Барон Одного Угла

В Кайнаре любили рассказывать, что северные короли чванливы и тупы и все без исключения страдают обжорством, присущим каждому варвару из холодных дремучих краев, где не признают никакой еды, кроме пережаренного мяса. В тех немногочисленных записках южных путешественников, осмелившихся посетить Север, красочно описывались жестокость королей, рубящих головы направо и налево без разбирательств о вине и правде, и их несусветная жадность. Короли Севера были готовы продать собственных детей, если за них заплатят хорошую цену, и неизменно прятали свои богатства на дне сурового ледяного моря. Фахим читал эти книги. Смеялся и недоумевал, закатывал глаза и фыркал. Ну что за дураки эти северные короли, как они будут доставать эти бесконечно тяжелые сундуки из-подо льда? Как северяне терпят глупцов на троне, неужели не устраивают заговоров и переворотов? Будь Фахим из этих земель, давно бы подбил кого-нибудь из знати отравить такого бездаря, а потом посоветовал бы построить нормальных сокровищниц. Это позже он узнает, что Сигурд Храбрый, третий король Грофстайна, был свергнут своим младшим братом Хрольфом. Не из-за жадности и глупости, но из-за желания обладать Майнбургом, тогда еще не ставшим столицей совсем молодого королевства. В одной из битв Сигурд лишил своего брата глаза, и тот получил закономерное прозвище. Никто из них не был жестоким более, чем обычно бывают мужчины, но почему-то на Юге об их противостоянии говорили как о ссоре двух недалеких безумцев. Их не было в тронном зале ни в ту ночь, ни в сотни ночей перед ней. Им повезло умереть задолго до. Их кровь не была проклята. Фахим читал множество историй о грофстайнских королях, собранных в бедной королевской библиотеке; он смеялся и вздыхал терпеливо, видя наивность как северных хронистов, так и южных путешественников, приукрашивающих и приуменьшающих в равной степени. В попытках описать несчастных королей они забывали о том, что те были такими же людьми, как и они сами, имеющими такие же слабости и странности — и уж точно не сильно отличающимися от султанов Юга, среди которых есть и жадные, и жестокие, и глупые без меры. Они остаются людьми даже после смерти, и поэтому этой ночью в тронном зале идет пир, которому позавидовал бы любой живой. Это не безумие, но воззвание к земной жизни, которой больше нет, и загробному царству, которого они так и не обрели. Им обещали божьи чертоги, полные света и смеха, бездонных бочек с вином и бесчисленных яств, но после смерти они получали лишь боль, которую было нечем облегчить, и ложь, которой не было конца. Короли и королевы, их дети и слуги смеются словно живые, до слез, до тени улыбки, до усмешки, спрятанной за вежливостью. Спектакль разворачивается безо всякой сцены: один из королей, старый и сухой, словно обломившийся в середине зимы сук, говорит тост, сжимая в тонких трясущихся руках серебряный кубок с вином, и остальные вторят ему со своих мест. Лишь одно место пустует в эту долгую ночь. Место во главе стола. Мертвые смеются, пьют и едят пищу. И тут же замирают, стоит им увидеть короля. Они ждали его. Они ждут его каждую ночь. Фахим взволнованно оборачивается к Фридриху. Пытается взять его за руку — тщетно, но король улыбается, слабо и благодарно. Он бледная тень самого себя, с трудом скрывающая весь ужас, что проникает в него при первом же — пусть даже мимолетном — взгляде на мертвых. — Делай, что должен, — говорит Фридрих, и Фахим понимает, что не может дышать. Что-то сдавило его грудь. На севере сказали бы, что его душит ведьма. Но дело в другом. Сила мертвых бурлит и искрится, Фахим чувствует это всей кожей, которая сейчас не с ним. Они смотрят и ждут, и все хотят того, чего никогда-никогда не смогут получить. Они думают, что смерть очередного короля освободит их, но это не так. Это великая ложь, и вера в нее… — Не дает