Ведь нет защитников тебе

      ***       Столица Гринслея, округ Чинкаун, территория Карзо-Тара, зима 4041 года от прихода Вахравы              Невозможно восстановить разрушенный кахирский город в его былом величии. Особенно, если величием считаются наслоения бесполезной исторической постройки, хаотично расположенные узкие улицы, а с ними впридачу совершенно неудобные и невозможные в эксплуатации халупы, что завалятся от малейшего чиха. Гринслея столетиями росла без градостроительного плана, без вообще какой бы то ни было разумности. Даже у муравьёв деятельность упорядоченнее. Город никогда не должен разрастаться стихийно, его нужно разравнивать железной рукой. Это вам не детская поделка «и так сойдёт».              Гретсен нарисовал план от руки и пришпилил его к груди того, кого назначил градостроителем. Если они не знают, как нужно правильно делать, то знает он. Ему нужен город-кузница, а не культурный павлиний парад на кривых улицах без стоков. Нужен город, выстроенный для единой общей цели — производства оружия, снабжения армии и тренировки новых солдат. Где никто не болеет и не голодает, откуда никто не сбегает в поисках лучшей доли, а продолжает работать.              Строители сделали по возможности так, как он требовал. Всё должно быть подчинено законам наибольшей эффективности. Жилые зоны рабочих должны быть расположены неподалёку от того завода, где те работают, отделённые от него шумозащитной зоной с деревьями. Деревья по бокам каждой дороги являются обязательными, а проспекты и улицы — достаточно широкими, чтобы протащить любое оборудование или машину, какую он только захочет. Везде совпадающее межосное расстояние для колеи, чтобы самоходные телеги от завода до складов могли проехать в любой момент года. И ни один рабочий не должен отвлекаться на бесконечную готовку — для этого есть специально обученные кахири и здания для получения готовой еды.              Кахири, очевидно, испытывают неистребимую ненависть к одинаковым объектам. Простого и повторяющегося быть не может. Всё, если сие не запрещено прямо, строится с прибабахом, начиная с обязательного скругления всех выступающих частей дома и заканчивая вырвиглазными муралами. Если дом вписывается в план по размеру и метражу, Межмиру всё равно, в каком стиле и какой формы его построили и как покрасили. Дома его не интересовали, если построены из несгораемых материалов с противопожарными разрывами. А вот дороги и прочая разметка улиц — очень. Но даже там кахири кирпичами едва различающихся оттенков умудрялись устраивать какие-то перфомансы. А если сил на это хватает и мозги варят — то жители в хорошем состоянии здоровья и психики.              Межмир разрезал территорию так, чтобы оставить обязательные участки внутри жилых районов, где кахири могли построить парки или… какие там у них пожелания для развлечений? Дополнительные храмы, может? Без привычного для них отдыха кахири не смогут полноценно работать.               В другой части города он расположил корпуса для обучения новых ташей и саев, с общежитиями и плацами. Рядом к ним примыкают казармы.              Кормят всю эту прорву народу восстановленные предместья и поставки из Тхрин-Куока. Надо было сообразить продовольственные склады разместить по розе ветров, чтобы не рассылать на город запахи всевозможного рыбного и вонючего. Но, кажется, неприятно было лишь ему одному. Жители нюхали и их всё устраивало.              Это мягкое подбрюшье, внутренние производящие органы его территории надо было достойно защитить.       Он выстроил оборонные линии вокруг Гринслеи, охватывающие её в несколько слоёв, струящиеся по местности, как змеи. И чем больше отстраивался город, тем сильнее и массивнее становились линии обороны вокруг него, превращая производственный кластер в неприступную крепость, готовую отразить любой натиск.              ***       Этот склад возвели недавно и ещё не успели наполнить. Другого подходящего помещения для сбора большого количества кахири не нашлось. Выстраивать их на плацу, как солдат, под палящим солнцем — полнейший идиотизм. А красивых бальных зал в Гринслее уже нет и не предвидится. Пол на складе достаточно чистый и ровный (да, беспыльные противоискровые поверхности), чтобы бросить на него подушки для сидения.       Ох уж эти коротколапые кахири. Или им хвосты мешают? Впрочем, ему же лучше — подушка дешевле стула.              Юдег на воротах сообщает, что, кажется, собрались все старшие монахи, которые были приглашены, и ещё несколько десятков монахов-учеников. Гретсен кивает и заходит под высокие своды из тщательно скруглённых металлических арок.       Разговоры затихают при его появлении. В их глазах — подспудный страх. Но должны же они понимать, что Гретсен своих слов никогда не нарушает и не устроит тут массовую бойню?       Представители шести конфессий сидят на полу. У некоторых в рукавах припрятаны блокноты или листы.              — Ваши жизни и свобода в безопасности, — сразу сухо объявляет президент Карзо-Тара, продвигаясь и поднимаясь на помост, чтобы развеять последние сомнения. — Я собрал вас здесь для того, чтобы обсудить, как улучшить защиту граждан моих регионов от проявлений Вахравы. Вы же подготовили свои предложения и обсудили их между собой? Я выслушаю в том числе самые смелые. Мне всего лишь нужно, чтобы всё работало, как часы. Соответственно, нужна новая полная реформация. И только вы знаете, какая. Ну, что же, я слушаю. Начинайте, никто вас не укусит.              Монахи его округов за эти годы давно растеряли последнюю храбрость, и избранные жребием докладчики читали с листов, которые дрожали в их руках, будто за окном был лютый мороз. Тихий голос перечислял меры и пункты, с обоснованиями и пояснениями, но читающий вряд ли отдавал себе отчёт в смысле слов. Он был уверен, что в любую секунду его прервут и отрубят голову.              — Хорошо, — роняет Гретсен, когда этот хэми заканчивает и плюхается на задницу, едва переводя дыхание. Удивительно, как его ноги удержали? — Кто выступит следующим? Сколько вообще делегатов будет? От каждой конфессии несколько, правильно я понял? Примем некое общее промежуточное решение на основе требований всех.              Следующие выступающие уже дрожат не настолько сильно и даже начинают добавлять свои пояснения не по тексту.       Угол наклона солнечных лучей значительно меняется, и Гретсен внезапно соображает, что держит монахов здесь слишком долго, совсем позабыв о природе обычных кахири. Он отпускает их и даёт час, чтобы они привели себя в порядок в ближайшем пункте обслуживания и вернулись.              — Господин, вы не думаете, что они вас просто обманывают? — спрашивает Илмари, его Первая Рука, тоже пришедший глянуть на великий церковный собор. — Монахи славятся этим.       Гретсен бросает на него взгляд искоса:       — Выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный. Если меняется среда — не изменившиеся будут незамедлительно уничтожены.       — Глядя на Гринслею и округ Муйпайни сейчас — поневоле склоняешься к мысли, что вы лукавите, — Илмари расщедривается и отваживается на усмешку. — Вы явно делаете ставку на «сильнейшего».              Вечером, когда все слова монахов сказаны, Гретсен становится перед взглядами трёх сотен монахов, осмелившихся теперь смотреть на него прямо, даже не осознавая своей неожиданно и быстро вернувшейся смелости. И наглости, конечно.              — Хорошо, — выдыхает нечеловек, вынося вердикт. — Я сделаю так, как вы просите. Общественные дома, кухни и что там ещё… Обеспечу вас всем, что запрошено и дам необходимое самоуправление. Взамен пообещайте мне, что ни одна башня не обзаведётся ни трещинкой, если снова грянет землетрясение. Пусть хоть треснет пополам твердь, но чтобы все мои города и укрепления выстояли. Я не для того их строил, чтобы их, как песчаные замки, уносило первой же волной. Государственные благословения будут самыми лучшими и самыми сильными. Я построю новые монастыри на территории Муйпайни, Чинкауна и Тхрин-Куока, вы наберёте новых послушников и обучите их. Я буду следить, чтобы они хорошо финансировались со счетов государства. Не граждане будут оплачивать ритуалы, вы станете государственными служащими. Позабудьте о материковых Епархиях. Считайте, здесь новая церковь и новые правила. А беглые свободные чарлаины, кукующие сейчас на лодочках контрабандистов, получат от меня легальный статус и материальное вознаграждение. Пусть приплывают с западного побережья сюда. Пришлым же коумитам, как вы знаете… я оказываю всяческое содействие.              Шокированные, но осторожные монахи выжидают продолжения его речи. Где он бы, например, рассмеялся и сказал, что пошутил. Но Гретсен хладнокровно подхватывает свои перчатки с подушечки и спускается с постамента, направляясь на выход из склада.              Первыми на ноги вскакиваю монахи постарше и принимаются кланяться, наперебой сыпя словами благодарности за его мудрое решение. Межмир вынужден ненадолго остановится у распахнутых ворот и обернуться на море голов, чтобы те не впустую гнули шеи.              Приходя сюда едва ли не под конвоем юдегов, они рассчитывали на расправу? Но тогда они не осмелились бы высказать никаких требований прямо ему в лицо.       Интересно, подумают ли остальные кахири, что произошла реабилитация угнетающего класса? Монахи по факту теперь будут обычными работниками общественной сферы, и они сами выбрали свой путь. Хватит ли кому-нибудь ума это осознать?              Вечером к нему притаскивается Уль Шискен с еженедельным отчётом. Дела становится сложнее вести из-за торгового эмбарго. Украсть что ли дополнительных чаралинов прямо из Хайклоу? И протащить сюда.              — Вот тут цифры, сколько живого товара мы купили у кочевников, — поясняет Уль, указывая пальцем на строчку в свете магического светильника. — Количество уже падает. Они начинают красть кахири из соседних к их угодьям деревень. Так по ним ударят части Восточного нома, наказывая за преступление.       Гретсен припоминает цифры выживаемости в лагерях при заводах в Чёрном квадранте Муйпайни. Постоянная подпитка новыми рабами всё равно требуется. Надо придумать, где их брать ещё. Может, есть какое-нибудь определённое племя, более устойчивое и подходящее к циклам выцеживания и восстановления? Надо съездить туда самому и проверить, хорошо ли их кормят, содержат ли в тепле, не издеваются ли. И если обнаружит хоть одно нарушение его приказов — то скормит удуг-улам всех смотрителей лагерей живьём.       Определённо. Нужно ехать. Этой весной он должен быть во всеоружии. И остановить их хотя бы под Гринслеей. А в плане максимум — отвоевать Южный ном вплоть до Шысеная, но затем двинуть не в столице Маркуаре Белостенному, а ко второй столице, прибрежной. Ему нужен флот. А ещё туда, к островам с гельвиконной, отправляют уйму каторжников со всей Вахравы. Так что это ещё столица тюремная, богатая кахирскими ресурсами, которых никто не хватится и о случайной смерти которых никто переживать не станет.              — Эй, Уль, я имею право закрыть воздушное пространство от врагов над моими землями? — внезапно спрашивает Межмир.       — Это не запрещено… хотя бы потому, что считается невозможным, — изумлённо бормочет Шискен, всё ещё склоняясь надо бумагами.       — Понятно. Значит, разрешено и никто бухтеть не будет? Царьки не признают моего правления, но им хватает наглости посылать мне надменные «ноты протеста».       — Вам и такое под силу?       — Это не взаимодействие с компонентами Вахравы, если ты об этом, — отрезает нечеловек, но удивление Уля скорее усиливается, чем пропадает. — Просто барьерная магия.       — Но на что она запитана будет, боги? Вернее, на кого?       Он знает ответ на этот вопрос, так что Гретсен просто усмехается.       — На вашем фоне слухи о «бесконечной» магии саев из Наксатры выглядят не такими уж чудовищными, — добавляет Шискен беспечно.       Усмешка Межмира пропадает.              ***       Город Аделина, Южный ном, весна 4041 года от прихода Вахравы              Южный ном почти удвоил число войск на каждом фронте и улучшил оснащение. Всё-таки работа над внедрением новых принципов производства заклинаний была завершена. И это вовсе не было излишним, как считали до сих пор многие из Совета Глав. Это было жизненно необходимым.       Оба дуумвира севера и запада пришли со своими легионами на помощь, и ещё несколько новых легионов собрали Епархии. Войска Танкреда всё так же стояли под Тхрин-Куоком, Рыбным краем, чтобы не дать Грестену зайти нам в тыл и обеспечить ему блокаду хотя бы по земле. Корабли Западного нома пытаются устроить ему блокаду и с моря. Так что от Восточного нома был лишь я поставлен командовать легионами земляков и Наксатрой.       Дессегул ещё не восстановилась, отчего Шакур стал слегка не похож на себя прежнего. И он, в свою очередь, является тоже единственным представителем своего нома.              Собрать по весне и распределить такое количество единиц вооружения и декурий — задача долгая, требующая тщательной организации. А силам Карзо-Тара собраться — что подпоясаться. Поэтому все были морально готовы к тому, что он выступит быстрее нас и понятно куда.       Гретсен надеется отбить Аделину, чтобы отрезать от ядра армии часть наших войск, стоящих под Тигфосом. Лишив связи, подмоги и снабжения, расправиться с ними.              А вот чего никто не ожидал — это того, что в один прекрасный весенний день обнаружилось, что пернатые больше не могут пролететь над территориями, принадлежащими Карзо-Тару, для разведки. Каким-то неведомым способом Межмир закрыл воздушное пространство, и благословения Святой Рары были тут не при чём.              Межмир выступает из Мариоки, и его движение можно отследить лишь по перемещению тех областей, куда пернатые больше не могли летать. На подступах к Аделине воздушное пространство он больше блокировать не мог (или не хотел). Поневоле это напоминает мне, как работала граница леса Карзо-Тара, и как внезапно Гретсен снял проклятие.        Можно ли было поступить обратным образом: активировать нечто подобное границе, используя ростки мятных деревьев, высаженные по пути? Но никаких прямых доказательств, подтверждающих эту теорию, у меня нет.              Исход штурма города мог быть любой. Экипажи для тридцати новых супрессоров были сформированы недавно, и большая часть из них были не из Наксатры. Дуумвиры постановили: на тех установках, что будут приписаны к их легионам, и кахири будут их.       Магов, стрелка, обслуживающих саев и ташей перемещения обучали и тренировали управлению, воспроизведению всех команд, но времени Гретсен никому не дал. Им придётся закреплять навыки в настоящем бою.              Несмотря на слабую подготовку экипажей, стрелять они научились. Гретсен, подойдя к стенам безликой Аделины, столкнулся со сплошным ковром непрерывного огня, выкашивающим любого, кто осмеливался подойти ближе. И огонь этот был такой силы, что если не он сам, то его воины — ужаснулись.       А дальние бомбардировки по городу, хоть и сильные, хоть и занудно-настойчивые, не сработали так, как хотелось бы врагу. Концентрация сайских ставок, только собравшихся для распределения, была внушительной, и адаптивные щиты выдержали. Маги теперь полностью были сосредоточены на защите, и эта защита тоже усовершенствовалась.              Над этим работал не только я, но и многие другие мастера-саи. На самом деле — в основном они. Рукоятки для приёма шайе с выемками для заклинаний были заменены на медные лафеты. Первый образец старого лафета (неизвестно каких годов изготовления) привезла Аара Безымянная как раз в надежде на то, что позабытая технология магической архитектуры может быть усовершенствована и возрождена. Это было что-то вроде её родового наследия или секрета, а теперь стало достоянием общественности.              Структурные узоры, вырезанные или отлитые в меди лафетов, напоминают вязи на деках. У лафетов много ручек для подключения питающих саев. Много способов настроек и переключения потоков между целыми группами разнокалиберных щитов. Непосвящённому принцип работы этой штуки сходу не понять.              Очевидно, Гретсен тоже вынужден был выдумать некие аналоги наших лафетов, чтобы защитить хотя бы свои пушки. Возможно, они будут сбивать заклинания на подлёте, может, отклонять их или поглощать.       Но, я боюсь, переломный момент всё-таки наступил. Для нашей стороны количество начало неумолимо переходить в качество, как только дуумвиры, легаты, Главы конфессий, сайские объединения и прочие, от мала до велика, осознали, что нужно меняться и изобретать. Огромный железный паровоз натужно сдвинулся с места, с таким же трудом набрал ход, но теперь он несётся и его уже почти ничем нельзя остановить.              Войска Гретсена откатились от рубежей Аделины, и мы начали преследование. Бесполётная зона отступала вместе с ними, что вполне достоверно доказывало, кто является источником, её поддерживающим. Один очень могущественный нездешний маг.              ***       Возможно, это отступление было ловушкой, чтобы навязать бой на своих условиях. На холмистых полях в нескольких столбах от Мариоки раскинулись ожидающие позиции армии Карзо-Тара. Около самой Мариоки он, вероятно, не смог бы расставить всю свою артиллерию.              Пернатые не способны заглянуть достаточно далеко, но и толики увиденного хватает, чтобы понять: свои машины Гретсен не установил на дальней задней границе, где до них не смогут добить супрессоры. Они стоят где-то замаскированные, за пределами поражения. Думаю, он применит иные дальнобойные припасы, не как при ленивом штурме Аделины. Более смертоносные.       А мы, подойдя так близко, уже не можем избежать боя вообще, лишь выиграть немного времени. Если замешкаемся, то он сам снова выступит вперёд, заметив нашу неуверенность.              Данные разведки поступают слишком поздно. Или же слишком поздно я догадываюсь, что нас ждёт впереди. Не слишком ли мы были неосторожны, вдохновлённые первой победой, не слишком ли запутала разведчиков бесполётная зона, с которой они раньше не сталкивались и боялись подлетать слишком близко? Не стоит искать виноватого. Объективных случайностей было предостаточно.              Мои супрессоры — лёгкие установки с высокой прямой пробивной мощью. Это не зенитные орудия с тяжёлыми снарядами, идущие по навесной траектории. И которые в условиях Вахравы должны иметь некие хотя бы крошечные двигатели для коррекции и поддержания выбранной траектории. Потому что дыхание Вахравы легко может среагировать на них и распознать как попытку полететь, за что последует расстрел беспечного снаряда на месте.       Плюс отдача от выстрела, на который не рассчитан каркас рамы и упоры установки.       А начинка снаряда должна быть не рядовым заклинанием, а продуктом работы сайской ставки. Да, дуга супрессора скрутит и концентрирует шайе в петлях, но это будет одиночный выстрел. И его не должны сбить или обеспечить рикошет. Он не полетит настолько быстро, чтобы остаться незамеченным, и путь его будет долог — в этом мы с крупной артиллерией Карзо-Тара находимся в одной лодке.              И, конечно, система навигации. Сам стрелок не сможет прицеливаться в объект, который не видит. Эти расчёты сложнее и не откатаны…              А сам стрелок? Как защитить его? Усиленный снаряд, накаченный действием супрессора, может покалечить стрелка. Его нужно выпускать через прочную пусковую систему.       И придётся сменить группы саев на более ёмких. Рядовые уже не выдержать такой отток шайе, если только они не из Наксатры и я не примусь их постоянно снабжать энергией. Но мне и в приступе безумия будет ясно, что невозможно обеспечить энергией все экипажи супрессоров, если я заменю всех магов на моих. А чужие… быстро расстреляют свою шайе.              Как бы мы не хотели с Персиком извернуться, чуда нам не совершить. Единственный разумный выход в подобной ситуаций — отступить и перегруппироваться. Наступать лишь тогда, когда рабочая версия зенитных супрессоров будет готова, а новые снаряды проверены… Хотя бы на части устройств.              Мне приходится поднять на ноги всех успевших уйти на отдых после марша дуумвиров (очень этим их разосадовав), чтобы быстро объяснить сложившуюся ситуацию. И посоветовать не рисковать, а отступить и подготовиться получше.       Их мрачные лица надо было видеть. И я не могу приказать им. Шакур, Аара с Эйли, Оксен (пока что без Киеры) и я, старший легат, имеем слово в таких судьбоносных решениях и от нас зависят судьбы десятков тысяч ташей-кахири.       Меня посещает призрачное ощущение, что никто не должен иметь права такие решения принимать единолично. А с другой… возможно, я имел в виду — такие тупорылые муржымы этого права иметь не должны. Они недостаточно умны и опытны для этого, они таких войн никогда прежде не видели. У них недостаточно совести и понимания, смирения. Зато много гордости и неоправданного самовольства того, кто всю жизнь прожил безнаказанным и в неизменном достатке.       Подтягиваются легаты, прослышавшие о совете, но время уходит слишком быстро. Дуумвиры голосуют сами: Шакур, Оксен Странник и Эйли предпочитают попробовать модернизировать супрессоры на дальнобойность и вступить в сражение, когда Гретсен изволит напасть сам. Аара Безымянная и я голосуем против.              И в итоге у нас остаётся всего около шести с половиной часов перед рассветом, чтобы придумать, как переоснастить супрессоры и воплотить в жизнь изменённую конфигурацию.       Точнее, выясняется как раз с рассветом, что у нас было всего столько времени.              Персик и его военные инженеры, инженеры-саи, часть саев из ставок всех легионов, выбравшие подходящие для снарядов бусины и заготовки чисто теоретически, потрошащие все патронташи, даже принадлежащие магам из «ножей» дуумвиров — не спят эти часы и держатся лишь на адреналине.              Наше положение прекрасно понимает Гретсен Межмир. И когда встаёт солнце, высушивая первую росу на сочных весенних травах — армия Карзо-Тара приходит в наступление.              И начинает с артподготовки по нашим позициям.              