Тоширгае всё-таки что-то каменное обрушилось.       Когда она откидывает полог из бусин, отделяющий зал от кухни, то я успеваю рассмотреть трудящегося там хозяина и что-то говорящую хозяйку. Не сменились.              — Дей, ты куда? — сразу вскидывается Юмий, когда я встаю с лавки. Ему почему-то не по себе здесь, хотя он обладает довольно крепкими нервами. Не верю, что его могли обеспокоить рабочие приисков и местные крестьяне. Неужели уже сказывается близость Иннемских лесов? Или он так боится, что кто-то заглянет в ящик с трупом?       — Морду вымыть с дороги, — недовольно отвечаю я.              На заднем дворе у деревянного колодца никого нет. Я заглядываю внутрь, на чёрную стылую воду — она ушла не так глубоко, всего полпрыжка от уровня поверхности, чистая и спокойная. И столб этой воды, поднятый из глубины, для каждого аожиджита светится благословением Великого выдра. Надо же, оно не разрушилось, лишь немного ослабло.              Задняя дверь, ведущая из кухни, распахивается от толчка попой, так как руки у выходящей хозяйки заняты. У неё ведро с очистками, которая она тащит чилукам в сарай. Она замечает меня.              — Вы хотите ополоснуться, адар? — пробует угадать намерения хозяйка, тщательно улыбаясь. — Могу приказать затопить баню. Сто седи.              Конечно же, она не помнит меня. Признать во мне того бродягу поистине задача невыполнимая.              — Это было моё благословение, адари, — я разворачиваюсь к ней и указываю на колодец.       Вёндхо у неё темнеет от работы мысли. Она не узнаёт моё лицо или фигуру, но вспоминает обстоятельства практически бесплатного обряда уровня старшего монаха.       — Вы теперь… легат, — не верит она. Хорошо, что хоть ей известны значения нашивок Восточного нома. Не уверен на счёт отличительных знаков Наксарты.       — Надеюсь, никому в голову не придёт нас ограбить и убить этой ночью?       — Не придёт, не придёт, адар, — кланяется она, позабыв про ведро и едва не расплескав. Пугается, будто уверена, что я прочёл чьи-то мысли и накажу за них её.       — Вот и славно.              Я не использую поляризованные щиты так же часто, как раньше. Мне не нужно скрываться или изолировать себя от чего-то, мне не нужно пугать или очаровывать, бесконечно лавировать среди опасных хищников. Мне достаточно существовать. И нет нужды тратить силы шема на психической воздействие.       Мой взгляд и выражение лица, мои уверенные шаги и в принципе моё поведение являются вполне достаточными для того, чтобы мир действовал так, как мне нужно. В крайнем случае, сама форма Наксатры или схаргл оказывают отрезвляющее действие на окружающих. Я не стал бы себя вести иначе здесь.              Лишь вернувшись в те места, где я был давным-давно, меня посетило это довольно очевидное откровение. Когда всё меняется постоянно и неуловимо медленно, очень трудно заметить.       Даже боюсь представить, как долбанул бы щит омикрон, вздумай я его сгенерировать текущими талслу. У кого-то в голове точно выбило бы пробки.              ***       — Так как у вас есть льену, я включу компенсационный режим, — поясняю для новичков. — Страх уйдёт. Это наваждение.       — Хотелось бы почувствовать, ты обещал, — жалуется Ракшас.       — Тебе персонально оставлю, — мстительно обещаю ему. — Не обоссы тарку.              Кстати о тарках. Колеблюсь между тем, чтобы забраться сенсорами им в мозги или же глушить ро-полем их животные позывы дать по съёбам. Посмотрим, что будет эффективнее. О слугах богов мне заботиться не нужно. Я надеюсь…              — Брат Юмий, Дей не врёт, — степенно произносит Гриниас вслух. По идее ему нельзя ездить верхом, однако идти пешком рядом с тарочной группой ещё глупее. И так в телеге ехал. — В центре лесов правда стоит город предков. Я был там и видел демонов. Но вы должны помочь нам настроить приспособление. Больше никто на это не способен.       Говорящий служитель Безумного Коума никого ещё в спокойное расположение духа не приводил.       — Вы же не прикончите меня после того, как я выполню свою роль? — мрачно и слегка нервно бормочет Юмий.              Я прыскаю от смеха.       Кто ещё, кроме меня, стал бы весело смеяться у границы проклятого бора, кишащего нечистыми и гайварисками.              — Я этих тайн не просил, — почти обижается Юмий.       — Как будто ты не доволен местом главы Созерцающих монахов, — отмечаю я. — Все, кто ко мне близки, втянуты не в одно, так в другое.              Ясный осенний день наполнен холодным ветром. Солнечные лучи пронизывают иглистые кроны насквозь, освещая и согревая лесную подстилку.       