им обрести покой. Фахим оглядывается, страшась того, что неизбежно увидит. Это то, к чему никогда не знающая прохладного ветра саванна вела его почти сорок лет, и он должен смотреть. Не может не смотреть. Гертруда, растерянная и печальная, глядит на него в ответ, обняв себя дрожащими худыми руками, а за ее плечом смотрит строго, как всегда смотрел, мертвый шаман мертвого племени. — Ты все такой же нетерпеливый, Обандайя. Годы должны были выбить это из тебя, но ты оказался упрямее. Его голос всегда был похож на лай шакалов, грубый и высокий, режущий слух. Когда он кричал на Фахима в приступе ярости, в хрипе тонули окончания слов. Терпение не было о нем. Но, впрочем, он всегда говорил об ином терпении. О том, что было за пределами жаркой земли. О том, что требовалось, чтобы ее покинуть. — Это потому, что ты никогда не объяснял мне, что я должен делать, — медленно отвечает Фахим, все еще не веря в происходящее. Что это? Дух? Или просто видение? Черты лица его размываются, не укладываются в памяти… Ведь Фахим совершенно, совершенно не помнит его лица. Лишь браслеты и медные глаза. И голос. — С кем ты разговариваешь? — растерянно спрашивает Фридрих. Фахим усилием воли заставляет себя не смотреть в его сторону. Он смотрит лишь на дядю, боясь спугнуть видение. — Ты был не готов. Для начала тебе нужно было научиться успокаивать тело и разум. Теперь ты уже никогда не научишься. — И все-таки я что-то да могу, — отвечает Фахим, не скрывая своего раздражения. Из-за чего он злится? Из-за слов человека, который, скорее всего, просто часть его воспаленного разума? — Духи делают с тобой, что хотят. Когда им нужно — вытаскивают к себе. Когда нужно — прогоняют. Проклятые так не делают. Проклятые не сомневаются и не имеют воли, а эти — словно заблудшие, кидаются из одной крайности в другую. И ты кидаешься вслед за ними, как болван. — Ты продолжаешь твердить, что это не проклятье… Мертвые гудят, шепчутся, возбужденные присутствием юного короля. Фахим зажмуривается, трет пальцами глаза. Голова раскалывается. Он не выдерживает, рявкает зло: — Умолкните! — Это не проклятье. Их обманули. Они остаются, ибо думают, что должны вершить справедливость. — Это не правда… — вдруг испуганно произносит Гертруда. Ее печальное, уставшее лицо неожиданно искажает гримаса злости. — Это вы здесь лжете! Дядя делает шаг ближе, берет ее за плечи. И ни на секунду не прекращает смотреть племяннику в глаза. — Этот обман должен быть развеян. — Легко тебе говорить, Всезнающий ты наш, — вновь огрызается Фахим. Дядя не отвечает. Смотрит, не моргая, не отпуская Гертруду из своих рук. — Развей обман, — повторяет он. — Дай ей то, что она действительно хочет получить. Забудь о проклятье. Не все, что кажется тебе волшебством, действительно является им. Достаточно подобрать убедительные слова, и духи поверят в любую сказанную тобой чушь. Это куда хуже проклятья. Обманывать духов — коварно и недостойно настоящего шамана, ибо они тянутся к нам, словно дети, потерявшие мать. Тебе нужно найти подлеца, который воспользовался их беспомощностью. — Ты так уверен. — Злость исчезает так же резко, как и появилась. Фахим вновь чувствует себя ребенком, ничего не знающим, пытающимся казаться взрослее. Будто набедренная повязка ему велика. — О, мой мальчик, — вдруг смеется дядя. — Я уже говорил тебе все это. Ты просто забыл. Фахим не может дышать. Гулкое, ледяное отчаяние сжимает его больное сердце. Как много он забыл? Как много он должен воскресить в своей памяти, чтобы стать тем, кем он должен был стать? Его предкам нечем гордиться. Его бедное, мертвое племя никогда не обретет покой. — Фахим. Голос Фридриха врывается в тягучую тревогу, прорывает ее, и где-то далеко в королевских покоях шут наконец-то делает вдох. — Успокойся. Все хорошо. Фахим оборачивается. Не может не обернуться. Фридрих улыбается ему