Не скажу, что я раньше не слышал подобных звуков, не видел подобных следов на розовеющем небе. Я не боюсь. И всё равно, наверное, трусостью в чужих глазах выглядит то, что я нахожусь за пределами радиуса обстрела и готовлюсь нырнуть в переплетение льену и раствориться в чужих разумах. Я буду присутствовать там, но не физически. Если бы я мог, то сражался бы лицом к лицу, но судьба распорядилась иначе.              И на этот раз, как и задумывал, я окружаю небольшое пространство вокруг шатра тонким слоем проклятой воды. Она не совсем дика, иначе форму не придать, и удерживать её в таком промежуточном состоянии непросто. На такое оказались способны и согласны лишь трое аохиджитов из Наксатры.              Что же. Я говорил Гретсену, что никогда ему не победить. Но так сложилось, что это уже не целиком моя война. Что я могу поделать? Всё, что в моих силах.              За закрытыми глазами мир расцветает почти болезненно. К этому нельзя привыкнуть.              ***       К стене проклятой воды кто-то подходит, потоком воздуха шевеля тёмную, полупрозрачную, рыхлую поверхность. Лалута — шем. Она сразу чует присутствие чужака и подходит к границе купола с оружием в руке.              Перетекающей хищной плёнки воды самоуверенно и неосторожно касается человеческая рука. Проклятая кровь мгновенно обжигает её, и фигура резко отдёргивает пальцы. Слышится громкое шипение от боли.              — Иммунная система левиафана поистине ужасна, — раздражённо досадует враг по ту сторону, но это не способно умерить его любопытства. — Тебе настолько хорошо известен язык, который понимает этот монстр? То успокаиваешь его, то заставляешь броситься в бой? Но откуда левиафан знает древнекахирский, вот что мне любопытно?       Повисает пауза. Он прислушивается к тому, что происходит под куполом аохиджитов. Скажу ли я что-нибудь, отреагирую ли, отвлекусь ли.       — Поговори со мной, поговори со мной, Дей, — быстрой настойчивой скороговоркой выдаёт он, будто один из удуг-улов. Останавливается. Вздыхает и добавляет: — Видимо, не сегодня.              Он делает шаг назад и отступает. Я чую ужас Лалуты, что стояла перед кровяным куполом и могла видеть черты его фигуры и слышать его слова, не понимая ничего, кроме упоминания моего имени. Она, наверное, изначально намеревалась ответить ему чем-то ругательным и дерзким, но все фразы застыли в горле. Что-то в увиденном и прочувствованном слишком поразило её, как когда-то поразило в моём облике.       Сгорающий мир за спиной? Я уверен, что она увидела не одинаковые вещи в нас. Ведь я, в отличие от нечеловека, не безумен. Моя боль осталась позади и я не хочу вспоминать о ней. Я имею право начать всё с начала. Почему бы Межмиру не поступить так же?              Он ушёл, и чужое видение пропало. Я могу целиком возвращаться к сражению.              ***       Меня будит влажный, не резкий холод, прикасающийся к моей голове. Деревянный потолок, яркий греющий свет из большого окна, знакомый запах лекарств. Шум работающей дочери Эггерта за тонкой стенкой.              Так как я, сколько ни силюсь, не могу сходу припомнить момента засыпания — значит, скорее всего, потерял сознание. Я улавливаю остатки каких-то лечебных поверхностных заклинаний на себе, но не могу почувствовать, что были какие-то значительные повреждения типа рваных ран или переломов. А на голове — обычное заклятие холодного компресса, чтобы локально снизить температуру. Я аккуратно пробую сесть в постели, и у меня получается. Всё внутри и снаружи ощущается натянутым, но нигде ничего не ёкает особой болью.              Моё пробуждение не остаётся незамеченным. Вскоре звуки переключения режимов Дочери Эггерта затихают, и в палату заходит Лалута Ерден.              — Со мной всё в порядке? — приходится спросить, так как у меня не получается прочитать ситуацию по её лицу и токам тела.       — Да, — она присаживается на табуретку рядом. — Ты уснул ненадолго после остановки трафика данных, из-за состава анестетиков, я полагаю. Мы хорошо подобрали их соотношение, но магическую очистку всё-таки стоит пройти.              Попытки прислушаться к себе выходят какие-то странные, будто я наталкиваюсь на зашифрованный сигнал или у меня напрочь сбит фокус сосредоточения. Меня словно ватой обложили со всех сторон, и в уши запихнули её тоже, с усилием. Всё сознание кажется заторможенным и онемевшим, словно от удара плашмя. Я бы решил, что это сотрясение мозга, но тогда Лалута бы уведомила.              — У меня дезориентация, — сообщаю ей. — Я не могу понять, где нахожусь и что произошло. Битва окончена? Мы победили, раз не в цепях и живы?              «Вахрава, защити наши души, как прошлый раз».       Испачканные в земле и золотой краске чешуйчатые пальцы впихивают в центрально приёмный жёлоб малиновую бусину. Медный узор трещит, наполняясь шайе. Голубая, фиолетовая на вспомогательные. На периферии зрения — стиснутые изо всех сил ручки, саи ставки запускают, проворачивают, сменяют защитные комплексы огромного передвижного лафета. Указания всегда точны и однозначны, и всегда в последний момент. Взгляд вверх — на то, как дым и копоть разрушительной магии врага закрыла солнце, обрушив на их головы ночь.       «Прикрывайте центурию и турму впереди! Холодный, холодный на этот раз, без эха!»       Шум окатывает с ног до головы. Юдеги сошли с ума, пытаясь вскрыть построения. Снаряды, что направлены по заходящимся супрессорам, разрываются на подходе. Те, что летят в ставки, не всегда останавливают на подлёте, и они детонируют, охватывая жидким электрическим огнём всё, что не закрыто куполом, генерируемым лафетом. Но он старый сай… его такое не испугает. Святой Уссщеит, покровитель кайлихири, будь сегодня на его стороне».              — В Мариоке, — роняет Лалута. Возможно, я не различил начало её фразы. Ох, только бы не афазия снова!       — Что?       — Мы находимся в Мариоке Синеглазой, — терпеливо повторяет она.       Непроходящее непонимание раздражает меня, и я резко бросаю, поморщившись:       — Какого чёрта мы здесь?       — Бои шли полтора суток практически без перерыва, — сумрачно бормочет Лалута, опустив взгляд и сгорбившись, словно сообщает об ужасной трагедии. — Войска Гретсена были разбиты и отступили.              «Что это на бусине? Грязь? О нет. Это трещина. Нужно срочно заменить, заблокировав поток и нажав на сбросной рычаг.       Что-то дёргает его подбородок вверх — и он видит неподвижную точку бесхвостого снаряда, зависшую в воздухе. Снаряд Карзо-Тара, словно раскалённый метеорит, летит ровно на них. Заменить бусину не успеть. Рука на рычаге слабеет.       «Вспомогательные щиты центурии на ставку! Приготовиться к столкновению!»       Трассирующие лучи супрессора мучительно медленно разворачивают свой поток, чтобы попасть в летящий снаряд и сбить его на подлёте.       Они успевают попасть один-единственный раз, щёлкнув по оболочке, но не отклонив… Оболочка раскалывается, раскрывается, как двустворчатая ракушка, снаряд раздваивается, обдавая всё вокруг асинхронной волной нестерпимого жара.       Столкновения он не чувствует. Половинки будто не замечают сопротивления вспомогательных куполов. Весь мир превращается в режущий оранжевый огонь, сменяющийся чёрной темнотой.       Бусина падает в центральное отверстие лафета, это наощупь. Икабья пытается провернуть установочкую ручку, но его мышцы… лопаются от огня».              — Дей, ты меня слышишь? — я внезапно вижу, что она держит меня за руку, положив свою ладонь сверху. Она снова смотри на меня встревоженно. Сочувствующе. — Я полагала и оказалась права, что у тебя будет шоковое состояние. Слишком много льену оборвалось тогда за малый промежуток времени. Что последнее ты помнишь?       — Как… как погибла сайская ставка Икабьи, — кое-как формулирую я.              Лалута выпрямляется и несколько минут безо всякого выражения разглядывает стенку. Не верю я, что порванные льены ударяют только по мне одному. Разрыв связей бьёт по всем. И пока я был без сознания, медикам приходилось проводить операцию за операцией. Ей бы не мне сочувствовать, тратить на это эмоции, а самой себе.       Потом она отмирает, как ни в чём не бывало.              — Они не единственные, — сообщает лисица. — Мы потеряли пять экипажей вместе с супрессорами, и это ещё сравнительно мизерные потери. Но не тогда, когда они настолько драгоценны для каждого из нас. Наксатра… — она тяжко вздыхает. — …не взяла ни единого пленного. Мы растерзали их всех без всякой жалости. И ты тогда сказал… «за одного погибшего я сдеру с вас сотню жизней».              Да, действительно мог сказать.              — Пробую восстановить последовательность событий по автоматическим записям, — сообщаю я. — Память о бое формируется у меня из памяти её участников, так что не стоит грешить на амнезию. Надо слепить в целый кусок. Просто дай мне немного времени.              Я не договариваю детали. Ведь в бою Наксатру ощущаешь как кучу функциональных конечностей, датчиков и глаз, мелких действий и решений, у неё преимущественно пространственное ощущение. А не как скопище личностей, которые кто в лес, кто по дрова.       Поэтому не ожидалось, что в реальности будет так физически и морально больно их терять. Того, кого слишком долго знал. Лучше услышать с чьих-то слов, что кто-то погиб, чем знать, как это было — их глазами. И знать, о чём они думают в последний момент.              В дверь стучится Нирункаган, а Лалута уходит к другим пациентам с травмами вёндхо и головы. Ирбис выглядит так, словно он лишь недавно очнулся от краткого тяжёлого сна, когда требовалось бы проспать часов пятнадцать подряд. А ещё помыться. От меха всё ещё пахнет пеплом и заклинаниями, кровью, потом и землёй. И хотя одежда наскоро почищена щёткой, но лучше ей особо не стало.       Он протягивает отчёт по бою, общей дислокации и потерям. Нирун собрал все данные и фактически за меня написал его.              Боевые действия шли чуть больше полтора суток. И потери… очень чувствительные. Почему дуумвиры решили, что оно того стоит?        В середине наступления все экипажи супрессоров пришлось экстренно заменить на наксатровские. Хорошо, что я подготовил такие именно на случай замены (точнее, гибели) первого, основного экипажа. Все экипажи, которые выставили дуумвиры, оказались бесполезны, лишённые шайе, когда сражение затянулось до самой ночи, а дуумвиры приняли решение гнать врага дальше к Мариоке.              С одной стороны, немедленное наступление и успешное взятие столица Хвойного края позволило отрезать войска Гретсена и заблокировать их в южной его части (или заставить перебираться до Мупайни через непроходимые гнилые, заледеневшие болота, кишащие удуг-улами). Границы нашего фронта смокнулись по линии Тигфос-Мариока.              Но. План правителей был «прекрасен» только в случае успеха, а в случае неудачи — кошмарен. А вероятность удачи была очень мала. Вероятно, дуумвиры не понимали этого.       Это слишком большое перенапряжение для ташей. Мы не должны так разбрасываться жизнями, их не бесконечное число. Ведь впереди гораздо более серьёзные крепости — Гринслея и весь Муйпайни. Гретсен укреплял их методично и планомерно много лет подряд. Эти твердыни трупами не закидать.       Мне нужно… мне нужно вплотную заняться разработкой кйондовых столбов. Иначе никак.       