По мягкому мху на полозьях тащат ящики тарки, телега уведена с дороги и припрятана. Так как я уже бывал здесь, то знаю, где пройдут всадники, буреломы и овраги на выбранном маршруте редкость. Можно выбрать идти там, где большую часть пути весь лес просматривается визуально в обе стороны на приличное расстояние: там растут еловые без нижних веток. Ближе к Равитрамайне лес будет густеть, но совершенно непроходимым не станет.              В моей памяти это место сохранилось тёмным и сырым, унылым и едва ли не невыносимым для нахождения. Помню, что хорош был лишь снег, выпавший у одного из шлюзов.       Но теперь я не вижу, будто этот мрак непрогляден. Внизу не гнилая листва или влажные, побуревшие иголки — ноги Яни мягко ступают, погружаясь в пушистый глубокий ковёр разноцветного мха. Он цветёт, и каждый шаг взметает вверх облачка золотистых спор. Подлесок из нежных, сочных растений и налившихся ягодных кустиков купается в солнечном свете. Не сгорает и не пересыхает, потому что ветви защищают его тенью после полудня.              Я чую тропы удуг-улов, живущих здесь. Они не приближаются ко мне, почуяв вытянутые во все стороны сенсоры, мигающие то синим, то красным. Боятся, принимая за хищника. Кажется, что здесь должны быть даже удуг-улы, которые поколениями не видели кахири.       Иннема расступается передо мной. Проклятый бор становится тихими зачарованными угодьями, живущими невидимой посторонним жизнью.              — Тебе что здесь, нравится? — неверяще вопрошает Ракшас, чуть обогнав меня и посмотрев на физиономию, чтобы убедиться.       — «Ива кланяется Её Величеству, все лесные цветы любят её тайны. Кто бы не восхитился? Кто бы не обожал её? Чьей мечтой она бы не стала?» — с усмешкой цитирую я гимн Вахраве. Ракшас его, судя по всему, знает плохо. А вот брат Юмий продолжает механически «Это в её дыхании, благодаря которому дует ветер», но замолкает, сообразив, что случайно продолжил стих.              — Если ты понял природу Вахравы, ты уже не боишься, — поясняет он для Ракшаса. — Дей — старший лоа, он понимает.              ***       Нас сильно замедляют ящики, и приходится остановиться на ночь неподалёку от мелкого ручья. В лесу темнеет рано, и мрак быстро станет совершенно непроницаемым. Из-за перепада температуры и ветра всё вокруг наполняется скрипами, внезапными тресками и незнакомыми шумами, похожими на поступь неизвестных крадущихся зверей. Изменившая объём древесина смещается друг относительно друга, издавая внезапные низкие щелчки.        Я не хочу, чтобы мы пересекли отпугивающий периметр города при ухудшающейся видимости. Саванты зажигают костёр и наполняют котелок водой, чтобы приготовить солонины с кашей. Их ничего не страшит. Краем глаза я слежу, чтобы никто из них не подпалил себе шерсть.              — Ну как, Ракшас, чуешь подступающий ужас? — осведомляюсь я у сайники, подозрительно долго привязывающего тарку к стволу. — Тебе выставлять периметры, и не только от нечистых, а он любого движения. Остальные займутся животными.              Я понимаю, отчего ему удаётся так долго храбриться. Он находится в компании меня и служителя Святого Коума, и совершенно убеждён, что нет в этих лесах твари, с которой мы бы на пару не справились. Но недалёк час, когда его сознание не сможет больше подавлять физических реакций. Это сильное напряжение для его тела, оно выбрасывает в кровь концентрированный стрессовый коктейль каждую секунду.              — У меня… руки дрожат. Я так не сплету заклинание, — демонстрирует он довольно крупно подрагивающие пальцы. Голос сознательно выравнивает, но полностью скрыть волнение связок не выходит. Его контроль всё ещё держится, хотя силы на исходе. Когда стемнеет окончательно, всё посыпется.       — Будешь доводить до потери контроля?       — Думаю, это научит меня дурному. Я не должен знать, как ощущается паника.       — Тогда я всё исправляю?       — Давай.              Я беру его за руку, и дрожь в ней прекращается мгновенно. Он поднимает на меня изумлённый взгляд, так как воздействия по льену не было. Такой здоровенный и такой забавный.       — Пошли выставим периметр, а потом посидим у костра, — фыркаю я.              Когда первичное мягкое воздействие оказано и в сгустившихся сумерках мы возвращаемся к огню, я генерирую ро-поле, чтобы оно захватывало весь бивуак, но сильнее всего собиралось около Ракшаса. Он продолжает сознательно держаться за мою руку, как дисциплинированный ребёнок. И правильно.              — Охранные комплексы отключены? — уточняю я у Гижияш. — Или хотя бы сохранили мои прошлые настройки? Мне не понравилось, как механизмы-охранники в прошлый раз проделали дырку в моей шкуре.       — Возможно, сохранились особи, имеющие неполадки с сетью, — немелодично отвечает та, жуя кашу. — Они могли не получить приказа.              