Моя отпадная няня

Чтобы возникла такая ненависть, надо много любви. © Айрис Мёрдок «Чёрный принц»

Непроглядную темень ночного пляжа, пустующего в столь позднее время суток, прорезали два луча маленьких карманных фонариков. По тонкой каёмке песка, где суша граничила с водой, крались двое: один чуть выше, с широкими плечами, что позволяло догадаться, что некто явно был мужского пола; за ним, аккуратно ступая с носка на пятку, шла фигурка поменьше. — Слушай, я просто не могу так больше. У меня руки трясутся, — одними губами прошептала та фигура, что была ниже ростом. — Прекрати дёргаться, — сипловато пробасил мужчина. Его спутница, а это оказалась всё-таки девушка, недовольно шикнула, призывая говорить тише. Это было напрасно, ведь на пустынном пляже они были одни. Но, видимо, девушке не хотелось нарушать идиллию неспешной прогулки. Она не хотела упускать момент. Мужчина тем временем устало вздохнул и продолжил уже шёпотом: — Всё под контролем. Мы же не бандиты какие-нибудь… — Да уж, не хватало ещё вернуться в наше тёмное прошлое, — хмыкнула девушка. — Ты так говоришь, будто это действительно возможно, — саркастично отозвался мужчина. — Ну, если верить словам твоего отца, то да, — пожала плечами девушка, тоскливо глядя вдаль. — Не передёргивай, Эм, — отбил мужчина. Он не хотел снова возвращаться к этому разговору, но, безропотно гуляя по ночному пляжу со своей сестрой, понимал, что очередного психа не избежать. Мужчина скинул с головы капюшон. Это был шатен с тёмными глазами, крупным носом и полными губами. Даже с расстояния нескольких метров было понятно, что он дамский угодник. — Мой отец сказал лишь то, что мы два идиота. Что мы не должны были взламывать его комп, не должны были затевать эту аферу… Тебе нельзя светиться. Миллс рассказал суду присяжных о том, что ты спасла его дочь, и не раз… — Да уж, не думала, что яму для меня выкопает именно этот человек, — девушка тоже скинула капюшон, до этого надвинутый на самые глаза. Пышная копна длинных волнистых белокурых локонов сразу же вывалилась наружу, освобождённая от плена толстовки. Глаза цвета аквамарин в обрамлении пушистых ресниц грустно сощурились, будто действительно могли увидеть что-то на той стороне окружающего её океана. — В любом случае, — вздохнул мужчина, плотнее закутываясь в чёрную толстовку, — этот мужик выдал тебя с потрохами — хотел он того или нет. Если адвокаты Вилара захотят оспорить решение суда, им ничего не стоит начать копать под тебя, поверь. — Но ведь это бесполезно, — пожала плечами блондинка. — Ты сам говорил, что лично подменил моё дело на липовые сводки, когда взламывал общую сеть… — Это не имеет значения, — нахмурился мужчина. — Ты должна понимать, что являешься единственной зацепкой для его адвокатов. Крошка, если вскроется, что ты была в колонии, нам всем придётся несладко. Ты стала единственным ржавым звеном цепочки… — Ты обвиняешь меня, Нил? — обречённо спросила Эмма, останавливаясь и глядя брату в глаза. — Я лишь хочу сказать, что отец был прав, заставив тебя скрыться на время. Это ненадолго ведь — только пока дело не уляжется, и о нём забудут… И нет, — Кэссиди вздохнул, зарываясь мощной пятернёй в свои волосы. — Я не обвиняю тебя. Я виноват не меньше. Ведь это я уговорил тебя, если помнишь… — И это стало лучшим, что я когда-либо делала в жизни… — едва слышно прошептала Свон. Между братом и сестрой повисло недолгое молчание. Нил ковырял носком кроссовка песок, Эмма смотрела в чернеющее небо, не видя звёзд. — Любишь её? .. — вдруг спросил Голд, и Эмме не составило труда догадаться, о ком он говорит. — Я просто не знаю, как мне жить, — прикрыла глаза Свон. — Мне плохо, Нил, очень плохо. Мне кажется, что я чувствую, как её сердце разрывается от ужаса, честно. Как будто я прямо сейчас держу его в ладонях. — Что это значит? — нахмурился Кэссиди, не понимая, о чём говорит блондинка. — Я просто чувствую её. Я чувствую, что ей плохо, я чувствую, что ей одиноко. Я просто не могу сидеть здесь, пока она так далеко. Она одна, Нил, понимаешь, совсем одна… — Это не так, — Кэссиди перебил Эмму. — Она никогда не была и не будет одна. У неё есть отец. — Да