Магия Нашего Мира

На дворе сосульки плакали, Под лучами солнца таяли, Голубые слёзки капали И проталинку оставили. Пляшут капельки-горошинки, И на солнечной проталинке Протянул ладошки к солнышку Голубой цветочек маленький! («Солнечная капель» Слова: И. Вахрушева, Музыка: С. Соснин)

Меня разбудил далёкий мелодичный перезвон, тоньше и выше привычного боя часов – словно где-то во дворе кто-то играл на пианино, перебирая клавиши верхней октавы. Я вообразил картину: посреди двора стоит белый рояль, за которым расположился музыкант, тоже весь в белом, и его длинные пальцы то чайками взлетают над чёрными и белыми клавишами, то легко касаются их, извлекая звонкие звуки… Почему-то пианист был похож на Шурфа. Кстати, где он? В мансарде моего друга не наблюдалось, и я, накинув что-то тёплое, спустился вниз. В кухне и общем зале Лонли-Локли я тоже не обнаружил, зато прискакала Ташка, весёлая и взволнованная, схватила меня за руку и потянула в сад что-то смотреть. Мы вышли на крыльцо, и я зажмурился. Мир был полон света и звуков! Всё вокруг звенело, капало, журчало. Ледяная бахрома на кромке крыши стала тонкой-звонкой, с кончиков сосулек срывались капельки и, сверкая, словно крошечные бриллианты, с ритмичным перезвоном падали в лужи талой воды, прозрачно-голубые, как небо. Вот что это за таинственный музыкант! Не рояль, а, скорее, весенний ксилофон. Весеннее солнышко игриво сверкало между веток яблонь, орехов и платана, уже стряхнувших с себя снег; лучи ласково гладили мои щёки тёплыми ладошками, солнечный зайчик щекотал нос. Я от души чихнул. - Будь здоров! – весело сказала Ташка. – Идём скорее! - и, таинственно улыбаясь, потащила замешкавшегося меня в дальний край сада, туда, где росла ель. Снег в саду ещё не стаял – под деревьями, в тени, всегда самые стойкие островки зимы - но стал рыхлым и сырым, как губка, наполненная водой. Подойдя к дереву, девчушка поманила меня рукой и осторожно приподняла пушистую ветку. Под еловой лапой в снегу я увидел… цветок! Самый настоящий цветок, тоненький, нежный, но, видимо, очень смелый и стойкий. На зелёном стебле приютился то ли нежно-голубой мотылек, то ли кусочек весеннего неба… - Пролесок! Первый, - шёпотом сказала Ташка, словно боясь спугнуть цветок, как бабочку. И сложила ладошки вокруг него, будто хотела согреть. Но лазурный мотылёк и не думал улетать, он преспокойно заявлял: вот он я, с Весной вас! А неподалёку я углядел ещё бутоны пролесков и подснежников – там и там… Да их тут целая полянка! Вот так да, подумал я. У неё тут своя весна! - Это мой весенний уголок, - подтвердила Наташка. – Даже Тим ещё не видел. Но мы ему обязательно покажем. И дяде Шурфу. И маме с папой! - Спасибо. Ты настоящая Весенняя Фея, - серьёзно поблагодарил я и подтвердил: - Конечно, покажем! А кстати, где же Шурф? Я с утра его не видел. - Кажется, он куда-то пошёл, - сообщила Ташка и ускакала - звать брата, чтобы показать ему Весну. А я отправился на поиски Шурфа. Ноги сами понесли меня к морю, по той улочке, что мы спускались вчера. Но если вчера я скользил по обледеневшим булыжникам, то сегодня между камнями мостовой, обгоняя меня и друг друга, вниз мчались ручьи – сверкающие, стремительные! Солнце отражалось в бегущей воде, дробясь на мириады дрожащих искринок; ручьи бежали к морю - смеясь, журча, переговариваясь: «Я быстрей!» - «Нет, я первый!» - «А давайте дружно!» Вот раздолье будет Тимке и Ташке кораблики пускать! Опустишь бумажку в ручей на улице – и твой кораблик унесёт в море, а потом, представить только, - в океан! И будет он там плавать вместе с большими кораблями… В конце улицы дрожало серебристое сияние – море, искрясь и сверкая, праздновало освобождение от ледяного плена. Волны неспешно качали льдины, сталкивая и кружа; шумел прибой, а у его кромки я разглядел высокую