Кто бы сомневался. По моим расчётам мы уже близко к вспомогательным помещениям с камерами гайварисков, а около них могут прогуливаться дозорные. Сегодня мне лучше спать по частям, не ослабляя внимания и сенсоров. В тот раз нас застали врасплох, но в этот я не позволю меня ранить и швырять, как кожаный мячик.              Вместе с холодом опускается густая роса, пауки выползают обплетать свежей паутиной кусты и промежутки между деревьями. Меня смущает, что и правда практически невозможно отличить природный произвольный звук от осторожной поступи чего-то мыслящего и движущегося, особенно если оно не издаёт запаха или следит, чтобы его уносило от нас ветром.       Мне бы хотелось, чтобы путешествие ради разнообразия прошло спокойно. К покою привыкаешь, но на Вахраве покоя нет.              Гриниас как будто тоже не собирается сегодня спать. Когда и кахири, и животные сворачиваются каральком, он остаётся сидеть, перейдя в пограничное состояние между молитвенным трансом и ожиданием. Я не зря настоял на том, чтобы всем как следует выспаться на соломенных матрасах на постоялом дворе. Даже если ночь выдастся беспокойной, сил хватит.       Как раз в тот момент, когда их вёндхо становятся матовыми, впадая в дрёму, а аура на токах тела плотнеет скорлупой, прижимаясь ближе к телу, резко звенит дальний периметр.       Сигнализируя однозначно: неживое.              — Смотри-ка ты, — вздыхаю я, разочарованный нарушением моих планов на отдых, и поднимаюсь с места. — Действительно шатун. Пришёл на свет костра.              Неживое мгновенно понимает, что задело выставленную магическую границу и стремится не дать опомниться своим жертвам.       Быстрая, действительно очень быстрая. Настолько, что уплотнившиеся талслу перехватывают её только тогда, когда её становится видно невооружённым взглядом.              В резких, почти горизонтальных тенях от костра, я фрагментарно замечаю резко колышущиеся пологи ткани, что цветом сливаются с окружающими иголками и листвой. Сквозь пологи огненными искрами исподволь вспыхивают отражения от металлических узких поверхностей, цилиндров, стержней и плоскостей. Высота — полтора-два прыжка, высоченная.       Это ёлка-страж.              Все едва успевают открыть глаза и отринуть сонное наваждение, в полном молчании потянуться к оружию, пригнувшись над своими спальниками и плащами.              У неё много сильных гидравлических конечностей, и у меня тоже много. У неё есть двигатель в центре, защищённый магией, а у меня есть инверсионные щупы. Красные, до предела красные голодные щупы впиваются в двигательное сердце ёлки, снижая обороты и подачу энергии. Остальные — вцепляются хватами в её острые и холодные механические ветки и дёргают изо всех сил в разные стороны. Соединения прочные, и я не удивлён, что её просто распяливает, как на дыбе, приподняв над землёй. Она ударяет по стволам вокруг, летит вихрем мусора подлесок, сучья и сухие иголки во все стороны.              Фиолетовое безумное пламя на стальном лезвии возникает рядом. Коумит извлекает гаддарэ из ножен, и я вижу, как посвечивает татуировка на его виске. Но он не успевает направить секущее движение по центру ёлки, что было бы самым лучшим решением.              Двигатель глохнет на миг, чтобы снова завестись, но этого, к моему изумлению, оказывается достаточно. Старые суставы хрупко хрустят, окончательно надламываясь. Ёлку с неприятным звуком разрывает на кусочки, рвётся даже покрывная ткань, брызжет масло. А мои талслу отскакивают далеко в стороны с зажатыми в них манипулами и составной осью робота.       Это случается настолько без предупреждения или намёка, что талслу успевает отшвырнуть на приличное расстояние, прежде чем я останавливаю инерцию, выплёвываю из них осколки и подтягиваю обратно к себе.              Гриниас обращает на меня удивлённые глаза и убирает меч обратно в ножны. Он, кажется, не успел толком перейти в полный боевой режим.              — Как же мне они не нравятся, — неприязненно жалуюсь я. — Хочу всех их уничтожить. Тарок не задело? А ящики?              Опасность миновала хотя бы на время (хотя кто знает, когда выскочит следующая пыльная ёлка, давада её отымей), и Ракшас с Юмием идут выполнять указания.       Саванты же молча лупают на меня поблёскивающими бесстрастными глазами. Нечего им сказать.              — Никогда не видел подобную чучундру, — снова ничуть не пуганный Ракшас притаскивает с собой мелкий кусок робота. На сувенир что ли взял? — Если такое происходит с металлом, то ты и живого так разорвать можешь. И удуг-ула тоже. Почему не делаешь?       — Потому что раньше мне сил не хватало, — отрубаю я, проверяя и чувствуя, что действительно немало ментальной энергии ушло на это усилие. Переводить мощность вёндхо в механическую работу — сложное и не всегда эффективное преобразование. Много им не навоюешь.              Лишь сейчас я ощущаю, насколько сильно похолодало с наступлением ночи и тут же кутаюсь обратно в одежду, протягиваю руки к огню. Изо рта выходит пар, едва подсвечиваясь светом костра, его пожирает лесная чернота. Я хочу сказать Гриниасу, что следующая ёлка на его совести, слишком уже я разошёлся, тело засбоило и отключило нормальное отопление, но…       Коумит опускается на свой расстеленный поверх мха плащ очень уж тяжко. Я приглядываюсь.       — Гриниас? У тебя аура сверху бледная, — отмечаю я обеспокоено. — Тебя задело? Или что-то заболело?              Его сознание всё ещё на тёмной свободной стороне, но та насыщена вовсе не отгоревшим азартом боя или чем-то хаотичным. Ему как будто больно. Хотя… Кажется, это сплетение чувств более сложных и разноплановых, и их невозможно точно определить со стороны.              Гриниас трёт лоб слишком усердно, и я уже готов схватить его за руку, если он увлечётся. Он останавливается и произносит:       — Я только сейчас осознал. Я тогда чуть не убил ребёнка.              Я сразу понимаю, о чём он, и молчу, давая высказаться. Он совершенно зря себя снедает.              — Ты тогда был просто ребёнком, — продолжает он, опустив голову. — Я понял это только сейчас, увидев, на что способны твои талслу, когда они выросли до взрослого состояния. Такими, какими они должны были быть. И не обеты говорят мне о том, что это неправильно и совершенно отвратительно. Недостойно. Служители Коума не имеют права так ошибаться.       — Может, ошибкой было оставить мне жизнь, кто знает? — я решаюсь положить ему руку на плечо. — Оставь всё в прошлом. Ты уже извинялся, этого достаточно.              Он не убил меня и во второй раз, посреди зимнего Муйпайни. Ему не за что себя винить.       Ему уже давно не нужно непосредственное прикосновение ко мне, чтобы активировать знак Коума, не нужно получать формальное разрешение на использование. Теперь он всё решает сам. Не боится, что сделает что-то не так посреди пляски. Он не зря говорил своим собратьям монахам, что попробовать и не сорваться — сложнее, чем не пробовать вовсе.       Я думал, что совратил его. Осквернил его разум. Но, боги, думаю, никто из ныне живущих коумитов не умудрился так жестоко закалить себя постоянным присутствием чужеродного. Даже в самой разгаре безумия он осознаёт, что творит и управляет своими желаниями.       Я по-прежнему считаю, что силой, подобной благословениям коумитов, должен управлять дисциплинированный и гибкий разум, а не набор обетов.              — У меня не выходит сейчас из головы, почему ты просил тебя убить, — роняет Гриниас, всё так же глядя в костёр.       Я не помню, что невольно рассказал ему тогда. О чём нелицеприятном и совершенно секретном жаловался, завывая. Не помнить — действительно как анестезия для тех, кто живёт слишком долго. Память устроена так, что в конце остаётся только боль, а моменты счастья утекают, как растворимый песок, и исчезают бесследно. И я поплатился за то, что попытался удержать прекрасное мгновение в ладони.       О, оно оказалось слишком прекрасно.       И неповторимо.              — Наверное, я способен протянуть ещё немного? — хмыкаю я коумиту, сам себе не веря. — Мир так хорош за секунду до взрыва, не так ли?       — Если так, то я рад, что тебе понравилась Вахрава, — излишне серьёзно произносит Гриниас, и я замечаю, что разум его вернулся в прежнее спокойное, сдержанное равновесие.       Надеюсь, это означает, что одной проблемой у меня стало меньше.              ***       Гигантские трещины в земле. Из них вырывается тёплый ветер, пахнущий сырой землёй и оборванными древесными корнями. Я пытаюсь прощупать, где они заканчиваются, но в половине случаев сенсоры не достают до дна. Я и прежде не сомневался, что отчёт служителей Святого Миллу был верен, но вот материальные подтверждения.       Город предков шевельнулся в земной коре. Теперь нужно идти осторожнее. Что, если тут образовались не только клиновидные ямы, но и большие подземные каверны, огромные пустоты, покрытые сверху тонкой коркой почвы?       Надо было брать с собой миллуита и не выдрючиваться.              Я помогаю перетащить через самые широкие и опасные из трещин и тарок, и ящики, и спутников. Мне некогда тратить время и объяснять Ракшасу, как сплести правильно заклинание. И не место.              