Магия Нашего Мира

У синего моря преддверья Я древнее вспомню поверье, И душу внезапно доверю Я морю, которому верю...

Я стоял на песчаном берегу, и порывистый ветер с моря трепал волосы. Почему-то я выперся на пляж босиком, хотя погода явно была не летняя. Ступни холодил странный белый песок с колкими кусочками ракушек. Море фыркало, будто огромный серый кот; волны шумно ворошили россыпи камешков и, словно не найдя того, что искали, ворча, откатывались обратно. А вдалеке, у прибоя, маячила высокая фигура в белом, и шквальные порывы развевали полы одежды, как паруса. Сердце трепыхнулось в моей груди потревоженной чайкой, и я бросился вперёд, увязая в холодном песке и больно наступая на маленькие острые камешки. Двигаться оказалось трудно – воздух был осязаемо плотным, а напористый ветер толкал меня в грудь, затыкая рот воздушным кляпом, когда я пытался крикнуть. Я рвался вперёд, но силуэт оставался столь же далёким… Разочарование волной захлестнуло меня, и я проснулся с бьющимся сердцем, хватая воздух ртом. Несколько долгих мгновений пялился на серый квадрат окна в потолке, соображая, что я вовсе не на неприветливом берегу, а в тёплой постели, и это всего лишь сон… Сон? Уж слишком реальным было в нём всё: и холодный ветер, и мокрый песок, и мельчайшие брызги в лицо… Бывает, снятся особенно яркие сны, в которых есть не только образы, но и звуки, запахи и ощущения, но в моём случае это означает больше, чем просто сумбурные видения. Я сел в постели и обнаружил, что волосы влажные, а постель полна песчинок. Весь день меня не оставляла смутная тревога. Только уйдя с головой в написание новой главы, я отвлёкся от мыслей об этом загадочном сне. С тех пор с завидной регулярностью - каждую вторую ночь - мне снились песчаные пляжи, шторм на море и далёкий силуэт на берегу. Побережье казалось знакомым – но это был явно не Мир Пустынных пляжей. Там и у воздуха был другой аромат, и у ветра – иной характер. Я силился дойти до одинокой фигуры, но ветер не давал продвинуться вперёд больше, чем на пять-семь шагов, после чего я, вконец вымотавшись, просыпался – мокрый, продрогший, с песком в волосах. Съедал завтрак, приносимый Жозеттой или двойняшками – если бы не они, я бы забывал поесть. Эта забота очень согревала. А потом открывал ноутбук, делал вдох на восемь – и с головой окунался в яркие, волшебные воспоминания о жизни в Ехо. В первый миг у меня перехватывало дух, как у безрассудного и неопытного ныряльщика, сиганувшего с пирса в прохладное море – вода заливается в нос, уши, рот, и кажется – вот-вот захлебнёшься. Но я упрямо выныривал на свет, выдыхая на 8, и продолжал записывать свою историю во всех мельчайших - иногда смешных, иногда жутких, иногда совсем уж личных - подробностях. Пусть я и не писатель, я твёрдо решил, что мой рассказ будет настоящим, ни в коем случае не похожим на Миры Мёртвого Морока – порождение литературного недоразумения, о которых я до сих пор вспоминал с содроганием. Я напишу о Мире Стержня так, чтобы он предстал перед читателям во всей своей полноте, яркий и живой! Пусть люди, читающие книгу, пройдутся вместе со мной по мозаичным мостовым, почувствуют влажный ветер с Хурона, увидят светлое небо Хонхоны, ощутят вкус и аромат камры, хотя они её в жизни не пробовали!.. И мой Мир из снов обретёт прочность, став ещё более настоящим. «Умник», как я окрестил свой ноут, здорово помогал, подсказывая точные слова и нужные обороты… Порой я настолько забывался, что, услышав «Кофе?» - глядел по сторонам, пытаясь узнать в посетителях «Плюшечной» сэра Кофу; в мелодичной песне итальянцев внезапно различал «mio amore», донельзя похожее на «Меламори»… Но когда радиоприёмник однажды заполнил кафе звуками медленной «Lonely, lonely…» в исполнении Nana, я малодушно сбежал наверх, забыв о дыхательных упражнениях, засел в мансарде и вообще перестал