фигуру - и поспешил туда, промочив по пути ноги в луже, коварно замаскировавшейся под рыхлым снегом. - Привет, дружище! – запыхавшись, сказал я, подходя к Лонли-Локли сзади. – Ты видишь, что в Мире делается? Это же настоящая весна! Вот теперь всё правильно, скажи? Он обернулся ко мне: глаза Шурфа сейчас казались серо-голубыми, и в них отражалось торжество освобождённого моря, и ясность весеннего неба, и нежность первого пролеска… На миг показалось, что передо мной сам повелитель стихий. Вот только вид у него был неподходящий для повелителя: усталый и какой-то взъерошенный. - Ты что, простудился? - ляпнул я первое, что взбрело в голову. - Макс, тебе ведь прекрасно известно, что я не простужаюсь. Ну да, одёрнул я себя – вспомни, сколько раз он лечил тебя самого от простуды! - Идём, Ташка покажет тебе первые весенние цветы, представляешь – они растут прямо в снегу! - я прикоснулся к его руке и от неожиданности отдёрнул свою: ладонь была горячей. – Да у тебя жар, дружище! Что бы ты там ни говорил, а это таки простуда! – обеспокоено воскликнул я и, не давая Лонли-Локли сказать ни слова, схватил его за руку и потащил за собой, сначала увязая в сыром песке пляжа, затем – со звонким плеском вступая в каждую вторую лужу и промачивая ноги в ручьях. Как это мы не упали по дороге и не скатились под горку обратно на пляж, на который накатывало, радостно шумя, освободившееся море, - до сих пор ума не приложу. Странно, что Шурф позволил так с собой обращаться – вероятно, решил, что проще поддаться переполошившемуся мне, чем вдаваться в объяснения. А может, ему и правда было не по себе? От такого предположения мне стало неуютно. Блеск сверкавшей воды резал глаза, обувь стала мокрой и холодной, а в горле противно скребло. Кажется, я тоже умудрился простыть. Мы ввалились в зал, как два товарища навеселе, обнимая друг друга за плечи. Для полноты картины Шурфу следовало бы спросить: «Ты меня уважаешь?» А я бы с полной уверенностью ответил: «Я тобой горжусь!» В ботинках хлюпало, в носу, кажется, тоже. Жозетта мигом всё поняла и бросилась заваривать чай с корицей, имбирем и мёдом. Мы сидели за столом и, обжигаясь, прихлёбывали горячий чай. Я чувствовал, как приятное тепло разливается внутри, разбегаясь от солнечного сплетения к рукам, ногам, пальцам… Теперь бы зажмуриться и замурлыкать, как сытый Рыжик. Из последних сил взобравшись в мансарду, мы умостились на ковре. Шурф уселся с книгой, прислонившись спиной к батарее и закутавшись в одеяло, на коленях у него пригрелся котяра. Мой друг по-прежнему выглядел непозволительно встрёпанным – как после того случая, когда мы вернулись с Тёмной стороны, и он с мокрой головой разгонял тучи на крыше Управления. - Хочешь, попросим ещё горячего чаю? С лимоном? – неуверенно поинтересовался я. Моё чуткое сердце тенькнуло и замерло. Я шикнул на своенравный орган и беспечным тоном продолжил: - Или горчичники в носки засунем, знаешь, как здорово они греют – будто на след какого-то супер-мятежного Магистра встал! А ещё можно ноги попарить. В дырявом тазике - хочешь, организуем? Тебе поможет. От такой процедуры любая простуда вмиг проходит! Я болтал всякую чепуху, чтобы избавиться от чувства тревоги, но оно прицепилось, как репей собаке на хвост. Лонли-Локли не спеша отложил книгу и внимательно взглянул на меня: - Я ведь говорил тебе, что это не простуда. - Тогда что?.. – не отставал я. Он ответил не сразу, словно раздумывал, стоит ли сообщать мне эту информацию. И, наконец, сказал: - Для исправления ситуации с погодой потребовалось затратить значительное количество энергии. - Так отдохни! - перебил я, снова заглушая тревожный сигнал, сиреной верещавший в моём сознании. - Вот я уже практически в порядке. - Не забывай, что ты родился в этом Мире. И он подзаряжает тебя энергией. А