Возможно, трещины изменили местность до неузнаваемости и я не туда свернул. Внезапно плотный еловый лес расступается, будто его отрезало искусственной просекой, и мы выходим на открытое пространство. Впереди, насколько хватает глаз, расстилается заснеженное поле. Приморгавшись и привыкнув к яркому свету после полумрака, я соображаю, что сверху у поля выпуклость, и перед нами вовсе не бесконечная поляна. Оттого не видно противоположную кромку леса, а боковые деревья неестественно исчезают.              Это не может быть ничем иным, кроме купола Равитрамайны. Его «крыши». Трудно сказать, что на самом деле считать крышей, в космосе верх и низ значения не имеют. Хотя очевидно, что двигатели внизу, и садился на планету он вертикально, этим куполом вверх.       Сомневаюсь, что тут есть открытые шлюзы. Надо поворачивать обратно.              Порыв ветра сгребает снег, взвинчивая его вверх столбом, но больше нигде движения воздуха не ощущается. Он возник из ниоткуда. И вскоре в снегу появляются вкрапления того, чего там быть не должно — серые обрывки то ли шёлка, то ли бумажного бархатного пепла.       Вихрь знакомо сгущается. Я аккуратно вытягиваю сенсоры, чтобы коснуться аномалии и убедится. Да, так оно и есть: это морриган. Возможно, не один, но остальные ловко скрывают своё присутствие от меня, например, прячась под обшивкой.              — Ты вернулось, смертное? — вопрошает он. К своему стыду, я не особо различаю демонов храма Равитрамайны между собой. А вот они меня от других кахири отличают без труда.       Никто, кроме меня, не понимает их речь и ментальные сен-образы, которыми они дополняют свой шелест. А вот они понимают древнекахирский.       — Что случилось с городом предков? — я сразу обозначаю основную причину, по которой пришёл сюда. Нет смысла заходить издалека.              — Морриганы, — безэмоционально и весьма запоздало объявляет Гижияш, наставляя палец на сгусток.       — Кто? — смертельно бледнеет под полосатым мехом Юмий, застывая на месте, как вкопанный.       — Они безопасны, — убедительно произносит Гриниас.       — Прости меня Вахрава, я нихрена не вижу, — ругается Ракшас, прищуриваясь. — Где?              Снежный морриган не обращает внимания на других и вздыхает, услышав мой вопрос. Он думает так подозрительно долго, словно сам не знает, что ответить. До моего уха доносятся едва слышные шёпотки остальных демонов, воплощённые в самых произвольных звуках, какие только можно выдумать, вплоть до скрипа кожаных изделий между собой.              — Нечто произошло, — наконец, выдаёт снежный. — Равитрамайна запустила двигатели. Мы запустили двигатели. Мы решили, что необходимо запустить двигатели, как того и велит. Они заработали и выполнили свою роль, а затем стали тихо ворчать, но не уснули. Они заглохнут автоматически, когда закончится запас топлива, и тогда произойдёт… Что-то произойдёт. Равитрамайна… словно переместилась в пространстве, хотя вокруг ничего не менялось. Она словно скользит.              Я предполагал, но даже думать о таком исходе не хотел. Это наихудшее развитие событий из всех возможных.              — Ты знаешь, что это было, чёрный кахири? — морриган почти утверждает, а не спрашивает.       — Да, знаю, — прямо признаюсь я. — Можно ли оценить, насколько хватит топлива?       — Мы не умеем. Но один из нас считает, что двигатели сработают ещё один лишь раз.              Я рассказываю им о том, как первым пал в людской мир город предков Аштрейн-Таллу, Обитель Богов, и что с ним стало после. О том, почему он пал. И я уверен, это происходило по такому же сценарию. Вахрава больше не в состоянии удерживать барьер между двумя мирами, и миры обмениваются массами, стремясь обрести хотя бы временное равновесие. Учитывая, что за «массу» Вахрава принимает технологии и самих кахири неравноценно их настоящей атомарной массе. Люди для неё весят гораздо меньше по сравнению с нами. Из-за душ?              Информация нисколько морриганов не воодушевляет. Я успокаиваю их: при провале города подача энергии не прекращается, так как в обоих мирах у планеты горячее ядро. А пока будет происходить геотермальная перенастройка к новым условиям, будут работать аккумуляторы.       Самому мне, конечно, нисколько не спокойно.       Я ещё ничего не успел сделать, а мир уже расползается у меня под руками, как дохлая рыба.              — Я готов обменять информацию на вашу помощь, — предлагаю им. — В данных условиях, когда я не знаю, когда в следующий момент город попробует переместиться в мир людей, мне самому спускаться вниз — слишком опасно.              Из-под снежного покрова украдкой показываются смазанные макушки ещё нескольких демонов. На свету они выглядят так же нелепо, как и в темноте: куча угольной пыли и куча перемолотого сухого сена.              — Это предусмотрено, — произносит снежный. — Ты привёл слуг прошлых богов? Мы давно утратили надежду вернуться домой.       Я кошусь на савантов. Они застыли каменными болванчиками, спустившись с тарок. Кажется, они понимают весь диалог, включая речь морриганов. Не они ли посадили их тогда на цепь, попросив кахири загнать жертв?       У меня нет ни подтверждений, ни доказательств, что руты других городов охраняются так же. Стоит попытаться выяснить это позже.              — Вы слышали когда-нибудь об артефакте с названием Архей? — начинаю я, снова повернувшись на Снежного.       — Это многопрофильный артефакт для терраформирования, — вместо него отвечает угольная башка, ещё сильнее высунувшись из поверхности снега и вызывав удивлённый «ах» у Ракшаса. — Он должен был помочь нашей цивилизации, но он не был доставлен. Говорят, его потеряли или украли по дороге.              Его речь куда более слаженная.              — Известно, кто его сделал? Сообщили ли об этом вам ваши боги? — продолжаю я.       — Наши правители сказали, что создателем и продавцом артефакта был маг, которого звали Ищущий, — угольная голова оглашает поляну звонкими хлопками.       — Стервятник?       — Функционально подобным животным, но не именно этим, его тоже звали. Самое лучшее с ним дружить и торговать, чтобы он не пришёл и потерял интерес.              Соломенная голова принимается шушукаться с невидимыми морриганами внизу, но я снова не могу разобрать. Может, он их зовёт присутствовать?              — Кем был украден Архей? Вы знаете?              Из-под снега показывается ещё несколько контуров демонов, но их тела выдают себя только спектральным смещением воздуха в той области. Я чувствую их внезапное возмущение, интонационными слабыми сен-образами прикатившееся к моим талслу.              — Скажи, — требуют они, шипя почти синхронно.       — Его украло существо по имени Вахрава. Что сделали ваши боги или правители, когда узнали об этом?       — Скажи!       Разрозненные стуки, звон и шелест оглашают на миг воздух вокруг.       — Они наняли того, кто накажет Вахраву, а не того, кто вернёт Архей, — припечатываю я.              На этот раз они натурально вкрикивают, издавая жуткую какофонию и подняв целый ураган снега. Я отдёргиваю сенсоры, пугаются тарки, порываясь сбежать, взвивается вверх стая летучих удуг-улов, Ракшас затыкает уши, а Гриниас извлекает меч. Кладу ладонь на его руку, чтобы он спрятал клинок обратно.       Морриганы вскоре затихают.               — Я думаю… — пользуюсь я тишиной. — Так как контракт всё ещё действителен и, исходя из того, что Архей не понадобился, я думаю, что ваш мир всё ещё жив. Он определённо может быть всё ещё жив, несмотря на то, что сказал тот морриган. И если починить две луны –я не знаю, возможно ли это — то они могут открыть портал и вернуть вас обратно. Надеюсь, что не на пепелище.       — Напрасные надежды, глупый кахири, — раздаётся металлический скрип едва ли не из-под ног.              Если бы я мог вспомнить, но это не в моих силах. Я нащупываю путь вслепую, и вслепую же подбираю как попало ключи к этим клеткам, к запечатанным сотам памяти. Я не помню, но могу угадать, установить истину с помощью подсказок и косвенных обстоятельств. Опросов свидетелей и логических умозаключений.       Реакция морриганов наводит на определённые подозрения и позволяет сделать несколько неожиданных выводов.              — Морриганы, по вашему закону, закону богов и живых, как бы вы сформулировали то, что нужно сделать с вором вашего же артефакта, вне зависимости от того, почему он это сделал? Если, вы, например, точно не знаете, зачем была совершена кража? Или такие обстоятельства не предполагаются?       У меня мало надежды на то, что такие пространные вопросы получат адекватную реакцию. Но Снежный завивает новый вихрь, постукивает ледяной крупкой по ледяному насту:       — Наши боги написали бы высокомерно и презрительное…       Ему помогают остальные, выплюнув со свистом и хрустом многоэтажную ментальную конструкцию.       — Ты понял? — уточняют они.       — Да.              Если отмести лишнюю семантику, это означало «наказать вора».              — Вы воевали с кем-то, да? Я видел когда-то подобных вам по форме, по остроте осколков. Вы осуществляли экспансию на иные планеты, к другим расам, кочуя? Поэтому вам нужен был артефакт для терраформирования? Я знаю, его нельзя напрямую использовать как оружие, однако есть несколько способов. Например, поместить его на чужую планету и активировать. На месте ваших врагов я нанял бы того, кто украдёт и уничтожит Архей. Так они и поступили, и этим кем-то был наш левиафан, Великая богиня Вахрава. Это было воровство во благо, и так несправедливо наказывать за него... Но когда в процесс вмешиваюсь я, происходит катастрофа, - невесело хмыкаю, и лучше мне о себе говорить чуть меньше. - Впрочем, разговор о вашем мире, так ведь? Что же, он не разрушен, его просто завоевал ваш враг. Поэтому нация жива, ваши боги живы, но «Кхегир пал». О том, что ваши боги всё ещё существуют и имеют силы, говорит контракт, что до сих пор не разорван.              