так, будто не его хотят убить все духи этого треклятого замка. Будто не его здесь нужно спасать. Может быть, Фахим слишком много на себя взял. Соберись. Посмотри на нее. Видение дяди исчезает. Фахим вновь остается один — нет, не один, но наедине со своими мыслями. Гертруда смотрит на него и ждет. Он подходит ближе. Берет ее лицо в свои ладони и говорит, откуда-то зная точно, что должен сказать: — Скажи мне, как ты умерла? Она молчит, беспомощно открывает рот. Хмурится. — Вы знаете, Проводник. Меня отравили. Пальцы Фахима скользят по россыпи поблекших веснушек на ее лице, по ее морщинам, и те будто стираются под его прикосновениями, обнажая то, что скрывается под ними. Гертруда не была стара. Она чувствовала себя такой. — Покажи мне. Покажи. Фахим прижимает пальцы к ее холодному лбу, как древний дух епископа Александра научил его когда-то давно — кажется даже, что не в этой жизни. — Покажи. И Гертруда открывает ему свое лицо. Ей нечем дышать. Горло сжимается, будто это чьи-то руки душат ее, не дают вздохнуть. Перед глазами все плывет, а виски давно мокрые от слез. Ей кажется, что на ее груди сидит ведьма. Она не уйдет. Женщина, которую ее муж предпочел, селит в замке своего сына-бастарда. Гертруда смотрит на него, на нее, на них, и не видит ничего, кроме уродства. Ей тошно. Она наследница великого рода и не за тем приехала в чужой край, чтобы ее здесь унижали. Эта женщина ее погубит. Муж не смотрит на нее после рождения наследника. Гертруда прижимает своего сына к груди, пока может. Совсем скоро его у нее заберут. Она рожает только дочерей. Манфред, мягкий и добрый, целует ее и говорит, что все еще впереди, но в глазах его таится ложь. Гертруда боится, что король найдет себе другую, и старается делить с ним ложе при каждой возможности. Ей почти двадцать два, и она боится, что так и не родит сына. Ей пятнадцать, и её выдают замуж за сына короля. Он красив и весел, но отец предостерегает ее насчет его крови. Говорят, в каждом Хловеринге сидит зерно безумия. — Отец никогда бы не убил ее. Вильгельм подходит совсем неслышно. — Она была больна и бредила. Отец не стал бы убивать ее в ущерб союзу с Нортеном. Он был не настолько глуп. И жесток, пожалуй. Фахим смотрит на него, затаив дыхание. Его ладони, все еще лежащие на щеках Гертруды, мокрые от слез. Мертвая королева плачет, не скрывая голоса, некрасиво и громко. — Ты так говоришь… — всхлипывает она, глядя на сына. — Будто я все придумала. — Может, и не придумала, — пожимает плечами Вильгельм. Смотрит он на мать без всякой жалости. — Но отец уж точно тебя не травил. Сука Ротбергов могла бы — да только ей не хватило бы ума довести дело до конца. — Хватит, — повышает голос Фахим, оборачиваясь к Вильгельму. — Мы здесь, чтобы ее успокоить. — Я знаю. В его взгляде нет ни безумия, ни отчаяния, будто разум вернулся к нему, стоило только покинуть крепостную стену. — Есть ночи, когда мы вспоминаем, кто мы есть на самом деле, — будто прочитав его мысли, продолжает Вильгельм. — Но такие ночи наступают все реже. Чем дольше мы мертвы, тем меньше помним. Неудивительно, что она придумала себе столько врагов. — Вильгельм… — Хватит, мама, не плачь. Вспомни, кто ты. Чья кровь течет в тебе. Это кровь великих королей, чья слава не снилась ни одному грофстайнцу. Фахим отпускает ее. Отходит на несколько шагов. Он не знает, что должен сделать, чтобы помочь ей. Возможно, ему и вовсе не нужно ничего предпринимать. — Моя кровь не помешала мне желать смерти моему собственному сыну, — горько отвечает Гертруда. — Брось. Ты же знаешь, бывают такие ночи, когда все, чего мы хотим — это покой. И, к сожалению, знаем лишь один путь достичь его. Его взгляд обращается за плечо Фахима, и шут вздрагивает, понимая. Он оборачивается, чтобы увидеть, что Фридрих стоит все на том же месте, обхватив свои крепкие плечи руками, и смотрит на