выходить в общий зал. Я с головой ушёл в написание книги, работая с полудня за полночь, делая перерывы только на сон, перекус и ежевечерний ритуал приготовления плюшек на завтра. Хозяева, видя, как я увлечён, попытались было возразить, что справятся сами, в шутку предложив отдать стоимость комнаты из будущего писательского гонорара. Но я решительно сказал, что они так легко от меня не отделаются, и я могу считать вечер удачным, только вымазав всю кухню в муке и сотворив пару десятков то ли пирожков, то ли булочек. На самом же деле общение с ними спасало меня от полного одичания. Хорош бы я был через пару дюжин дней беспрерывной работы – небритый, забывший устную речь и способный изъясняться только письменно… Но вот рукопись была доведена до логической точки и отправлена по электронной почте в несколько издательств. Первые три-четыре дня я ходил сам не свой, проверяя почту по пять раз в час. Потом - пять раз в день. Потом – раз в пять дней… Наверное, я выложился по полной, вложив всю свою душу в книгу, и теперь ощущал себя сдутым шариком. Я забросил попытки достать что-либо из Щели между Мирами, без аппетита пил шоколад и ел булочки. Ночью, заграбастав Рыжика на колени, вяло рыскал по всемирному хранилищу информации, добывая оттуда, впрочем, не знания, а дурацкие картинки, среди которых на сто штук попадалась лишь одна действительно смешная. «Умник» возмущался, но я уже привык к его ворчанию. Я спал до полудня; иногда днём двойняшки вытаскивали меня погулять, но даже совместная игра в Северо-Западный проход больше не развлекала меня так, как раньше. Я будто застрял в бесконечном дне сурка и смутно ждал чего-то... сам не зная чего. Я бродил по улочкам под мелкой моросью, безотчётно напевая себе под нос песню, услышанную однажды в кафе - уж очень эта мелодия оказалось созвучна с моим тогдашним настроением. I could wait night and day Be the sky blue or gray In my heart night and day 'Til you come my way... ... Я мог ждать ночь и день, Синее ли небо или серое, Веря всем сердцем ночь и день, Что наши пути сойдутся вместе...* Ехо и впрямь был моим наваждением, грезившимся мне под ясным ли, пасмурным ли небом любого Мира. Спасибо здешним уютным осенним туманам и моросящим дождикам - я никогда их не любил, но теперь они, окутывая мою мятущуюся душу, размывали яркие картины воспоминаний; я представлял сказочный Город нечётко, будто за стеклом в капельках дождя, как размытую акварель, и оттого тоска по Ехо становилась не такой острой. Даже сны снились какие-то обрывочные и смутные. В одном из них, длинном и тревожном, я пытался догнать не то буривуха, не то большую неясыть, то и дело превращавшуюся в Меламори. В другом - Мелифаро, сидя на столе в Зале Общей Работы, качал ногой и молча смотрел на меня. Ну привидится же такое, подумать только! Молчаливый, печальный Мелифаро - вот это я понимаю, не Грёза, а самый настоящий кошмар! В очередной раз обнаружив себя на морском берегу, я даже обрадовался. Резкий ветер сорвал окутавший меня туман уютной меланхолии, зато мои чувства и Мир вокруг снова стали яркими, как новые краски. Штормило вовсю. На песчаной отмели, словно нарисованный белым поверх сине-лиловой акварели моря и неба, виднелся знакомый силуэт. Он стоял удивительно прямо, несмотря на шквальные порывы. Только развевающиеся полы одежды указывали на то, какой ветрище бушует вокруг. Прямо с ног сбивает. Ноги увязают по щиколотку в белом песке… присмотревшись, я понял, что это песок, заметенный снегом! А шагов нужно сделать не меньше сотни… Ну почему у меня не столь аэродинамичные контуры, как у чаек – вон с какой лёгкостью скользят в потоках ветра!.. Ветер им, лёгким и ловким, не помеха, а подмога. Наверное, классно быть вот такой большой, серой, нахальной чайкой, которой и 8 баллов нипочём! Я изо всех сил упрямо налёг на ветер, наклоняясь под неимоверным