Я делаю паузу, но морриганы зловредно не реагируют, притворяясь привидениями. Им стыдно что ли?              — Да или нет, отвечайте! Такова была ваша война? — угрожаю я. — Иначе я разорву это небо и вытащу за яйца оттуда вашего представителя посвежее и уже допрошу его, натравив полчище сайник.              Как ни странно, их потерянное молчание куда красноречивее любых слов. Никто не захочет признаваться в преступлениях своего народа.              — Значит, так и было, — я прикрываю глаза. Почему мои догадки постоянно приносят лишь плохие известия? Что за проклятие такое? — Тогда, на берегу, мне было всё равно, что за контракты я подписываю, я даже не читал, лишь бы уйти…              Снежный морриган отваживается поинтересоваться:       — К чему всё это?       — Стервятник уже здесь, — выдыхаю я обречённо. — Мне нужно восстановить последовательность событий, чтобы… А, впрочем, зачем я объясняю.       — Он нацелен сюда?! — резкий высокий свист заставляет присевшую было стаю крылатых удуг-улов вспорхнуть над дальними ёлками. — Этот мир неприветлив и жесток к нам. Но мы — не вся наша нация. Мы знаем, что некоторые вещи не должны быть разрушены. И миллионы не должны нести ответственность за губительные решения единиц. Что тебе нужно? Что в этих ящиках?       — Я придумал средство против него, но мне нужны мёртвые кйонды, заточённые в стенах Равитрамайны. Я думаю, вы сможете загнать их в эти подготовленные… позвонки. Небезопасно материальным спускаться в город, что вот-вот рухнет в мир людей.       — Ты такой же жестокий и рациональный, как твои предки, — отмечает угольная голова.       — Так мы же из одного поколения. Это естественно.       — И что же ты создаёшь?       — Кйондовый вакуум.              На иридиевых спицах.              — Мы согласны помочь тебе, смертное, хотя ты и нарушаешь законы мироздания, — заключает снежный. — Договор между нами предполагает и такое. Расскажи, как нам нужно поступать.              Возвращение к проблемам прикладным позволяет отвлечься и немного воспрять духом. Тем более — они согласились. Действительно согласились, и нам не придётся рисковать своими шеями.              — Брат Юмий, раскладывай наш суповой набор, — мрачно ухмыляюсь я, подмигнув левлиту. — Поясни демонам, что и как нужно заполнять в приманке и как захлопывать ловушку. Я помогу.              То, выставят тебя героем или ужасным чудовищем, пожалуй, зависит только от того, в твоих ли руках, на твоей ли стороне те, кто поют песни.       Как быстро всё может измениться по чьему-либо желанию. Но вряд ли я перестану делать то, что делаю. Потому что сделать это необходимо. И жить, притворяясь белым лапочкой, я не собираюсь.       Мёртвые кйонды уже никому не нужны, они здесь бесцельно и вечно. Почему бы их не использовать на благо живущих сейчас?       Хотел бы я увидеть шокированную морду Главы левлитов, брата Артери, когда перед ним поставят новую смертоносную установку.              Юмий всё-таки профессионал. Собрав яйца в кулак, он выходит вперёд и принимается объяснять процедуру потрескивающему пыльному воздуху, несмотря на дрожащие конечности и абсурдность ситуации, в которой он докладывает что-то пустоте или атмосферному явлению. В реальность происходящего он начинает верить лишь когда четверо морриганов подхватывают мумифицированные тела и скрываются с ними в чёрном лесу, чтобы протащить через активные шлюзы. Его это необъяснимым образом даже успокаивает, и пульс перестаёт зашкаливать.       — У Бала Ахадги ручные демоны. Что может пойти не так? — выдаёт он философски и издаёт нервный смешок.              Думаю, вся процедура займёт довольно много времени. Даже со скоростью и проницаемостью морриганов дорога вверх-вниз будет приличной.              Мне сегодня удивительно везёт, и я решаю попытать удачу ещё раз:       — А что было в вашем контракте, Гайвар и Лайелли? Дословно.       Низким, хриплым голосом отвечает Крепыш Веву:       — Если наш контракт заключён не с тем, кто выглядел, как золотой паук, то мы не имеем права разглашать посторонним детали сделки, ярро.              Лишь чудо самоконтроля удерживает меня от того, чтобы раздавить его голову об обшивку корабля предков. Так, чтобы мозги через нос вытекли.       