них троих неотрывно, почти со злобой. Фахим подходит к нему, оставляя королеву с сыном наедине, и напряженные челюсти Фридриха чуть расслабляются. — Не верь тому, что он тебе говорит, — глухо произносит юный король. Фахим почти смеется от того, что когда-то то же самое ему говорил Вильгельм. — Отведи ее к мужу, — говорит он, не оборачиваясь, но зная, что Вильгельм — что все в этом зале — внимает его голосу. — Пусть они поговорят. — И что он ей скажет? — усмехается призрак за его спиной. — Извинится за измену? — Отведи. Фридрих старается не смотреть на Вильгельма, но взгляд то и дело срывается, мечется. Фахим наклоняет голову в сторону выхода, кивает. — Ты закончил? — растерянно спрашивает король. — Нет, — качает головой Фахим и в ответ указывает на него рукой. Фридрих сразу все понимает и возражает: — Нет, я останусь. Бледное лицо, напряженное и измученное, ничем не отличается от здешних призраков, и только упрямые глаза, видящие мертвых наяву, напоминают о жизни. Фахим смотрит на него и понимает простую истину: если не закончить это безумие — вызванное проклятьем или же эфемерным обманом, неважно — Фридрих не проживет долго. Он храбрится, но каждая ночь, проведенная рядом с мертвыми, подтачивает его разум, делает его слабее и уязвимее. — Но почему же… — растерянно говорит Фахим самому себе. — Если это не проклятье, почему же королевская семья видит мертвых? Но никто не отвечает ему. Он находит взглядом Гертруду в другом конце зала, будто она знает ответ. Но ей не до его вопросов. На ее светлых волосах сияет корона, а руки, вложенные в ладони короля Манфреда, больше не дрожат. Фридрих тоже смотрит на них, склонившихся к друг другу и тихо переговаривающихся между собою, но не произносит ни слова. Вернувшийся Вильгельм уверяет Фахима: — Дай ей эту ночь, чтобы попрощаться. К утру ее душа упокоится. — А что же ты? Ты бы хотел… освободиться? Вильгельм склоняет голову набок, улыбается криво. — У тебя не получится, Проводник. Грехи мои крепко держат меня на земле. — Понимаю… — кивает Фахим. — Но ты не думал, что мучаешь не только себя, но и Фридриха с Агнес? Быть может, успокойся твоя душа, всем стало бы легче. — Спроси у них, — усмехается Вильгельм. — Заодно можешь спросить, кому была выгодна моя смерть. Мальчишка, пытавшийся убить моего брата, оказался на удивление разговорчивым. Но и среди живых есть люди, которые знают больше, чем говорят. Фахим отвечает не сразу: странная обреченность сковывает его тело, будто все, что он сделал, было бессмысленным, простым оттягиванием неизбежного. И в мире живых, и в мире мертвых происходят вещи, которые он не способен удержать под контролем: пока он пытается помочь заблудшим душам, при дневном свете вершатся дела, на которые он не в силах повлиять. Кто доберется до юного короля первым? — Лучше бы рассказал мне, где найти ведьму, которая вас одурманила, — все-таки устало говорит Фахим, в одно мгновение ощутив всю тяжесть своего тела. Словно ему на плечи вдруг посадили точно такого же располневшего шута. — Тут я тебе не помощник. Никто ее не видел, а если и видели, то не знали, что это она. Послушай, Проводник, важнее то, что в этих стенах замышляется зло, никак не связанное с царством мертвых. Я могу… — Фахим, — нервно, почти испуганно, зовет Фридрих. — Пойдем. Не слушай его. — Попроси помощи у нас, — продолжает Вильгельм, торопливо и взволнованно. — Мы станем твоими ушами. Выведаем все тайны заговорщиков. — Мне нужно подумать, — отмахивается Фахим, чувствуя, как начинает болеть голова. Лицо Вильгельма, грубое и бледное, расплывается перед глазами. — Мы станем твоими ушами! — вскрикивает кто-то совсем рядом, и Фахим резко оборачивается, встречаясь с безумным взглядом какой-то старухи. Она улыбается и кивает-кивает-кивает, ожидая ответа. — Мы станем! — вторит ей один из рыцарей при полном доспехе и бьет