углом к земле и чудом не падая, попробовал сделать шаг… и вдруг легко скользнул вперёд. Я успел удивиться, с чего бы моё тело внезапно обрело способность резать плотный ветер, как масло ножом, и увидел, что больше не касаюсь песка. Руки сами собой раскинулись в стороны. Что ты делаешь, идиот, - мысленно воскликнул я, - тебя же сейчас унесёт к грешным магистрам! - Ветер подхватил меня и хотел швырнуть в море, но моё тело и без всполошившегося разума знало, что делать – оно изящно накренилось, оседлав этот своенравный ветер, как мустанга. И он послушно понёс меня, куда я хотел – вперёд! Я, чрезвычайно гордый, покрутил головой и увидел внизу море... И ещё кое-что увидел. Ааа!! Я хотел заорать, но получился странный пронзительный звук. Мои ноги превратились в перепончатые оранжевые лапки, откуда-то взялся хвост… Зато руки стали совершенно восхитительными крыльями – узкими, длинными, серыми, как тучи над головой. Спокойно, дружок, - приказал я себе, - что хотел, то и получил. Лети теперь, раз тебе так повезло! А разбираться будем потом. И я полетел. Я скользил между бушующими стихиями – морем и небом, держа курс на белый силуэт вдалеке. Ветер стал мне другом, шторм пьянил мою новую сущность, и я чуть не забыл о своей цели, поддавшись искушению парить над свинцово-пенными волнами – это сейчас казалось мне лучшим занятием в Мире… Но та часть меня, которая была сэром Максом, напомнила Максу-чайке, что его ждут. Как корабль ждёт сигнала маяка, чтобы не наткнуться на рифы. Эта мысль была близка морской птице, и я полетел дальше, представляя одинокую фигуру маяком, чей луч света ведёт меня к желанной пристани. Вот и цель! Сотня шагов превратилась в дюжину взмахов крыльями, и вот я уже широкими кругами летал над головой своего друга - сэра Лонли-Локли, соображая, как бы его позвать. Ветер трепал белую мантию, полы её намокли от холодных морских брызг, но он, несгибаемо прямой, всё стоял в полосе прибоя, вглядываясь вдаль, будто кого-то ждал. - Я здесь! Смотри! – крикнул я, и снова получились не слова, а всё тот же жалобный, пронзительный крик чайки. Но он посмотрел наверх… и протянул руку. Я, сложив крылья за спиной, спикировал вниз, чтобы почти у самой цели вновь распахнуть их, гася скорость, и сесть на протянутую руку… и тут же свалился, так как мои лапы, отлично подходящие для плавания, не были приспособлены для сидения на руках или ветках. Но руки со знакомыми защитными рунами – без перчаток, рабочих и вообще каких бы то ни было – молниеносно, очень бережно подхватили меня, и я оказался словно в тёплой лодке. Я сидел, часто дыша, и у меня колотилось сердце – так быстро, как может только у птицы. Мой друг осторожно, видимо, чтобы не напугать чайку, поднял сложенные лодочкой руки и поднёс птицу к своему лицу. Он смотрел на меня пристально и очень внимательно, а я, на птичий манер поворачивая голову то налево, то направо, вглядывался в такие знакомые глаза, сейчас тёмно-серые, как штормовое море, и мысленно вопил (вслух выходило уж слишком резко и непонятно): «Это же я! Макс! Дружище, ты же видишь? Узнай, ну узнай!» Ага, как же, несмотря на нашу тесную связь после магического обмена, в птице, которой я сейчас был, оказалось весьма непросто распознать сэра Макса. Натуральное "Чудо в перьях": чёрный клюв, серо-пёстрые крылья с черными концами, оранжевые лапы… вот разве что круглые птичьи глаза, наверное, имели отдалённое сходство с моими прежними. Шурф, помедлив, осторожно погладил мои перья длинным пальцем, словно боялся спугнуть. А я ругал себя последним кретином за то, что не умел по собственной воле превратиться обратно. Я поднатужился и попытался передать своё послание на Безмолвной Речи: «Это я… Макс…» - Макс? – в серых глазах сверкнуло, словно молния над морем, узнавание. Я обрадовался так, что, вне себя от восторга, распахнул крылья… и проснулся.