И изменить форму для лафетов, вставив отбраковочные системы на желобах. Автоматические. Выплёвывающие.              И это ещё не самое плохое. Плохое может наступить в будущем. Дуумвиры, вдохновлённые тем, что из-за кучи заклятьемётов их дедовские методы снова начали работать, сиганут вперёд на те же самые грабли старомодных тактик. И допустят фатальную ошибку из-за своей самоуверенности.       Моя ли задача их останавливать?       Наверное… моя? Ведь разве я могу отвести свою Наксатру в сторону из боя, если буду не согласен с самоубийственными планами?       Хотя — почему не могу? Если Наксатру что-то не устроит — она выйдет из игры. Увести легионы посреди битвы — преступление в той или мной степени, если только это не тактическое отступление. А вот не участвовать с самого начала — не противозаконно.              Я теряю близких. И это мне не нравится.              Эту победу обеспечила Наксатра и супрессоры. После истечения полутора суток магия была лишь у моих саев и сай-ташей. Щиты генерировались только нашими ставками.       Это был бой на истощение, и Мариока Синеглазая пала.              Я всё-таки уверен, что у меня сотрясение. Если не мозга, так вёндхо. Нирун приносит мне сладкого листового отвара и супа с рыбой и зерном. Я проверяю и убеждаюсь, что и левая, и правая рука вполне сносно справляется с ложками и палочками, хотя мышцы слегка подрагивают.              — Есть что-то ещё, что ты не указал в отчёте? Раз не уходишь, — догадываюсь я.       — Теперь все только и говорят об удивительных магах Наксатры и их чудище, — делится он. — Многие склоняются к тому, что дело именно в тебе, в Главе. Кахири ведь везде одинаковые, а никакого резервуара с шайе, как у Гретсена, у нас нет. Единственная переменная у сторонников теории заговора — ты.       — Сойдутся на версии, что я просто перераспределяю магию между индивидами? Или, хм, собираю природную энергию из воздуха и отдаю?       — Да у них и нет другого объяснения произошедшего, — успокаивает Нирункаган. — Из-за дурости дуумвиров, которым всё быстрей, быстрей — это становится опасным. Лалута говорила мне, что тебе нельзя было использовать это. На виду у всех. Что тебе от этого плохо, и чудо, что всё обошлось. Однако это всё-таки нарушение привычных законов природы, и единственный, кто делает точно так же — Гретсен Межмир.        — И что же, я должен был дать ему завоевать Вахраву, хотя обладаю такими возможностями? — ехидно уточняю я. — Знаешь, как говорят? Да, он гад, но он наш гад.              В этом нет ничего противоестественного. Этими артефактами пользовались кахири тысячелетиями.       Я снова возвращаюсь в памяти к могилам Святых в огромном комплексе подземной Равитрамайны, под храмовыми сводами рута. Глаза Вахравы лежали там, мерцая оболочками в непроницаемой тьме, и никому не принадлежали. Наверное, они не давались в руки никому после того, как Восемь Великих умерли. Уж в огромном количестве желающих обладать этими осколками Архея и стать новыми святыми не сомневаюсь — их было уйма. Но, увы, примеряли всем народом, никому не подошёл…              Наверное, глаза Вахравы слились с тем же, с чем соединились в своё время мои кйонда и атма. Их вывернуло из тела, они закреплены на чём-то извне. Они распознают этот объект как живое продолжение моего тела. Учитывая, как души распределяются по массе (примерно равномерно) — всё это богатство соединилось с чем-то очень ёмким и большим. С чем-то, что, возможно, и вытягивает меня постоянно с того света, как поражённую маленькую конечность.              Мне снова хочется порезать себя, чтоб вытащить изнутри то, что невозможно сказать словами или похоронить.              ***       Юмий стоит на кромке взрывного кратера, дожидаясь меня. Там же на кромке расставлены ящики, подписанные именами погибших. Мне хватило ума не принимать сегодня бутылёк с кровь, который неистово подсовывал мне под нос Ловкач Нитта, потому что Гижияш с Веву куда-то смылись опять по своим божественным делам.       Физическую слабость можно было проигнорировать.              С течением времени количество нужной мне крови всё-таки начало постепенно снижаться, как и обещала Лалута. Теперь я могу сделать небольшой перерыв, в отличие от прежней потребности до нескольких раз в день.              — Я понимал, что ты, скорее всего, не сможешь присоединиться из-за ранения, но всё равно решился обратиться, — сообщает Юмий. Каким бы стойким левлитом он не был, сколько бы сражений и смертей не повидал, сейчас он кажется действительно подавленным. — Я не хотел для своих братскую могилу по общим правилам, где куски их тел перемешаются между собой неразличимо. Они были слишком хороши, чтобы я так поступил с ними.       — Это правильное решение. Я чувствую себя более-менее удовлетворительно.       — Сумеешь различить, кому принадлежат части тел? Некоторые настолько мелкие или обгоревшие, что я никак не распознаю. Они относились к разным племенам, и им требуются совсем разные обряды захоронения и слияния кйонд.       — Я опознаю сенсорами.              Короткую заминку перед последним словом он не замечает. Я не мог ему сказать, что опознаю их по вкусу крови и отголоскам вкуса их душ. Ведь я пробовал кровь каждого из саев ставки одного из легионов Наксатры, и они не похожи между собой. Каждый успел пожертвовать мне что-то.              — Я наложил благословение Святого Левлита на то, что смог, однако некоторые я наверняка упустил, и прошло уже двое суток… — немного смущённо оправдывается Юмий.       — Да. Знаю.              Я примерно представляю себе, что делает Юмий, когда бормочет молитвы одну за одной, но представить, что он при этом видит и ощущает, невозможно. Он отделяет кйонды погибших, уже прилипшие к перепаханному грунту и прочему мусору, от материи и консервирует их на время. Чтобы с наименьшими повреждениями и потерями души поместить их обратно в тела, что я соберу по кусочкам. А потом уже эти кйонды будут со всеми почестями растворены в том объекте, которого требуют традиции племени.       Конечно, чаще всего нет ничего страшного, если кйонда уйдёт в камень, почву, траву. Но я видел дикие неупокоенные кйонды в жилой части Равитрамайны, так что мне понятно, откуда пошла необходимость всё-таки захоранивать их упорядочено и с благословениями Святого Левлита.              Взрыв бракованного снаряда Карзо-Тара, который неудачно раздвоился при расколе оболочки, скорее причинил эффект разрывной детонации, чем испепеления. Узор лафета не расплавился, но его посекло мелкими раскалёнными обломками размером с песчинку. Это починке не поддаётся.       Я сажусь на край воронки, прикрыв глаза и сосредоточившись на извлечении, а Юмий ходит от одного места к другому.              Понаблюдав за моими манипуляциями некоторое время, он вдруг произносит:       — Твои талслу, телекинетические, работают так ловко и самостоятельно, будто ты с рождения тысячерукий паук. Не видел, чтобы шемы могли осознанно делать мелкие вещи каждым щупом, управлять всеми одновременно. Я левой-то не могу рукой ничего делать, если на правую обращаю внимание.       — Да нет, могут они.       Наверное. Делать сложные вещи, помогая себе сразу четырьмя-шестью, точно могли. Я видел, как это делает ментор Лаал из Эдельвейса.       Но Юмий обескураживает следующим вопросом:       — Ты — золотой паук, о котором говорили эти странные твои друзья?       Мне приходится приоткрыть одни глаз. Он вряд ли понимает, что такое «золотой паук» в принципе.       — Ты имеешь в виду физически или умственно? Или технически? — уточняю я без особой надежды.       Он молчит, но я буквально вижу у него на лбу «всё настолько сложно»?       — Я полагаю, что… нет, нет, да, — отвечаю я.       То, как многозначительно Юмий кивает головой, показывает, насколько он ничего не понял. Зачем тогда вообще спрашивал?       — А… а тогда скажи мне, кто подписал второй контракт, который с Зимними богами, это ведь они были, без сомнения? — не сдаётся он. — Вы уж больно путанно говорили. И я либо не услышал, либо не уловил.       — Давай работать, Юмий.              Он затыкается почти пристыженно.              Совсем скоро я слышу странный, протяжный звук с полей — с холмов и впадин, изменённых, изъявленных и истоптанных прошедшей битвой. И это не верещание кого-то из отряда ташей, призванных охранять от падальщиков эту местность до поры до времени. И не брачная серенада удуг-ула.       Юмий замирает, подняв голову в направлении звука. Он явно раньше слышал это. Выражение его лица становится тоскливым и смирившимся, будто он в чём-то виноват лично.       Я поднимаюсь на ноги, разворачивая уши в ту сторону. Как же далеко разносятся пульсирующие вибрации! Они напоминаю собой разливающуюся магию непонятного назначения. А на внезапном неосторожном всхлипе я узнаю тембр голоса, выводящий траурную песнь.              Это плачет главная сирена Дрениатис.              Её голос, исторгающий шайе, складывается в магические структуры, которые только она сама способна расшифровать. Потому что сирены поют самой атма, а не ртом или непосредственно связками.       Талслу принюхиваются к местности и определяют: ни один падальщик не осмелился ступить на это поле. Словно каждый из них понимал, что она потеряла.              Вам придётся услышать плач вдов, если они сами пойдут на войну.              А ведь я знал Икабью дольше, чем она. С того самого дня, когда мне в командование выделили маленькую манипулу всего из четырёх декурий, турмы и сайской ставки. Под восточной столицей Шилувами, давным-давно… Горензия стал легатом и был лишь несерьёзно ранен несколько раз, Чара-Гокан тоже жив, командует уже большой тяжёлой турмой, а вот вредного Икабьи, который никогда не был на передовой, который не должен был умирать до последнего, находясь далеко за спинами воинов и всадников — уже нет в живых.              Вряд ли я могу её успокаивать. Не моё это право.              Она стенает и бьётся в невыразимом горе, а я сижу здесь и укладываю части своих друзей и знакомых в коробки.       В какой момент своей жизни я повернул не туда, как оказался в этой точке? Когда сделал не тот выбор? Какой шаг был неверным?              Может, дуумвиры правы, и страшное оружие не должно быть изобретено ни в коем случае. Хотя, конечно, они недавно им воспользовались безо всякого стеснения…       Я действительно должен был позволить Гретсену завоевать Вахраву, только чтобы не устраивать гонку вооружений? Раз богиня всё равно умирает, предотвращение его завоеваний не остановит схождение миров.       Это всё совершенно бессмысленно.              Погребальный костёр, собранный к вечеру, посылает в потемневшее, зеленоватое небо снопы искр из-за влажных дров. Очень много кахири приходит на обряд, который проводит Юмий и ещё несколько левлитов. До последнего не знаю, пришла ли Дрениатис, пока не замечаю рядом с ней всегда яркую Ниркимур Золотую Голову.       Я отрезаю прядь волос с гривы и бросаю в огонь.              ***       От событий последних дней, от концентрации на мелких предметах, от вспышек огня на фоне чернеющих деревьев, кружится голова, стоит только положить её на подушку и закрепить себя в неподвижности.       