магу моего склада необходима подзарядка от Стержня нашего Мира. - Но постой, - возразил я, - ведь у меня в Мире Стержня не было проблем с магической подпиткой? Сердце Мира щедро делилось своей силой с «варваром», то есть мной, явившимся непонятно откуда. Во всей этой ситуации мне чувствовалась какая-то неправильность, но в чём она заключается, я уловить не мог - как ни напрягал свой разум и интуицию одновременно. - Вероятно, важна также и сущность самого мага, - задумчиво сказал он. – Поскольку ты – Вершитель, вполне возможно, что с тобой радостно поделятся силой любые миры, существующие во Вселенной. Я вспомнил мир Хомана и удивительный ветер Хугайду, которому я так понравился, и подумал, что Шурф прав. Я жалобно сказал: - Ну почему я всем так нравлюсь? Ведь ты, по-моему, куда более совершенное существо, чёрт побери! Я бы сейчас отдал другу всю свою мистическую притягательность – пускай лучше сэр Шурф нравится всем Мирам! А я и так справлюсь, моё сумасшедшее обаяние всегда при мне… И что же это получается? Кажется, с моим горлом таки было не всё в порядке, потому что голос неожиданно сел, и я сипло прошептал, с трудом выговаривая слова: - Значит… тебе придётся вернуться в Ехо? – и тут же разозлился на себя. Ах, мне тут будет скучно – а друг, что ли, должен сидеть, как привязанный? Да я его сам сейчас оттащу в Ехо, и плевать, что Джуффин говорил нельзя - пусть подзарядится от Стержня или от чего там ещё! Я решительно вскочил, зажмурив глаза, и потащил Шурфа к двери. Одной рукой вцепившись в его руку, второй я распахнул дверь и шагнул… в коридор на лестницу. - Чёрт! – выругался я второй раз за день. Ко мне всё ещё не вернулась способность попадать в Хумгат. - Успокойся, Макс, - посоветовал Лонли-Локли как ни в чём не бывало. – Ты сейчас уставший и возбуждённый, неужели в таком состоянии ты хочешь попасть в Коридор Между Мирами? - Меня больше интересует твоё состояние, - вяло огрызнулся я. Сейчас ещё начнёт мне напоминать о своих упражнениях. Фиговый из меня проводник – когда не надо, любая дверь заносит не пойми куда, а когда действительно нужно… Он же сам ещё не умеет путешествовать между Мирами, до сих пор переходы совершались вместе со мной… или в моей шкуре. Или во сне, неосознанно. Так что же это - мы в ловушке?! А как же возможность изучать Мир, сколько захочется, а в любой момент вернуться? Мною овладела внезапная ярость – я снова ужасно разозлился! На мой Мир - за то, что не отпускает меня, на Шурфа – за то, что так спокоен, когда нужно срочно что-то делать; на недосягаемый Ехо; на Джуффина, который заварил всю эту кашу, а за компанию и на себя - что я, такой весь из себя Вершитель, а толку. Я был готов сорвать эту грешную дверь с петель, раз она не хочет открываться туда, куда мне нужно! Или хотя бы стукнуть ею от души по стене, чтобы штукатурка посыпалась. Рыжик, мирно дремавший, вскочил и зашипел, встопорщив шерсть. - Ой, прости, - смущённо пробормотал я, остывая. Это надо же, так разойтись, что даже кота напугал. Он-то при чём. И дверь. И Дом… Шурф опустился обратно на насиженное место возле батареи, погладил Рыжика и сказал: - Попробуй подышать на шесть, Макс, тебе нужно прийти в себя. А я хотел бы немного подремать, если ты не против. Подремать? Средь бела дня? Вот это вовсе не похоже на бодрого и неутомимого сэра Истину. Но вдруг он правда устал, а я тут со своими бзиками. - Конечно, отдыхай, - виновато сказал я. – Таскаю тебя туда-сюда, покоя от меня нет. - И примостился рядом, ощущая спиной ребристые секции радиатора, а плечом – плечо друга, надёжное и тёплое. Я почувствовал себя почти умиротворённым и вымотанным, как ребёнок после бурной истерики, которого пожалела мамочка. И, погружаясь в дрёму, подумал: «И чего было такой переполох устраивать? Пустырничка бы тебе, сэр Макс!»