знаю я! — вдруг на секунду вышла из себя Свон, повышая голос. Её звонкий оклик эхом разнёсся по пустынному пляжу, подхватываемый волнами и океанским бризом. — Дай мне хотя бы позвонить ей… — тихо попросила она, в этот раз действительно не смея надеяться на удачу. — Увы, — пожал плечами Голд, с тоской глядя на свою сестру. Он уже понял, что она окончательно и бесповоротно помешалась на Реджине, мать её, Миллс. — Я выкинул мобильник в океан ещё в первый день. Эмма, сидя на заднем сидении такси, не сводила напряжённого взгляда с белого котёнка, сидящего на её коленях. Животное было перепугано: перенеся «комфортабельный» полёт дважды и вынужденное пребывание в аэропорте, кот дрожал, при каждой новом звуке забиваясь к ней под куртку. Свон, вздохнув, аккуратно почесала кота за ушком, пряча его за пазухой. Ей самой было впору забиться в какой-нибудь угол. Говорят, что человеку, которому нечего терять, ничего не страшно. Чушь. Эмма боялась. Она боялась так, что готова была с корнем выдернуть себе все волосы. Но она оставалась на месте. Она всё ещё сидела в такси, которое везло её в неизвестность. — Реджина! .. — раздался громкий вопль Аманды с первого этажа. Миллс, устало оторвав голову от подушки, скривилась. Она почти не спала, почти не ела; чувствовала себя мерзко. Нет никакого повода спускаться на первый этаж. Брюнетка фыркнула: хорошо хоть, что вездесущие Нолан и Лукас уехали пару часов назад, перестав тяготить Миллс своим излишним вниманием. — Реджина! — снова закричала Аманда. На этот раз её голос был более настойчивым. Реджина Миллс, королева «золотой» молодёжи Лос-Анджелеса, звезда светского бомонда, стекла с кровати на пол. Она чувствовала себя ненужной вещью, тряпкой. Вроде той, что обхватывала её плечи — застиранной, грязной, растянутой… Реджина, свесившись в пролёт лестницы, уже открыла рот, чтобы крикнуть Аманде, что она не будет спускаться на ужин, как в шоке замерла. Внутренности завязались узлом, в горле застрял крик. В пролёте между этажами, рядом с Амандой, мелькнул кончик белокурого локона. Брюнетка рванула вниз, словно ошпаренная. Она не понимала, что буквально чудом умудрилась не споткнуться на ослабевших ногах и не скатиться с лестницы кубарем, переломав все кости. Да её это сейчас и не слишком волновало. Боясь взглянуть своим страхам в лицо, Реджина Миллс остановилась на нижней ступеньке, задержав дыхание. Рядом с улыбающейся Амандой, из глаз которой катились слёзы облегчения, стояла она. Старые джинсы с неряшливо зашитой дыркой на коленке, белокурые кудри, каскадом рассыпавшиеся по плечам, белая майка, красная дерматиновая куртка… Это была она. Миллс открыла рот, собираясь сказать что-то. Из её груди вырвался лишь хриплый вздох, голосовые связки свело судорогой. Она хотела, отчаянно хотела сказать хоть что-то, но она не могла выдавить из себя ни звука. — За… — Миллс закашлялась, приложив руку к груди. Голос возвращался сиплым карканьем. — Зачем ты пришла? .. — наконец, смогла выдохнуть она. Эмма Свон, стоя на пороге её дома, несмело улыбнулась, засунув руку за пазуху. В следующее мгновение она вытащила наружу белого котенка с испуганными глазами. — Я привезла тебе кота, — просто сказала она. — Он соскучился, — легко пожала плечами Свон. Едва услышав родной голос, едва лишь распознав его звук, которого она ждала так долго, Миллс поняла, что сейчас просто умрёт. — Тебя. Не было. Грёбаных. Две. Недели, — раздельно прошипела она, сжимая руки в кулаки. — А теперь… — брюнетка прикрыла глаза, тяжело дыша. Её грудь быстро поднималась и опускалась в такт неровному дыханию, — …теперь ты приходишь, чтобы отдать мне кота? .. — Когда Миллс снова распахнула глаза, Эмма инстинктивно сделала шаг вперёд, всучив животное ошарашенной Аманде. Она действительно боялась, что в данный момент бедный котёнок, и без того напуганный до ужаса аэропортом и чужими людьми, пострадает от руки Реджины Миллс. Потому что её глаза сейчас пылали такой неподдельной ненавистью, что Эмме действительно стало страшно. В глазах её девушки, её женщины, пылала пропасть гиены, мать её, огненной. — Где ты была всё это время?! — забилась в истерике