рукоятью меча по щиту. Грохот отзывается болью в висках. Фахим морщится, трет переносицу. Грохот превращается в непрерывный писк, свист, звон. — Выведаем! — кричит кто-то в толпе, смыкающейся вокруг все сильнее. Руки призраков тянутся к нему, хватаются за одежду, будто желая сорвать ее поскорее, чтобы оказаться как можно ближе к ведьминской крови. Все дело всегда в ней. — Мы… — Мы станем!.. — Попроси… Он пытается вздохнуть в последний раз. — Фахим! Всегда в ней. *** — …Нужно время, милорд. Он истощен и, похоже, ничего не ел последние дни. После пробуждения хорошо бы накормить его горячей похлебкой. — Хорошо. Спасибо, Герберт. И… Мне жаль, что так вышло с твоим отцом. — Ох, не стоит, милорд… Стоило догадаться, что его ночные похождения ни к чему хорошему не приведут. Я очень признателен, что вы разрешили мне остаться в замке, пусть от меня и не так много пользы. — Брось, я уверен, все не так плохо, что бы там ни говорил Фахим. У него просто слишком высокие ожидания от северян. В королевских покоях никогда не было так жарко. Пока пот заливается за шиворот рубахи, Фахим пытается сделать глоток воздуха и терпит поражение: в горле сухо и нет никакой возможности шевельнуться. Его слишком сильно закутали. Тело тяжелое и онемевшее, словно принадлежащее кому-то другому: на секунду даже кажется, что так и есть, но затем Фахим наконец-то делает первый несмелый вдох. Прохладный воздух врывается в его легкие, бодря и заставляя руки покрыться мурашками. — Фахим… Глаза слиплись и засорились; проморгаться не выходит, и Фахим тщетно пытается вытащить руки из-под тяжелого пухового одеяла. Спустя пару мгновений ему помогают, и прохлада наконец-то добирается до его разгоряченного тела. Он трет глаза и вглядывается в полумрак покоев. — Слава богу… Ты очнулся. Фридрих сидит на коленях рядом с ним, освещенный светом огня из камина. Кривые тени пересекают его взволнованное лицо, делают старше на вид. — Сколько… Сколько я проспал? — хрипло спрашивает Фахим, ощущая, как ноют сухой язык и небо. — Почти весь день. Уже стемнело, — отвечает Фридрих, прерывисто вздыхая. Его руки, опущенные на колени, мелко подрагивают. — Стоит ли так изводить себя, Фахим? — Я… Мертвые выдергивают меня к себе в любой момент сна. Я пока что совсем не могу этого избежать. Этому нужно учиться. Фридрих не отвечает, не смотрит в глаза, лишь сжимает челюсти крепче, пытаясь сдержать дрожь. Он злится. — Нет, — понимает вдруг Фахим. — Милорд, даже не думайте… — Как я после этого могу разрешить тебе оставаться в замке? — Я не соглашусь, — тут же отвечает Фахим, уже не обращая внимания ни на слабость, ни на сухую глотку. — Я останусь до тех пор, пока не вышвырнете меня силой. — Забавно вышло. Ты все время твердил про грозящую мне опасность, а сам оказался в еще большей. Видит Бог, если бы я знал, чему ты себя подвергаешь, не позволил бы. Не позволил. Фридрих не понимает, почему злится: он дышит тяжело и бегает глазами от рук Фахима до его лица, не зная, что делать с собой. Что делать с ужасом, который захватил его разум. Даже перед лицом собственной смерти он не был так испуган. Мальчишку, бросившегося на него в ночь Серебряницы, было легко убить, но призраки умерли слишком давно, чтобы им хоть как-то можно было причинить вред в ответ. Они убивали медленнее и изощреннее. — Вы же знаете, что ваш запрет ничего не изменил бы. Ничего. — Я отправил бы тебя прочь. Фридрих сжимает руки в замок, крепко, намертво. Фахим смотрит на его красивые пальцы, искривленные холодной яростью, ищущей выход и не находящей его, и не знает, стоит ли ему, стоит ли прикоснуться к ним? Он лежит неподвижно, застигнутый врасплох чужой злостью и своим страхом навредить, все испортить. — Фридрих, — говорит он на выдохе. Король удивленно вскидывает голову, не ожидая услышать свое имя. — Я знаю, что делаю. — Прошлая ночь не