И последнее, чего я ожидаю, это сон, которого никак быть не должно в данных напряжённых обстоятельствах. Тогда, когда я настолько устал и думаю совершенно о другом, лишь насущном и только.              В лицо ударяет знакомый пряный ветер холмов. Если пройти ещё дальше, в седловину реки между отрогов лесистых гор, то можно выйти к вымершему поселению, от которого остались лишь редкие остовы да каменные следы фундаментов. Всё ещё различимая, не обрушившаяся тропа ведёт в гору, к уступу перед входом в высохшую карстовую пещеру. Во многих залах нет потолка, свет и дожди свободно проникают внутрь, и факелы в ней совершенно не нужны. В самом большом и светлом зале установлен высокий алтарь из глыбы белого камня, изрезанного узорами ритуальных фигур и слов. Прямоугольная форма как раз для того, чтобы на него можно было положить взрослого человека.              Кажется, это второй цикл. Или всё-таки третий? Я уже не могу вспомнить. Иче Лин потащил меня сюда, потому что ему не нравилось, как я иногда начинал путаться. Но я не считаю, что когда-либо путался.       Он намерен разобраться раз и навсегда. Поставить точку.              — Здесь приносили жертвы богине. Человеческие, — он указывает на алтарь с таким выражением, словно я в этом виноват. Как будто я об этом был обязан знать. Или ему не нравится слишком быстрый ход собственных мыслей, приводящий его к единственному выводу? Он уточняет: — Что последнее ты помнишь из того смутного списка воспоминаний об этой деревне и временах?       — Это сенсорная память, у неё нет хронологического порядка.       — Если бы это было так просто, то ты не болтал бы так уверенно о том, что ты сын змеи, хотя прекрасно знаешь, что спустился с небес и кто ты на самом деле. Ты помнишь, как этого человека принесли в жертву богине? — он разово тычет пальцем мне в грудь. — Она забрала его тело, хранила много лет, а потом отдала тебе. Так было? Она ведь может делать со временем практически что угодно.       — Бывают задания, когда приходится брать использованные тела вместо того, чтобы прийти в собственном ужасном облике, — подтверждаю я. — Это ускоряет интеграцию в мир, она мгновенна. Иногда так выходит лишь потому, что кто-то взмолился богам, умирая, и отдал своё тело, лишь бы они исполнили его желание. Иногда с памятью о мире оказывается связано нечто более личное.       — Тогда давай избавимся от этого раз и навсегда, — без всякого пиетета сообщает Иче Лин. — Это возможно?       — Да, вполне.              Но он не имеет ни малейшего понятия, как это провернуть. И это написано на его лице, когда он с раздражением обходит алтарь, расшифровывая надписи и пытаясь уловить магические закономерности в узоре. Он не умеет их различать и не в состоянии увидеть свечения.              — Столько сложностей, — роняет он, сморщив нос. — Почему не дать тело новорождённого? Оно чисто.       — Если тело растет, значит тело стареет, Иче, — поясняю я, следя за его упрямыми передвижениями. Я могу лишь обучить, а не дать талант. — К тому же обычно времени до точки икс довольно мало, в несформированный мозг ничего толком записать нельзя. Могут убить или забрать в рабство гораздо раньше, чем приступишь к работе.       — Но у нас его много, — он останавливается, встретившись со мной взглядом.       — Со мной так в первый раз.              Иче смахивает несколько зелёных листьев с омытого дождями белого алтаря, тщательно нагретого солнцем. Он запрыгивает на него попой вперёд и усаживается поглубже, свесив ноги вниз. Хитро улыбается, рассматривая меня:       — Хочу, чтобы, вспоминая это место, ты думал не о печали или боли, переключаясь на чужие нейронные бестолковые дорожки и теряясь на них. Ты будешь помнить лишь меня. Я не хочу, чтобы в твоей лимбической системе, которую я так долго тренировал и пробуждал, был какой-то посторонний мусор. Так что давай устраним эти воспоминания.       — Как?       — Займёмся сексом прямо на алтаре, — дерзко произносит он, ожидая заметить моё изумление. Да, признаться, это несколько внезапно, но от Иче всегда следует ожидать чего-то странного. — Боги же не обидятся на это? Просто это единственное ровно место, где не накидано грязи и острых камней. Тем более, я уже себя нафантазировал всякого…       — Без правильного ритуала это просто бездушная глыба камня, — разрешаю я.              Я подхожу ближе, развязывая шнуровку, но он перехватывает мои пальцы и принимается раздевать сам. Целует обнажившуюся кожу, проводит по контурам мышц, стискивает бёдрами за талию. Ему этого вполне хватает, чтобы завестись. Его руки изящные и прохладные, с узкими ладонями, а пальцы иссечены полосками подживших ожогов и порезов. Они чуть царапают кожу, и это тоже приятно.       Насладившись неторопливыми прикосновениями, он позволяет раздеть и его. Холодный, серебристый оттенок его кожи всегда неуместно смотрится под оранжевым солнцем. Он раскрывает свою прелесть лишь во тьме и лунных лучах.              Иче протягивает руку и сжимает через штанину мой стоящий член, роняя:       — Всегда готов?       Втаскивает меня на алтарь, кладёт на спину, избавляется от одежды и садится мне на низ живота. Видимо, именно факт нарушения традиций и неписанных правил вызывает на его лице неизменную торжествующую усмешку. Пятно света освещает его сверху, и белые прямые волосы приобретают почти мистическое свечение, окутывая его голову и спину. Иче отклоняется назад так, чтобы член упёрся ему между ягодиц.              У него совершенно кукольное лицо и слишком притягательное тело. Это не суровая красота холодных ветров. Я вообще не знаю, как её описать. Дьявольская? Мне кажется, я никогда не встречал ничего подобного. И я не вижу, чтобы она менялась со временем. Словно проклятие (или благословение?) богини и правда изменило нечто гораздо более серьёзное. Например, выработку коллагена.       Его талия под моими ладонями тонкая и твёрдая, с гибкими тренированными мышцами, а ягодицы совершенно круглые и мягкие. Если мне закрыть глаза и дать в руки глину, то, кажется, я способен вылепить его фигуру с ног до головы с полной геометрической точностью.              Для подготовки к сексу у него получается использовать самостоятельно лишь одно вспомогательное заклинание, и я не уверен, что его мощности достаточно даже для такого малого воздействия.       — Тебе всё ещё с трудом даётся эта магия? — произношу я очевидное обоим. Кровь прилила не к голове, и я надеюсь, он не обидится. — Можешь использовать мои когти для привязки.       — Мне нужно учиться справляться без этого, — отвечает он. — Однако я довольно хитёр в борьбе с собственными недостатками.       В кармане куртки он нащупывает нужные многоразовые кольца усилителей заклинаний и основы. И просто использует то, что уже сделал заранее.       Пристроив заклинания и сумев, ёрзая, насадиться на самый кончик члена, он ложится на меня, чтобы поцеловать и немного привыкнуть. Или, скорее, посмаковать ощущение.       — Надеюсь, в будущем у тебя будет меньше рассуждений и больше эмоций во взгляде, — отмечает Иче насмешливо.       — Поступки важнее, чем выражение моей физиономии.              Мы двигаемся вместе. Его зажмурившиеся веки и прикушенные губы совсем близко. Я тоже хотел бы зажмуриться и отдаться потокам удовольствия, но я хочу запомнить всё в деталях.       Вскоре он забывается, теряется в тягучем удовольствии, и двигаюсь я один, придерживая его за влажные бока и плечи.       — Боги, не останавливайся… — шепчет он через судорожные вздохи.       Его кожа покрывается мурашками.       У меня нет сил ему ответить, но, думаю, он понимает и так. Без проблем. Сколько понадобиться.       По нажиму его ногтей я легко понимаю, быстро или медленно он хочет, и я не припомню, чтобы это не совпадало с моими желаниями. Мне нравятся все варианты, даже когда он кусает меня чуть ниже ключицы, и едва не пропарывает зубами кожу. Но мне настолько хорошо, что боли нет.       Между нами становится невыносимо жарко и мокро. Он отклоняется назад, опирается горячими ладонями о мои ноги. Мне очень сложно выполнить его просьбу и не кончить раньше, когда он так выглядит и когда так стискивает меня. Но это больше и не нужно. Он вскрикивает, задерживает дыхание, и сперма брызгает вперёд, на мою живот и грудь.       Холодные нити оргазма охватывают и меня, свет перед глазами становится ещё ярче, а углы пещеры темнее. Я кончаю внутрь него, и он чувствует эту пульсацию внутри, и на губах его гнездится непристойная довольная улыбка.              Он отбрасывает волосы, прилипшие к мокрому лбу. Использует четвёртое заклинание, чтобы убрать с нас худо-бедно жидкости. Я думал, что он спустится с алтаря, но он чудом устраивается на узком ложе рядом, закинув на меня половину себя и отдыхая. Он бы упал, если бы я не держал его.              — Ты трахал меня в шестнадцать и трахаешь сейчас, когда мне сорок пять, — произносит Иче. — В нашем занятии проблематично дожить до старости.       — Я рассчитывал, что как раз будешь доживать.       — Пока не складывается.              Я не сказал ему, что сделал тогда, в первый раз, когда контракт можно быть завершить вот прямо здесь и сейчас, несмотря на потери. Я мог убить Могула, но остановился в последнее мгновение, и вместо этого резанул когтями совсем по другому объекту. Я постараюсь, чтобы он никогда не узнал, что случается сразу после его смерти, насильственной или естественной. И будет происходить.              — Что станешь делать, если я дотяну до прямо-таки семидесяти? — интересуется он. — Или даже девяноста. Я хочу быть красивым для тебя вечно.              Не помню, что я ему ответил? Что-то должен был…              И вдруг серебрянокожий кагр садится и смотрит прямо на меня. Не на того Дейнониха, что жил тысячи лет назад. А на меня, гиену Деймоса Налла-Паму.       — Дей. Приходи ко мне, когда тебе будет плохо или грустно. Когда будет тяжело. Пока ты спишь и видишь меня, ни одно несчастье и зло мира не способно тебя коснуться.       — Что? — я слышу свой собственный голос и кахирский язык под сводами чужой планеты.       Это не часть воспоминания. Это уже настоящий сон. И пристальный взгляд розовых глаз я не в состоянии выдержать.              Тело шевелится, я моргаю, и пещера со мхом и солнцем превращается в тёмный полевой шатёр, пахнущий сырой травой и землёй. Я сажусь, пытаясь снова восстановить себя в пространстве.       Простыни измазаны в сперме. И такое ощущение, что не единожды. И я, чёрт возьми, оргазм просто отлично почувствовал.       — Давада задери, какого хрена? Этого быть не может.              Физические ощущения вернулись именно сейчас?       Срочно надо умыться. Воду оставляют с вечера, а вот с одеялами… Я не побегу к ручью, как преступник, чтобы их вычистить.              Великий Аохиджи, но почему именно сейчас? В самое неподходящее время из всех возможных. Потому что иначе психика просто не будет справляться с потоком бесконечного негатива и ей нужно испытывать нечто противоположное? Чем мне тяжелее, тем чаще приходят воспоминания? Или всё дело в триггерах, присутствие которых я сам не могу осознать?              