Миллс, срываясь на фальцет. Она в мгновение ока оказалась рядом с Эммой, вцепляясь ногтями в её майку, царапая манжеты потрёпанной кожанки. — Я ждала тебя! Каждый чёртов день! Как ты могла так со мной поступить?! .. Я просто не верю! .. Я просто не верю, что ты могла сделать это со мной, с нами! .. — Миллс рвано зарыдала, хрипя и вырываясь из рук Свон, которая тут же прижала её к себе. — Ты просто гребаная тварь! Ты просто бросила меня, выбросила на помойку! .. Блондинка, через плечо Реджины видя испуганное лицо Аманды, просто подхватила брюнетку на руки, перекинув через своё плечо. На её спину тут же обрушился поток бесконечных ударов, но Эмма, сжав зубы, стоически терпела, неся свою ношу наверх. Едва достигнув двери комнаты Реджины, Свон буквально ввалилась внутрь, понимая, что их тела превратились в клубок тесно сплетённых нервов: Реджина билась в истерике, отчаянно царапая и кусая, а Свон ускользала, пытаясь увернуться. Буквально кинув истерящее тело своей девушки на кровать, Эмма тут же легла сверху, прижимая тело брюнетки к матрасу. Она крепко держала её руки, оставляя на запястьях красные следы своих захватов, но сейчас это волновало её в последнюю очередь. Единственное, чего она хотела — это коснуться её горячих губ в долгожданном поцелуе. По щекам брюнетки текли слёзы. Она не видела ничего вокруг, не понимала, что происходит. В который раз за такой короткий срок её жизнь снова перевернулась с ног на голову — хотелось выть, кусаться, бить, разрывать на куски… Эмма не позволила. Она заткнула кричащую Реджину грубым поцелуем. Почувствовала, как та впилась зубами в её губы, металлический привкус крови во рту не заставил себя долго ждать. — Ты бросила меня… Ты просто меня бросила… — выла Миллс в перерывах между голодными поцелуями, которые обрушивались на неё сверху, словно манна небесная. Свон лишь на секунду отпустила её запястья, чтобы задрать растянутую майку, с удивлением обнаружив, что она некогда принадлежала ей. Этого хватило, чтобы брюнетка, брыкающаяся под ней, яростно вцепилась в её локоны, вырывая несколько волосков. Свон взвыла от боли, опускаясь ниже, и заковала в своих ладонях её щиколотки, широко разводя ноги в стороны. Тут же приникла ртом к горячему центру, исчезая между ног Миллс. Реджина, отчаянно хрипя, пыталась вырваться, но лишь почувствовав внутри себя жадный язык, замерла, рыдая в голос. Она выгнулась дугой, стремясь усилить столь желанный контакт, запомнить его, закупорить в своей памяти, словно флакон дорогих духов. Она плакала, закусывая губы, что-то шептала, не понимая толком, что именно, ослабевшими руками колотила Эмму по затылку и плечам… Но сдалась. Неприступная крепость снова сдалась под натиском губ своего вечного Спасителя. Через пару мгновений, когда её тело разломалось надвое с глухим не то рыком, не то воем, она всё ещё плакала, обессилено лёжа на своей кровати. Эмма подтянулась на руках, ложась на спину где-то слева. Теперь они лежали рядом, не глядя друг на друга. Их глаза уставились в потолок, руки лежали по швам. Они тяжело дышали, боясь посмотреть глаза в глаза. Только чувствовали. Чувствовали, как нить, порвавшаяся у обшарпанного подъезда, связывается заново. Чувствовали, как чёрный мерседес, увозящий Реджину, исчез из их памяти. Молчали, думая об одном. И Реджина поняла, что её сердце, всё это время лежащее в ладонях молчаливой девушки со шрамами, вернулось на место, в её грудь. Она чувствовала, что теперь оно ощущало и воспринимало всё иначе, по-другому. Теперь её сердце не могло отвечать лишь за неё — оно отвечало за двоих. И Эмма поняла, что её ладони обожгло горящей лавой, когда она вновь коснулась алого пламени родного тела. Она поняла, что огонь суров — в одно время он ластится, словно потерянный котёнок, в другое — кусает запястья, опаляя кожу волдырями и ожогами. Но она смогла. Она сделала это. Научилась жить с болью от горящего костра, приняла его в себя; вобрала в своё сердце, душу, кровь. Оно бурлило и пенилось у неё внутри. И она знала, что это навсегда. — Я чувствую… — прошептала Реджина, глядя в потолок. — Я чувствую тебя, — повторила Эмма, не поворачиваясь.