Дт 46 / «Сверхъестественное»

10 ноября 2020 — 19 ноября 2020

      Спроси кто-нибудь их вместе, по отдельности, на очной ставке или под пытками, ни Дин, ни Кастиэль не расскажут точно, как они выжили, когда Смерть стучала им в дверь по душу неугомонного Винчестера, а Пустота жаждала прибрать к рукам познавшего счастье ангела.       Они просто выжили.       Они просто живы прямо сейчас.       Остальное в их жизни назвать простым язык не поворачивается.       Потому что первое же, что делает Дин, едва осознаёт, что они оба живы, невредимы и останутся такими в ближайшее... неизвестно насколько щедро, но всё же отведённое на этой грешной земле время: сгребает своего ангела, без шуток — хранителя, в крепкие объятия, почти готовый вопить от счастья, что они в очередной раз избежали смерти, особенно в лице правильной до мозга костей и совершенно поехавшей с катушек Билли.       Затем, вместе с тем, как обвиваются вокруг него руки Каса в ответ, приходит осознание — ему буквально только что признались в любви. Отнюдь не братской или дружеской. И всё бы хорошо, вот только за всю свою богатую на приключения жизнь Дин получал такие признания много от кого и никогда от мужчины. Да, бывало, парни заглядывались на него так, как он сам бы на них ни за что не посмотрел, и что греха таить, он беззастенчиво флиртовал с несколькими из них, если это шло на пользу очередному расследованию, но Кас... признание Каса накладывало обязательства, пусть даже сам Кас расставил все точки над «ё» прежде, чем Дин вообще начал въезжать, что ему втолковывает это чудо в перьях, и претендовать на его руку и сердце не собирался.       Поэтому следующее действие Дина достойно неловкостью потеснить с пьедестала «тропу стыда», по которой рано утром выбираешься из постели той любви на всю ночь, к которой в более адекватном, чем накануне, состоянии не подошёл бы даже на пушечный выстрел. А именно — он вздрагивает, слишком спешно отпускает Кастиэля и пытается выпутаться из его рук с максимальной деликатностью.       Правда за такую деликатность раньше стрелялись на дуэли, патетично высказываясь об оскорбленных чувствах. И Дин, пожалуй, выбрал бы стоять с допотопным кремниевым пистолетом где-то в стылом поле под присмотром секунданта, чем ещё раз попасть в ситуацию, которая разворачивается здесь и сейчас.       Потому что то, с каким разочарованием смотрит на него Кастиэль этими печальными голубыми глазами, тщетно пытаясь выглядеть как угодно, лишь бы не разочарованным, сжимает сердце в тисках боли даже пуще, чем потусторонняя хватка Билли, только заклинания на такой случай ещё не придумали ни среди людей, ни на Небесах. Посему Дину Винчестеру придётся разгребать случившееся как умеет.       С тем лишь уточнением, что он нихрена не умеет.       — Кас... — в конце концов Дин шумно прочищает горло, нервным движением ерошит волосы на затылке и было бы хорошо, если бы это всё помогло ему подобрать правильные слова, однако удаётся выдавить лишь: — Чёрт, мне нужно выпить. На трезвую такое... сложно... прости.       Причин для выпить сейчас действительно слишком много и столько же причин не пить, но когда вообще в своей жизни Дин был рассудителен и не следовал велению сердца, сейчас убравшего разумную версию плана их дальнейших действий в дальний ящик?       От намеченного пути до заначки с виски его останавливает лишь отчаянный вздох, с которым Кастиэль пожимает плечами:       — Да, разумеется, — и уходит из разгромленной комнаты 7В, не дожидаясь, пока Дин возьмёт курс в том же направлении. Поэтому Дину приходится наверстать расстояние между ними тем молодецким галопом, который для людей его возраста уже не считается здоровой физической активностью, неизбежно переходя в категорию «а, может, не стоит?».       Чтобы затем схватить меланхоличного ангела за плечо и развернуть к себе лицом со словами:       — Кас, послушай...       — Дин, ты не долж... — заводит в этот же момент шарманку Кастиэль, и им приходится столь же одновременно замолчать, чтобы дать другому говорить.       Вторую попытку начинают они тоже вместе:       — Я не...       — Тебе не обяза... — прежде чем попасть в очередную ловушку взаимно вежливой тишины.       Выход из ситуации Дин видит лишь один и, избегая третьего неудачного раза, предложение своё демонстрирует кулаком, ребро которого ставит на раскрытую ладонь в призыве к славному раунду в «камень-ножницы-бумага». Столь же молча ползущая вверх бровь Кастиэля выражает сомнение в адекватности затеи, но ангел перенял уже достаточно человеческих привычек, чтобы принять вызов, однако недостаточно, чтобы победить.       — Кас, — повторяет Дин, словно оправдываясь, хотя он действительно пытается оправдаться, отчего его совесть даёт бодрое «пять» пошедшей на сей компромисс гордости. — Это не отказ.       Спроси Дина кто-нибудь прежде, как могут звучать самые вдохновляющие слова на свете, и он бы наплёл высокопарной чепухи про бессмертную славу, правое дело и всю остальную пропаганду, коей постоянно пичкают людей с экранов телевизора, особенно тем чаще и активнее, чем больше в очередной рекламе идёт речи про армию. Только сейчас он понимает, что, по сравнению с надеждой во взгляде Кастиэля от трёх самых простых, но одних из самых важных в его бессмертной жизни слов, любая маркетинговая кампания офисных толстосумов — лепет на детской тарабарщине.       Эта самая надежда, это самое вдохновение, с каким Кас взирает на Дина, заполняет самого Дина ответным, доселе неизведанным ни к кому, кроме Сэма, матери и, наверное, Лизе чувством нежности, когда хочешь обнять человека, прижать так крепко, чтобы не разобрать, где из вас кто, буквально впитать в себя, чтобы никогда больше не разделяться. Это чувство ошарашивает тем больше, когда Дин понимает, что делает именно сейчас.       А делает он последний шаг, разделяющий их с ангелом, уверенно хватает того за загривок и прижимает к себе в поцелуе. Касается губами губ и, не позволяя идти никому из них на попятную, атакует рот Кастиэля, врывается в него слишком напористо, вкладывает в свои движения всю радость, смятение, неуверенность и привязанность, весь коктейль эмоций, который сейчас будоражит его кровь и отпустит, позволит вздохнуть спокойно ещё очень нескоро.       Те остатки разума, которые ещё отвечают за любовь Дина к женщинам и исключительно женщинам, объявляют код красный, а новые, слишком глубокие чувства к кому-то, кто столь же мужчина, как он сам — революцию похлеще коммунистической. Красное накладывается на красное, разливаясь под закрытыми веками алым маревом, и мир внезапно становится потрясающе ярким от одного только прикосновения, слишком простого и естественного, чтобы Дин до сих пор считал его значительным. Опять же, в отношениях с женщинами.       Хотел бы Дин знать, что чувствует Кастиэль прямо сейчас, потому что ангел наверняка понимает в своих чувствах больше него. Всё-таки Касу досталась фора в несколько лет на то, чтобы осознать и принять.       Вот только ангел подозрительно тих, стоит что каменное изваяние, вытянувшись по струнке и нелепо опустив руки, хотя на поцелуй охотно отвечает. Общего с тем плачущим от счастья, боли и страха созданием, каким он предстал перед Дином в комнате 7В, помимо очевидного внешнего, ничего. Будто никакого признания не было, будто это Дин безнадёжно шуршит сейчас крышей и творит несусветную чушь, а Кастиэль просто терпит причуды своего человека, потому что двенадцать лет их дружбы учат смирению как ничто другое.       Выдаёт себя ангел, стоит Дину зарыться пальцами в его волосах и чуть сжать, оттягивая пряди на затылке. Кас коротко, едва слышно стонет, но тут же затихает снова, замирает, словно боясь спугнуть Дина. Тот и сам себя боится, своей реакции, велящей ему продолжать, толкнуть Каса к стене, стянуть этот грязный плащ вместе с пиджаком, запустить руки под рубашку, чтобы провести по разгорячённой коже, прижаться так тесно, чтобы даже миллиметра не осталось, и...       Дин, наконец, отступает, тяжело дыша. Плавать он никогда не любил, нырять — тем более, и жизнь совсем не подготовила его к затяжным поцелуям с неземным существом, которому кислород нужен лишь по банальной человеческой привычке. Да и возраст с недавним сердечным приступом всё-таки дают о себе знать. Дину Винчестеру весьма неромантично приходится переводить дух и это очень некстати включает мозги обратно, чему — Чак свидетель и мысль о Боге отдаёт лишь больше сбивающей настрой извращенностью, — Дин рад в последнюю очередь.       — Но согласием... — пыхтит он в перерыве между жадными вздохами, — я пока не могу назвать это согласием. Даже не знаю, смогу ли я дать согласие, но я абсолютно точно не отказываю тебе прямо сейчас. Помни об этом.       Дин может перечислить довольно много вещей, в которых он был уверен до сегодняшнего дня и отныне уверен не будет, потому что вся его уверенность относительно них пошла к чёрту слишком стремительным шагом, не оставив даже записку о том, как разбираться с последствиями и жить дальше. Кастиэль, который сейчас хлопает его по плечу с дурацкой влюблённой улыбкой и словами:       — Я проживу без твоего согласия, если ты будешь не отказывать мне чаще, — прежде чем отправиться дальше по коридору, только расширяет этот список.