выглядела так, будто ты знаешь, — уже спокойнее, но все еще холодно отвечает Фридрих. — Верно. Но мои воспоминания о том, чему меня учили в детстве, возвращаются, и больше я не буду блуждать во тьме. Они всегда были со мной, просто я предпочел забыть. Он все-таки касается напряженных рук Фридриха, накрывает их, сжимает крепко. Король опускает взгляд на их ладони. Молчит. Фахим чувствует боль, повисшую между ними, но знает, что для нее еще будет время. Как и для радости. — Милорд, — зовет он и, дождавшись, когда на него посмотрят, спрашивает то, что хотел спросить с самого своего пробуждения: — Может ли быть так, что в вас течет ведьминская кровь? — Что? — Говорят, ваша мать была ведьмой. — Нет, — растерянно отзывается Фридрих, будто вся его ярость вдруг испарилась. — Нет, то злые языки, Фахим, не верь им. Она не могла быть ведьмой. Она ничего не знала о мертвых в замке. Фахим кивает. Оглаживает пальцами чужие почти расслабившиеся ладони. — В любом случае, я хочу, чтобы вы знали, милорд… Вас не проклинали. Я понимаю, как это звучит, — спохватывается он, видя протест в глазах напротив. — Но это так. Понимаете, в чем дело… Сила, которая заставила бы целый королевский род видеть мертвых и одновременно вынуждала бы души задерживаться на земле, невозможна по своей сути. Я не могу представить ведьму или колдуна, имеющих такую сильную магию. Нет, похоже, все дело в случайности, в безумном совпадении. — Даже если бы во мне была ведьминская кровь, — возмущается Фридрих, но все равно мягко, почти ласково сжимает ладонь Фахима в своей, — мертвые на благосклонны ко мне и все еще желают моей смерти. — Потому что вы король. Разве мертвые доставляют проблемы леди Агнес? Вы спрашивали ее, как она видит их? Изувеченными до неузнаваемости или же словно живыми? — Нет… — пораженно выдыхает король. — Нет, я не спрашивал. Я не знаю, как она видит их. — А как вы сами видели их в детстве? Фридрих замирает, приоткрыв рот. Он смотрит на Фахима, и в его глазах удивление смешивается с ужасом. — О Господи. — Вильгельм говорил, что мертвые звереют, стоит вам надеть корону. Вы и сами замечали это, но не придавали значения. Правда же в том, что мертвые хотят прекратить свои страдания и не видят другого выхода, кроме как умерщвление очередного короля. Но облегчение, которое следует за этим, недолговечно, и страх и боль вновь и вновь возвращаются к ним. Каждый раз они ищут виноватых и не находят их. — Ты, что, защищаешь их? — непонимающе восклицает Фридрих. — После всего того, чего мой род от них натерпелся? Фахим качает головой. Приподнимается и на корню пресекает все возражения короля, принявшегося удерживать его прикованным к подушке. Фахим отводит его руки в сторону, подползает ближе, чтобы заключить его лицо в свои ладони. Чтобы тот смотрел, не смел отвести взгляда. — Они и есть ваш род, — говорит он, и Фридрих непонимающе хмурится в ответ, вновь делая свое юное лицо старше на несколько лет. — Вы король не только живых, но и мертвых. Когда мы поможем им избавиться от этой лжи, вы и сами станете свободным. Фридрих вздрагивает. Жилка на его шее беспрестанно бьется, грозясь прорваться и расплескать кровь. Фахим отвлекается на нее, не в силах с собой совладать. — Но я не перестану видеть мертвых, — тихо, почти шепотом заключает король, словно не было всех этих криков всего пару минут назад. — Если во мне и правда ведьминская кровь. — Да. Скорее всего. — И что же мы будем делать? Фахим улыбается. — Ничего не изменилось. Мы будем искать ведьму. Только на этот раз зададим ей совсем другие вопросы. А теперь, если вы не против… Я бы хотел выпить воды. Тем поздним вечером король ведет его на замковую кухню, чтобы накормить. Очаг там еще не остыл, но в помещении уже нет ни единого поваренка. Фахим устало плюхается на ближайшую скамью и одним глазом смотрит за тем, как Фридрих роется