Ракшас знает такое выражение моего лица. Он вытаращивает глаза и мигом ретируется в лес, пытаясь жестами заставить Юмия и Гриниаса следовать за ним.              А рабы богов инстинктами самосохранения не обладают. Если они не ответят мне, я их уничтожу.              — Весь мир, всё существующее тычет мне в лицо, что я сто, тысячу раз далеко не посторонний, — произношу я, внутренне кипя от холодной ярости. — Моя память слаба, она разрушена и фрагментарна. Возможно, я не смогу вспомнить никогда. Возможно, она хранит нечто настолько страшное и травмирующее, что мне лучше даже не осознавать. Я балансирую между двумя тёмные ямами, ядерными провалами смерти и забвения. Я пытаюсь выцарапать хоть что-то, кроме ебучих справочных знаний. И каждый раз я вижу лишь розовые глаза на серебряной коже! Но сейчас я уверен, что способен выдержать правду, какой бы она ни была. Мне хватит сил. Я не обязан волочить кресты мертвецов, их пудовые тайны, за собой, и они не одолеют меня. Это было давно, это было не со мной. Я не знаю, почему я всё ещё здесь и моё сердце бьётся, а оба контракта так и не закрыты за смертью одной из сторон. Говорите! От того, что вы ответите, зависит судьба вахравского мира. Условия контракта нельзя изменить, он должен быть выполнен! Вы понимаете? Понимаете, что сами могли приказать вызвать схождение миров?!              Неизвестно за этими застывшими физиономиями, о чём размышляют лишённые эмпатии, позабытые и отвергнутые боги, ставшие дьяволами для своих же прихожан.              — Спасти народ кахири от Вахравы, — молвит Гижияш.              Я снова закрываю глаза. Я едва держусь на ногах. От облегчения. И от напряжения. Кто бы мог знать, что оно не менее тяжело?        Ни в первом, ни во втором контракте мне не было прямым текстом приказано убить левиафана.              Танкред был очень откровенен со мной, рассказывая о том, что он увидел на стенах Арены Вахравы в ночь, когда стал дуумвиром. Возможно, он хотел обмануть меня, приманить грядущей предполагаемой наградой за труды. Он не понимает, до какой степени важны эти крупицы информации. Его мир обыденн и прост, хоть он и уверяет меня, что прост мой.              Я осознаю, почему землетрясение произошло именно в тот день и час. Своим боем мы сместили равновесии сил Вахравы и её масс. И Равитрамайна сразу же начала проваливаться. Она запустила двигатели для корректировки положения, и те скомпенсировали резкий скачок и удержали её на месте. Но на самом деле она движется прямо сейчас, а относительно нас как наблюдателей неподвижна. Она медленно ползёт, маневрируя, на двигателях через чёрный бесконечный тоннель падения на ту сторону. При следующем бое будет так же. Резкий форсаж и выравнивание. Пока не закончится топливо.              Вечно это продолжаться не может. Несчастный город придётся отпустить…              Морриганы возвращаются к вечеру и притаскивают детали. Юмий накладывает благословения и печати, и я на всякий случай добавляю печать Аохиджи. Обратно поедет всего один ящик. Злые кйонды растерзали до костей даже трупы, но попались сами.              — Отключайте, — разрешаю я демонам. — Можете отключать двигатели. Равитрамайной придётся пожертвовать, чтобы выторговать ещё десяток лет. Я отыщу её в людском мире.              Я отчётливо помню слова Танкреда о балансе. Как снизить суммарную нагрузку на Вахраву.       «Меньше машин» — их и так нет. А вот «меньше кахири»…              Отойдя на безопасное расстояние, мы смотрим, как город уходит. Вернее, смотрю я, забравшись по колючим деревьям выше их верхушек. Сотни злых радуг бьются по краям снежной поляны, заполняют её излучением. Кратко бьёт даже гамма-радиация, но заряд небольшой. На мгновение мне кажется, что я вижу черноту гравитационного провала, стенки проворачивающейся гигантской каверны.       Равитрамайна держится несколько минут. А затем на месте купола когда-то величественного города появляется пустыня с горячим песком.              Глубинное, ворчащее землетрясение происходит снова, но корни сцепляют грунт между собой.       Возможно, даже будет цунами где-нибудь. Я вспоминаю страшный шторм, в котором оказался прямо посреди океана в свой первый день. Рядом не было суши, а я ничего не помнил о себе.       Я почти на сто процентов уверен, что в тот день и час Обитель богов, Аштрейн-Таллу, провалилась в людской мир, выплюнув меня из себя в качестве последнего прощания.              Мне так жалко.       Отдавать города людям. Безвозвратно. Сможем ли мы их когда-нибудь вернуть себе обратно? Я не верю в это.              Осталось два города. Ситхазитхара и Нунна Уммида. Ситхазитхару, куда уходят атма, мы отдать никак не можем. Даже если её двигатели разрушат Дитхизин.