Холод и мокрая шерсть. Я вожу по ней расчёской, чтобы немного высушить. Уже расступаются сумерки, утренний ветер колеблет стенки шатра. Скоро придёт Нирункаган.       Интересно, где теперь спят Нельг и Морис? Может, даже по отдельности друг от друга. И это к лучшему. Было бы ужасно стыдно, если бы они увидели такое. Можно ли сказать, что мы на каком-то этапе всё-таки заимели личные жизни? И большую часть времени проводим порознь. Может, каждый из них встретил для себя кого-нибудь важного, с кем они захотят завести семью. Это ведь нормально, они уже взрослые.              Когда главный адъютант приходит с новостями и завтраком на двоих, я спрашиваю:       — Нирун, а у тебя было такое, что всё желанное возвращается к тебе, стоит только перестать искать? Словно валится на голову с неба, когда ты этого совсем не ожидаешь.       — Нет. Никогда такого не было, — однозначно отвечает тот, упрямо насупившись. — Если я перестану стремиться к деньгам, то просто обнищаю, но уж никак не внезапно разбогатею.       — Ладно, это была случайность, я понял.       — А что случилось?       — Ну… То, что в моём возрасте уже происходить не должно.              Я сообщаю ему, что случилось ночью, исключая некоторые детали. У меня проскальзывает дурацкая мысль, не он ли снабжает Гретсена информацией о моём здоровье. Но при наличии шпиона так близко к секретным данным, Межмир знал бы всё о наших планах, вооружении и передвижениях. Способов разыскать личные подробности множество, и это происходит не через военную систему, здесь у всех мои льену в вёндхо.              — Оба раза, что я видел, прогресс происходил во сне, — рассуждает Нирун. — Вероятно, так у шемов. Пока идут ваши загадочные циклы сна, что-то вы там с мозгом своим делаете. Вот и всё. Я же тебе сразу говорил, что чтобы восстановиться, нужно просто много спать и меньше работать! А ты мне не верил. Что, теперь убедился?       — А чего это ты так развеселился? — непроизвольно улыбаюсь я. — Теперь тебе придётся переживать за собственную задницу.              ***       В начале лета к линии фронта около Тигфоса прибывает Киера Вилохвостая с ещё двумя легионами и спец.подразделениями Западного нома. Я плохо знаю этого дуумвира из племени майконгов, но она привезла кое-что ценное. Её семья владеет способом создания оружия, разрезающего магию. Танкред говорил как-то об этом, и логично, отчего промышляют этим в южных областях Вахравы — на её ледяных островах, напичканных гевиконными шахтам, можно докопаться до редкой формы гельвиконны — чёрной. Именно их неё, как из гибкого обсидиана, изготавливаются режущие части инструментов или оружия. Впрочем, до сего дня эти предметы были малоприменимы и годились лишь в узких околомагических областях.              Я так понял, панцири удуг-улов они пробивают не так уж и хорошо… в отличие от моих когтей. Возможно, они слишком хрупкие для этого, и до того, как начать развеивать магию нечистых, просто крошатся об их физическую защиту.              Инструменты семьи Вилохвостых созданы лишь для разрезания предметов, сильно насыщенных магией, настолько сильно, что сам материал не выдерживает, если обрезать нить.       Все видели, насколько близко снаряды Гретсена подлетали к нашим позициям, и сбить их не всегда успевали, а выдержать близкий взрыв сложно. Но они раскрывались плетением довольно-таки явным образом и на небольшой высоте, в отличие от заклинаний ставок. Проще устранять причины, чем последствия взрывов очень близко от щитов. И не мне одному это пришло в голову: поэтому Киера притащила с собой вооружение, и сразу же было решено снарядить экспериментальный спец.отряд. И бойцы требовались не самые типичные. Самый простой способ добросить секущий магию инструмент до снаряда — это кнут.       Эта затея казалась сомнительной и трудноосуществимой даже мне, пока Эйли не показал на своём примере, что предела совершенству нет. И что, оказывается, немало его ташей владеют этим инструментом — те, кто учились в хамру Северного нома. Не припомню, чтобы это было обязательно для изучения в Дитхизине и Восточном номе.              Мне кажется, дело было не в дальновидности Киеры, а в том, что она позавидовала Ааре Безымянной, которая добровольно извлекла на свет фамильные лафеты для сайских ставок и снова запустила мастерские по их изготовлению в Дитхизине. Где за них уже могли взяться инженеры-саи, знающие наши тактические приёмы против магии армии Гретсена, и довести до ума.              — Отработаем разрезание при подлёте на мелких столкновениях в Анахеле Хвойном и Тагу-Энеле Озёрном, — озвучивает Шакур Благодарный на очередном собрании в небольшой комнате полуразрушенного Тигфоса. — Срезающие таши должны будут предотвращать прямое попадание в ставку или супрессор в самый последний момент, если снаряды прорвутся через линию активной обороны. Успеем внедрить и применить в бое за столицу Чинкауна.       Он водит пальцем по рисованным схемам предполагаемых техник атак, которые лениво и быстро набросал Эйли Половина на куче отдельных листков. Оксен Странник, откуда-то, оказывается, тоже умеющий владеть кнутообразным оружием, с омерзением отмёл некоторые неправдоподобные варианты, скомкал и выбросил. Ну да, не ошибается тот, кто не делает попыток.              — Какое наивное упование на череду лёгких боёв, — вынужден напомнить я присутствующим дуумвирам. — Нет гарантий, что Гретсен не устроит огромное побоище просто так, за кусок земли, как он уже сделать под Мариокой. У него могут быть ресурсы, и он может отважиться использовать эти резервы прямо сейчас в надежде переломить ход наступления. Даже зная, что ему нужно оставить их на Гринслею и держать несколько легионов на границе с Восточным номом против Танкреда. Он способен так поступить только потому, что мы не ожидаем этого в данной ситуации.       — Мы будем готовы и осторожны, — подаёт голос Аара Безымянная, обмахиваясь псевдодеревянным веером. Конечно же, в нём спрятаны лезвия и пластинки особенных заклинаний, хотя редко кто использует для мощной магии форму не шара, а менее устойчивых плоскостей.       Она мало говорит, её действия обычно довольно разумны и инертны, насколько я могу судить. Главное, чтоб это был не случай «помолчи — сойдёшь за умного».              Я рад, что никто уже не заявляет «да что этот Межмир сделает, мы ведь его победили только что, значит и дальше так будет». Преимущество надо поддерживать постоянно. Гретсен обязательно придумает что-то ещё или изменит тактику. Все, наконец, это уяснили.              Внедрение серпов, разрезающих нити неоформленного заклинания, не были моей идеей или требованием. Военные вожди сподобились придумать что-то сами. Хотя… судя по шепоткам, которые доносит мне Наксатра дальних кругов, придумал это не дуумвир, а какой-то безымянный центурион, чьё имя никто не позаботился упомянуть в связи с этим предложением.              Киера Вилохвостая — крепкая адари в неброской тёмной одежде, откровенно небольшого роста, зато со здоровенными ручищами. Она сай-таш. И если у Оксена чаша весов уверенно склоняется к назначению «сай», то у неё — к «таш». Спорно такое утверждать, если её уровень сая как минимум шестой или седьмой. Но в реальности очень многое зависит от способности к сложной технике заклинаний, а не от объёма шайе. И Оксен с тем же объёмом куда лучший маг, чем Киера. И я на сто процентов уверен, что у него либо сама шайе, либо каналы в теле — с сюрпризами.       Киера на поколение старше Шакура, Оксена и Эйли, и на два — Аары. Она скорее ровесница Танкреда. Её вотчина — морская столица Румиан на побережье юго-западного ледового океана.              — До меня дошли известия о странных когтях Налла-памы, — говорит она после обсуждения основных военных вопросов. Морда у неё при этом такая хитрая и самодовольная, будто она указывает присутствующим на вселенские тайны. — Никого действительно не волнует, откуда подобные дорогие инструменты, да ещё засунутые в тело какого-то бедняка с задворок нома?              Эйли моргает на неё с озадаченным вежливым любопытством. Физиономия Шакура принимает загадочное кислое выражение. Аара слегка краснеет аурой и принимается срочно сёрбать из кружки полуостывший ягодный отвар.              — Ну а что, он же был тогда бедняком, нет? — немного растерянно добавляет Киера, обведя их взглядом.       — Можно ведь спросить прямо, — говорю я. — Нетрудно заметить, что я тоже в комнате.              Видимо, это каким-то образом ниже её достоинства?              Я кладу руку на столик между тарелок с сушеными орехами и вытаскиваю когти из пазух на полную длину. Чёрные, как космос, холодно блестящие в свете магических светильников. Изящные изогнутые ножи без единой зазубрины или признаков послойного биологического роста. Но мне они не напоминают нечто, созданное искусственно. Это органика, просто иная. У них нет хрупкости и опасной остроты камня, нет тяжести и холода, вязкости металла. Они словно вольфрамовая кость, принадлежащая организму, строение и химию которого невозможно представить.              Киера опускает нечитаемый взгляд на них. Она словно не очень понимает, на что именно смотрит. Её замешательство мгновенно переходит в незаметную постороннему не-шему злобу, но внешне это выражается лишь в том, что она с сумрачным подозрением встречается со мной взглядом.              — Раз вы специалист, может быть, объясните, как они внутри помещаются? — с невероятной вежливостью, в ряде случаев не отличимой от оскорбления, вопрошаю я. — Никак не могу сообразить.              Надеюсь, она не примется проверять, соответствуют мои когти по материалу настоящей чёрной гельвиконне. Я знаю — не соответствуют. Мне кажется, она без проблем определила бы это на глаз, если бы… ах. Если бы она хоть что-то в этом искусстве понимала. Ясно. Просто очередная безграмотная выскочка из богатой семейки, которую интересует только результат работы, а не секреты мастерства. Делает вид, что разбирается, но полный ноль. За консультацией по применению серпов стоит обращаться к её легату или мастеровому, так и запишем.              Она не высказывает ни одного предположения, однако я замечаю, что никто в комнате и не ждёт от неё никакого ответа.       Я втягиваю когти обратно, расслабив выпускающие мышцы. Киера с той же мрачностью наблюдает, как обратно впихивается невпихуемое.              — Возможно, что и не был он бедняком, Вилохвост, — неожиданно произносит Оксен Странник нейтрально, но неуловимо напряжённо. Решил всё-таки вмешаться как её соратник по ному. И почему-то посчитал нужным загасить конфликт, а не усилить его. Чтобы Киера, наконец, перестала сама себя позорить перед всеми? Помнит, как сам пробовал запугать меня фальшивой змеёй и сел в лужу?        — Мало ли потерянных детей? — продолжает Оксен. — Деймос не помнит давних обстоятельств своей жизни, но сохранил практические знания. Мои шемы подтвердили этот изъян давным-давно, и танкредовские то же самое рассказывали. Если бы Налла-Пама узнал или вспомнил, кто провернул с ним такое, то устроил бы из этого эффектное кровавое шоу. Ну, ты понимаешь…       — Я не слышала никогда о подобных случаях трансплантации, — твёрдо произносит Киера, удержавшись от того, чтобы вздёрнуть подбородок. — Никогда.       — Тогда ты становишься главной подозреваемой, — Эйли то ли шутит, то ли серьёзен, по усмешке не определить.       — Ха! — громко хмыкает она, словно удивлённая всеобщей наивностью. — Только последний кретин решит встраивать оружие в тело. Тогда серп нельзя будет передать другому или использовать в дальнейшем, когда наёмник захочет уволиться или постареет. Вот мне нужно переставить лезвия на кончик кнута, и как это сделать, если они намертво прихерачены к руке? Безумие и глупость, мой род никогда бы так не поступил! А ещё оно может убить носителя, если в том есть магия. Или убить его магию, — на этой фразе она многозначительно прищуривается на меня. — Я слышала, что ты видишь магические линии, Налла-Пама, а только саи на это способны. Можно сделать выводы.       — Потому что они объективно светятся, карро, — поясняю я. Про особенности моего зрения им знать совсем не обязательно. — Резонировать при этом с моей атма им не обязательно, я же шем, а мы видим сенсорами очень многое.       — О, настолько умный, что видит нити, хаха! — хохочет она слегка нервно. Или это только я и Оксен улавливаем? — Прибил сваю атму сая когтями, а кйонду — вреднейшим протохитином с махутового брюха.       — Зато у меня мозги в целости и сохранности, — постукиваю когтём по голове весьма красноречиво. — Чего и вам советую.              У неё аж немного приоткрывается рот, когда она не верит, что я осмелился ей это сказать. Но ухмыляется Эйли, и Шакур делает примерно то же, Аара утончённо прикладывает веер к чешуйчатым губам, чтобы скрыть улыбку. Оксен разочарованно чешет лоб. Неважно, как они ко мне относятся на самом деле в глубине души, но они отчётливо показывают Киере, что ссоры и унижения старших легатов им здесь совершенно не нужны. И что осаживать примутся скорее её за бессмысленные придирки, чем меня за невинные пожелания здоровья мозгу.              Мда. Хотел бы я увидеть, как в бою с новоприбывшего дуумвира со звоном слетает вся спесь, точно по волшебному пинку. Стоит ей увидеть и услышать грохот карзо-тарской артиллерии и испытать на себе натиск неуловимых юдегов, которые просачиваются между построениями, как глиста сквозь пальцы…       Прошлый опыт в этой войне не значит ничто. Я видел страх в глазах ветеранов. Страх неизведанного.              Да уж, Вахрава выбирает дуумвиров не за ум или невероятную компетентность. Интересно, чем она в принципе руководствуется? Что это за священнодействие и кто его придумал? Когда была построена Арена в Дитхизине? Во времена, когда Гелиотис жила свою первую жизнь, не было никакого Дитхизина и Арены. Может быть, она помнит, как всё было?              ***       Снова агрессивное наступление врага на Тигфос, на Мариоку, на россыпь мелких городов и иных опорных пунктов. Бои короткие, не затяжные, и мне легче их выдерживать, на этот раз оставаясь в полном сознании. Убитых наёмников заменяют новые. Вылеченные таши и саи возвращаются из госпиталей.       Объединённые армии четырёх номов с трудом, но теснят армию Карзо-Тара, выдавливая в пределы границ округа Чинкаун. Я вынужден признать, что практически полностью — за счёт своей численности и связанной с этим плотности огня. Было бы смешно, если бы не было так страшно. Что же нас ждёт впереди, на территории Гретсена?              Все военные инженеры и я работают над тяжёлыми дальнобойными снарядами (им потребуется дополнительный заряд для преодоления параболического полёта или даже самонаведения). Для тяжёлых снарядов, по сравнению с выстреливанием заклятьемётной ленты, требуется совсем иное укреплённое дуло, которое трудно двигать вручную самому стрелку. Там будет совсем иной метод прицеливания, другое положение стрелка и его защита от выпрыскивающей шайе с жопки снаряда. И сила отката при выстреле будут куда больше. Также нужен дополнительный наводчик, не только я, соединённый с пернатыми в вышине.              Дилемма состоит в том, надо ли создавать отдельные специализированные супрессоры только для дальнего ведения огня, или переделать половину старых моделей.       Мне кажется совершенно невозможным сделать универсальную машину с пересадными дулами, но с одним лишь корпусом и саями поддержки. Лучше сделать так: пусть каждая машина будет модульной. По мере необходимости к усиленному универсальному корпусу и начинки будут подсоединятся разные расстрельные механизмы и системы.              Трудно изобретать и переделывать, когда приходится ещё параллельно чинить повреждённые в боях экземпляры, но Персик (которого все величают уважаемым, но эксцентричным адаром Мингу), не показывает раздражения и не ужасается объёмам и амбициозности работ. Возможно, ему проще, потому что он не до конца понимает последствий неудач или успехов, а оттого меньше волнуется.       И хотя я теперь могу положиться на работу тех, кто научился разбираться в моей технике, полностью оставить это на их откуп невозможно, они допустят ошибку. Это откладывает работу над кйондовыми столбами, что недопустимо. Я повсюду таскаю за собой нужные материалы, но мне необходимо хотя бы несколько месяцев перемирия, чтобы сосредоточиться надо всем, а не возвращаться урывками.              Я уверен: без оружия массового поражения мы не возьмём ни отстроенную столицу Гринслею, ни Муйпайни. Благодаря докладом разведчиков и обычных кахири мы имеем представление о том, что там выросло.              Во многом мой план пропаганды сработал. Песни просочились на хвостах во время Брачной осени, и за зиму настроения вызрели неискоренимо. Шила в мешке не утаишь.       Поэтому местные жители с невероятным энтузиазмом снабжают данными, выдают секреты и расположения врага, проводят через леса тайными тропками. Специально узнают сами подробности, устраивают молчаливые саботажи, утаивают от врага продовольствие, травят им воду, устраивают всяческие подлости и диверсии. Это ещё далеко от партизанского движения и вряд ли они до него дойдут: у гражданских кахири не принято воевать и выставлять себя в качестве ополчения. Войной занимаются лишь профессионалы, прочие жизни не должны быть потрачены.       Гретсен легко обошёл это правило, просто начав обучать бесплатно всех, кто хочет стать военным. Так из мирных жителей он куёт воинов чуть ли в не ограниченном количестве. Но и этот искрящийся животворный поток скоро будет перекрыт.              Ведь я часто слышу нечто подобное из уст жителей:       — В лицо мы им улыбаемся, чествуем. Но каждый из нас знает: они воруют кахири, чтобы переработать их в топливо для своих машин войны. Словно те фарш для удуг-улов. Никто не в безопасности. Это недопустимо.              Морис и Нельг, видящие каждый бой на протяжении всего наступления, не останавливаются, и песни льются одна за другой. И чертовски часто в них они чествую именно Наксатру и её неистребимую силу даже перед лицом потерь.              И я понимаю, что мне перестаёт это нравиться.               Новые города теперь всегда приветствуют нас как освободителей, несмотря на то, что это означает возвращение старых методов налогообложения и выплаты по монашеским ритуалам. По закону разрушенные поселения имеют право не платить никаких взносов, пока не восстановят инфраструктуру, однако я не думаю, что отсрочка будет долгой при таких огромных тратах на военные нужды. Не пять лет, сократят до двух.       Казна Южного нома почти опустошена. Не знаю, откуда они вообще находят финансы на выплаты и как договаривались потом отвечать на военную помощь от других номов. Неужели безвозмездно?       По итогам деньги гражданского населения перетекут в карманы не аристократичного военного сословия. Когда всё закончится, я боюсь, в обществе появится «новая элита».              Один маленький городок на границе с округом Чинкаун стал примечателен тем, что его жители убедили некоторые охраняющие местность центурии не просто сдаться, а перейти на нашу сторону. В городке начались столкновения между восставшими и всё ещё лояльными Карзо-Тару центуриями, и нам требовалось лишь помочь нужной стороне.              Такой шокирующей и лёгкой победы у нас не было уже очень давно. И вряд ли бы кто-то поверил, что за этими глобальными изменениями стоит всего-навсего два кахири: Нельг и Морис. Поэтому они въезжают в городок в составе моего отряда, а не опять улепётывают куда-то по своим делам. Я знаю только, что физически они состоят в отряде медиков при госпитале и фактически их начальником является Лалута, так что чаще всего они помогают раненым.              И первым делом я опять вижу, что кто-то пытался укрепить и починить грунтовую дорогу, проходящую через город насквозь. Чтобы по ней могли пройти не только тарки, но и была возможность беспроблемно протащить особо тяжёлые телеги и артиллерийские расчёты. Строительство не было закончено. Яни возмущённо клекочет, когда с ровной поверхности, сложенной отёсанными камнями, она сбивается обратно в непредсказуемые, мокрые, глинистые колеи.              От маленького бревенчатого домика, из скоплений которых и состоит городок, выбегает молодая хади с цветочным венком в руках. Мне неизвестен вложенный в плетение и цвета смысл, я знаю лишь ритуальные подношения Восьми Великим.              Она направляется к нашему отряду, и мы замедляем тарок. Хади выглядит радостной, подходя к Хутаргу, который удивлённо улыбается. Она вручает ему венок, попытавшись надеть его ему на макушку, но тарка слишком высока. Хутарг принимает венок и со смехом отвечает:       — Простите, хади, но я уже женат.       — А ты нравишься девушкам, ушлый ты тип! — смеётся в свою очередь Наала Рифа, повернув свою тарку и зарядив ему между лопаток ладонью.              Чем труднее испытания и риски, через которые приходится проходить, тем больше тянет смеяться, как дурак, над всякими тупыми глупостями.              Хади вытаращивает глаза на Хутарга:       — А вы разве не адар Деймос, глава Наксатры?       — Нет, он — вот он, — Морис указывает оттопыренным большим пальцем на меня.              Глаза у хади становятся ещё шире от стыда. Она перепутала, хотя не представляю, каким образом. Мы с волком разного роста, цвета шкуры, комплекции, и разных племён, в конце концов.       Позора не оберёшься, а венок-то она уже отдала. Хутарг, всё так же веселясь, снимает с себя легкомысленное цветочное плетение и водружает на мою голову, чуть перевесившись из седла.              — Это же не означает согласие на какую-нибудь женитьбу? — на всякий случай уточняю я. На лепестках ультрафиолетовые крапинки и дорожки, размеченные для насекомых-опылителей, отчего мне сложно понять, какого они цвета для остальных кахири. А менять зрение я сейчас не хочу.       — Нет, — веско отвечает Лалута, просканировав искоса все растения. — Это венок свободы. Дикие травы, дикие соцветия, растущие по берегам диких полевых ручьёв.              Пока мы стоим посерёдь дороги, к нам подбегают ещё несколько адари, и в руках у одной из них какой-то цилиндр размером с каппи. У других — бусины, пластинки на нитках и ещё какие-то штучки, которые я пока не могу точно идентифицировать.              — Мы украли их вооружение, — сообщает адари, протягивая мне цилиндр, точно младенца. — Оно ведь пригодится?       И тут я различаю характер идущего от этой байды излучения и распознаю материал под слоем краски и наклеек.       — Ну ничерта себе, — выдыхаю обескуражено и, скорее всего, прибавляю ещё несколько матов посерьёзнее.              Я подаю знак Ракшасу сразу наколдовать сферу блокировки на эти предметы. Это могут быть бракованные неразорвавшиеся экземпляры, а не безопасные складские.       Протягиваю щупальца, чтобы взять всё, не рискуя остаться без рук. Адари с озадаченным изумлением наблюдают, как боеприпасы Карзо-Тарской армии начинают левитировать высоко в воздухе над нашими головами, спелёнутые во множественные оболочки магических щитов.              — Да, это на данный момент величайшая драгоценность, — отвечаю я им. — Знайте, не подозревая о скрытой опасности, вы совершили величайший подвиг. Они могли сдетонировать в любой момент. И вас могли поймать.       — Вы не против рассказать, как вам удалось их добыть? — тут же спешивается Морис. Нельг следует за ним секунду спустя. — В подробностях.       Они напишут про них песню, если нащупают в этой истории потенциал, способный затронуть сердца.              Гретсен, никакие тактики, никакая твоя техника не поможет тебе, если все твои кахири внезапно перестанут слушаться твоих приказов. Если мирные жители, которых ты прикормил, снял чрезмерные налоги, дал новые социальные блага, узнают, на чье невинной крови и душах, на чьих неизбывных страданиях строится их счастье…. Они станут приветствовать старых честных феодалов, не нарушающих законов природы и морали, точно святых освободителей. У счастья есть цена, но некоторую цену платить никак нельзя. И это понимает самый распоследний кахири. Противоестественные кахирские жертвоприношения недопустимы.              Моя месть за эти сраные заводы будет невероятно изощрённой, как я и обещал.       Ты предлагал прекрасные блага, отличные, правильные блага, пусть и для более эффективного экономического управления и быстро подъёма — лично для себя и своего успеха. Но ты не знаешь мой народ. Он никогда не согласится на такую цену. Ты проиграешь идеологическую войну. Возможно, уже проиграл.              ***       Мы переступили границу округа Чинкаун. Нас встретили взорванные дороги, совсем недавно бывшие каменными или кирпичными полотнами. Прежде тщательно сделанные, лентой лежащие на местности, с водоотводами, уклонами и прочим, пропитанные битумом… Теперь они представляют собой ямы и рытвины, заполненные разнородным строительным мусором и дождевой водой.       По бокам почти везде уцелели высаженные ряды деревьев, затеняющие дорогу в любое время суток, укрепляющие откосы по бокам, задерживающие ветер. Некоторые из стволов посекли заклинания, которыми разбивали дороги. Я не удивлюсь, если предполагалось использовать растительные ряды как зимнюю границу юлалинов, чтобы обезопасить проходы в сезон гайварисков. Косвенно это подтверждается тем, что раз в несколько столбов насаждения расступаются явно для прохода шестиногих.              Неужели Гретсен не намерен возвращаться, раз всё это разрушил? Или ему важнее было замедлить наше продвижение во что бы то ни стало?              Благодаря сети Наксатры я знаю, где находится в каждую минуту каждый дуумвир, и мне нет нужды бояться, что Оксен Странник решит подкрасться к моему месту обитания, чем бы оно ни было, даже палаткой под открытым звёздным небом.              За пологом — неумолчный треск насекомых, глубокое гудение заклинаний периметра, отдалённый храп, шаги Неспящих центурий. Собирая части передатчика в единый объект, я думаю, как некстати было бы сегодня внезапное нападение юдегов. Возможно, это один из наших последних разговоров. Вести их будет всё труднее и труднее. Так ведь?              Я расправляю талслу во все стороны, будто волосы по воде. У меня нет гарантий, что я почувствую приближение шпиона даже с помощью всех ухищрений, но последней линией обороны остаётся магия Гретсена, защищающая ханг. Кахири, конечно, способны сопротивляться многому, но только если знают, с чем имеют дело.              Я уверен почти на все сто процентов, что кабинет за спиной Гретсена, заставленный полками с книгами (корешками от наблюдателя), расположен в Гринслее. Я пытаюсь сходу найти в его лице эмоциональные различия, но мне это не удаётся. Я не могу представить, чтобы кто-либо не испытывал бы злости или раздражения, когда теряет свои земли. Пусть неосознанно, но что-то ведь должен он испытывать по этому поводу? Он настолько стар, что любая реальность давно превратилась в игру, которая больше не задевает самолюбия своим острыми углами?       Я не верю в это. Гретсен — как тот, у кого есть какой-то план, и он его придерживается. Он же не поддаётся мне, да?              — Ты выглядишь лучше, чем в момент нашей последней встречи, — признаётся Межмир, опустив подбородок на сцепленные ладони. — Я боялся, что марафон под Мариокой серьёзно выбьет тебя из колеи. Небо сияло фиолетовым без перерыва на протяжении сорока пяти часов. Все показатели ноосферы сбились.       Было бы ужасным упущением не подразнить его в ответ:       — Может, это так вдохновляют победы, пусть и достающиеся большим трудом? И потерями. Но хуже только потери без побед.              Он украдкой смотрит на кончик левого, а потом правого моего уха. Ищет траурные серьги? Знает, что мы их носим? И их отсутствие — хороший знак для него? Что никто из моих самых близких кахири, которых я считаю своей семьёй, не умер.              — Я всё чаще задаю себе вопрос: когда ты обозлишься на меня в достаточной степени? — с академическим интересом произносит Межмир. И с удивительной леностью во взгляде. Будто на самом деле его это вовсе не волнует. — Когда в последний раз соберёшь передатчик?              А я напоминаю себе: даже если он действует искренне, как хищник, которому просто нечего бояться правды и лень прикидываться… то в который раз за свою жизнь он это проделывает?       Естественно, у меня нет ответа на его вопрос. Тогда он проводит по волосам и предлагает:       — Оставь соединёнными две части ханга, так я буду знать, что ты всё ещё хочешь со мной связаться, но опасаешься быть пойманным. Когда разберёшь его целиком, я пойму, что ты больше не намерен со мной общаться.       Это звучит справедливо. Я киваю:       — Давай так и поступим. Я надеюсь, две части не разъединятся случайно от тряски в повозке или на тарке. Такое может случиться, я буду проверять.       — А ты жестокий малый, — ухмыляется он с удивлением человека, внезапно получившего лёгкий укол. — Теперь, когда сигнал пропадёт, я буду вынужден думать — а вдруг это ошибка и он просто занят и не заметил. И ждать. Дольше, чем следует.       — Боги, найди себе второго собеседника, — я закатываю глаза. — Это очень просто! Не делай вид, что один-одинёшенек посреди пустыни стоишь, чтоб все тебе жалели. Я всего лишь временная игрушка, так что меня ты этим не наебёшь.       Он грустно улыбается:       — Твоя «игрушечность» заключается лишь в том, что ты смертный. А я — нет.              Для меня его заявление звучит совершенно бессмысленно. Никто не является игрушкой, какими бы качествами не обладал. Превращает живых в вещи лишь чья-то больная фантазия и претензии. Это вина смотрящего, а не объекта.       И бессмертный, и всемогущий бог может стать всего лишь куклой, стоит им как следует вляпаться.       Я помню, как убивал богов.              Мне неведомо, как Гретсен отреагирует, но терять мне совершенно нечего, поэтому я произношу:       — Если я одолею тебя, то хотел бы, чтобы ты выполнил несколько моих желаний.              Это же не прозвучало как требование?              — Ты много раз побеждал меня в го, и я обещал награду, — невозмутимо отмечает тот. — Ты так не забрал ни одну. Говори сейчас.       — Ты можешь починить Архей, если собрать все его составные части? — от его взгляда вряд ли ускользает моё немного возросшее напряжение.       — Вероятнее всего, это мне по силам, — не отпирается нечеловек. — Если удастся собрать хотя бы восемьдесят процентов этих частей, не обязательно полностью, то можно достроить. Однако многое зависит от степени конечной разъёбанности деталей. Вопрос любопытный, но гипотетический.              Что ж, если так, стоит идти до конца.              — Ты разбираешься в гравитационной и пространственной магии. Сможешь ли открыть портал вниз, к Вахраве?              Лицо Межмира мгновенно теряет почти все эмоции, а руки прекращают наматывать кончик хвоста на палец. Он совершенно точно злится. Неужто сразу догадался, что я собрался сделать?              — Я надеюсь, ты подобрал сильного, могущественного, сверхпрочного проводника, благословлёнными богами, для спуска туда, — с нажимом произносит он. Тон становится холодным, но не менее эмоциональным. — Ты думаешь, что не разорвёт первой же изолинией твою кахирскую кровавую шкуру? Ты же не идиот, а? К Вахраве, к пространству левиафана, в охотничью яму, из которой нет выхода, кроме как в смерть! Туда не рискну спускаться даже я, если бы захотел. Любой мгновенно лишиться своего тела. Какие же наивные глупости блуждают в твоей голове.              Он действительно отчитал меня?              Гретсен медленно выдыхает, словно осознав, что был грубым, и продолжает уже гораздо мягче:       — Маленький кахири, ты должен понять, что в мире существует неумолимый ход времени. Разрушение и окончание — неизбежный процесс всего. Миры погибают, когда их срок приходит. Это нормально. Все времена заканчиваются, а попытки их оттянуть и не смирятся — бессмысленные и причиняют боль.       — Я знаю, левиафаны — не самые древние создания, так что ты можешь быть и не в курсе их функций. Они не дают многим звёздам у жилых систем потухнуть.       — Они всего лишь оттягивают агонию, как ни прискорбно.       — Нет. Они дают нам время, чтобы мы сообразили, как решить проблему, — твёрдо отвечаю ему. Я не «верю», я точно знаю. — Чтобы мы смогли начать цикл вселенной заново, не умерев и ничего не потеряв.       Межмир дёргает верхней губой и кривится. Даже на мгновение закатывает глаза, копируя меня:       — Я воспринимаю время как человек, Дей. И надежду я давно утратил. Удивительное дело быть живым, а не мёртвым внутри, так сложно.       — Да уж, разница воспитаний. Я был рождён, чтобы остановить или, по крайней мере, бороться с вымиранием и апокалипсисом. Ну… своими методами.       — Когда-то и я был уверен, что изменю мир вокруг. А потом понял, что никакое моё действие не способно… Приблизить то, чего я хочу.              Он выжидательно смотрит на меня, возможно, готовясь отражать моё закономерное любопытство, но я предпочитаю не трогать эту тему. Когда-нибудь он расскажет сам. Если начать выяснять, он замолчит навсегда. Он словно упрямая тарка у водопоя.              — Но раз ты так настаиваешь… — роняет он, возвращаясь к теме разговора. — Я соглашусь на это рискованное мероприятие, если ты победишь. Я сделаю, как ты хочешь.