в мешках и ящиках. — На Юге вас бы сочли сумасшедшим, — усмехается шут. — На Юге правители, видно, совсем неженки, раз ничего не готовят в походах, — ворчит Фридрих в ответ, кидая на стол репу из мешка. — Не то чтобы мне сейчас дают что-то готовить… Но пока ты оруженосец, особого выбора нет. — Султаны Юга бывают разными. Некоторые, как и вы, проводят всю свою жизнь в сражениях. Фридрих лишь хмыкает в ответ и пускается в подробный рассказ всех историй, которых он слышал о южных правителях. Под мерный стук ножа по столу Фахим чуть не засыпает, примостив голову на краю, но вскоре окончательно просыпается, почуяв запах еды. И правда, он не может вспомнить, когда последний раз ел. — Больше такого не повторится, — бормочет Фахим, засовывая в себя первую ложку похлебки, и почти давится, когда видит, как Фридрих смущенно чешет нос. — Брось. Мне совсем не сложно. Видимо, Фахим совсем разучился принимать помощь. Он взвалил на себя ношу, которую не был способен вынести в одиночку. — Спасибо. Мне очень жаль, что я так вас перепугал. Фридрих качает головой. — Все хорошо. Просто прекрати нестись сломя голову. У нас еще достаточно времени, чтобы во всем разобраться. — Да. Конечно. Хоть бы это оказалось правдой. — И, кстати, Ваше Величество… Вам не говорили, какой вы красивый, когда не хмуритесь? И Фридрих, конечно, хмурится. Фахим смеется впервые за долгое время. Искренне. *** У господина Карама всегда была дурная привычка засыпать в библиотеке прямо на каком-нибудь древнем талмуде. Обычно Фахим тушил все свечи, чтобы не случилось пожара, и оставлял господина досыпать в свое удовольствие. Но на этот раз в библиотеке светло и не горит ни единой свечи. Из открытых ставен по комнате разливается солнечный свет, и духота в воздухе так и кричит о хозяйствующей в городе середине лета. Господин Карам сонно трет глаза, когда Фахим мягко трогает его за плечо, а затем слабо улыбается в свою темную бороду. — Я заснул. — Да, вы заснули, учитель, — улыбается Фахим в ответ, ставя на стол рядом с раскрытой книгой кувшин с прохладным щербетом. — Ты всегда приходишь вовремя, — зевает лекарь и наливает напиток в пустой кубок. — Нет. К сожалению, не всегда. Господин Карам смотрит в ответ так, будто все понимает. Он всегда все понимал. — Тебя что-то тревожит, мальчик? Фахим разглядывает свои ноги, обутые в смешные золотые башмачки. Ему скоро сорок, а он все еще их носит. — Мне кажется, я больше не знаю, кто я. — Понимаю, — кивает господин Карам. — Не так-то просто разобраться, когда за жизнь столько всего перепробовал, верно? — Но что-то же должно быть определяющим, разве нет? — Разве? Фахим не знает, что сказать. Теплые глаза господина смотрят пытливо и мудро, как всегда смотрели, и в них нет ни капли страшной меланхолии, отображавшейся в них в последние годы. — Если я захочу вернуться домой, вы отпустите меня? — спрашивает Фахим, пытаясь сглотнуть мерзкий комок поперек горла. Ему сорок, а он до сих пор ходит в рабах. — Такие, как ты, погибают, если возвращаются, Фахим. Тебе уготовано лишь двигаться вперед. Он смаргивает слезы. Комок ширится и ширится, разрастается до груди. Господин всегда говорит такие жестокие вещи, что от них хочется спрятаться и больше никогда не выходить на свет. — Знали бы вы, как порой мне не хватает вашего совета. Как мне не хватает вас. Почему вы ушли? Фахим стирает слезы рукавом, шмыгает носом, не в силах успокоиться. Господин улыбается тепло, но без всякой жалости. — Хочешь совета, мальчик? Вот тебе мой совет: приглядывайся к женщинам. Порой они хранят секреты, способные спасти целый мир. И не всем готовы их доверить. В его глазах и пустыня, и безбрежная саванна в сезон дождей, и мраморные колонны дворцов. Дядя всегда говорил маленькому Обандайе: сны — это то, чему шаман должен научиться верить в первую очередь. Они никогда не бывают зазря.