Немножко интернациональной магии

- Делать-то что теперь будем? – вернул всех в нужное русло Германия. Он бы сейчас тоже поразмышлял о причудливых хитросплетениях судьбы, тем более что был веский повод, да вот только перед глазами стояла самая важная и не терпящая отлагательств проблема, затмевающая собой всё остальное. – Ты можешь вернуть Гилберту ручное управление? Чтобы его перестало бросать голой жопой на мины по зову этой дряни? Я про зелье, - спешно добавил Людвиг, заметив вытянувшееся лицо Ванюши. - Ручное управление-то я вернуть могу, - утвердительно закивал Англия, почему-то совершенно паскудно лыбясь при этом. – Вот книжечку мне только Россия обратно презентует, и я приготовлю антидот. Только подождать придётся пару дней. - Почему? - Настояться должно, - развёл руками зельевар. Мурашки табуном скатились с затылка по немецкому позвоночнику. - Ну а прямо сейчас мне с ним что делать? – негласный глава Евросоюза уже давно похоронил все свои планы на время после саммита, но Гил ведь не даст им спокойно даже до конца его досидеть. Это понимали и Иван с Артуром. - Пусть Россия здесь с ним посидит, - предложил последний. Однако его коллеги тут же в один голос воспротивились такому «решению проблемы»: - Нет! - Почему я? - Ну, нет, так нет. Я с ним сидеть не собираюсь. Хотите – привяжите его к какой-нибудь колонне в вестибюле, будем совещаться под его гармоничные вопли! Туго было с вариантами. Все прекрасно понимали, что, стоит им вернуться назад, старший Байльшмидт будет вести себя тихо только в непосредственной близости от Ивана. Что всю эту срамоту нужно будет убрать с глаз долой, тоже понимали все. А ещё все понимали, что раз Иван накосячил, то ему и разгребать. - Я после саммита срочно улетаю обратно, поэтому привези, пожалуйста, книжку мне сам так скоро, как только сможешь, будь уж так любезен. - Только попробуй причинить моему брату вред. Пойдём, заберёшь его, и вернётесь сюда. Вот какими были два «наставления напоследок», которые получил Иван Брагинский, выходя в коридор. *** Жизнь за пределами их коморки продолжалась, и, когда троица, обременённая теперь новыми знаниями об этой самой жизни, вышла обратно к собратьям своим, их посетила мысль, что по уровню децибелов это больше похоже на трибуну футбольного поля, нежели на сборище тех, кто вознамерился решать серьёзные проблемы. Иван прикрыл глаза рукой. На данный момент это, наверное, самый большой его ляп в организации массовых мероприятий. Людвиг, в чьих традициях не значилась привычка жить с душою нараспашку и демонстрировать свои чувства и переживания, сгорал от стыда, видя, что брат успел собрать вокруг себя настоящий аншлаг и невольно стал одной из причин, по которым их взбудораженные коллеги едва ли сейчас вернут себе рабочий настрой. Лишь только завидев их на пороге, альбинос, будто в дешёвой мелодраме, бросился сквозь толпу к своему возлюбленному. Что до Артура… Ему было насрать, проще говоря. Эта страна никогда и нигде не упустит свою возможность договориться с кем надо, будь то международный саммит или толчок вокзала. Поэтому уже спустя мгновение после того, как на их головы свалился оглушительный шквал голосов, британец ушёл в себя и мысленно препарировал произошедшее на составляющие. Не всё сразу хотело складываться мозаикой и становиться на свои места. Русский был непосредственным, как ребёнок. Но это отнюдь не упрощало поиск недостающих деталей. Брагинский и впрямь был непредсказуем, как полёт мухи. Глупым его тоже нельзя было назвать. В противовес совершено идиотским идеям и поступкам у него было, что поставить. Россия являл собой просто-таки страну контрастов, где бок о бок существовали раздолбанные дороги и космические корабли. Ещё великое множество вопросов роилось у Артура в голове, главных и неподдельно существенных из которых, было, впрочем, всего два… нет, три. Но спрашивать напрямую тех, у кого были ответы, Кёркленд не спешил. Ему приходилось по душе терпеливое выжидание, после которого он мог бы подкараулить жертву и поймать её с поличным. Как сегодня, например. *** Звук распахивающейся двери спугнул двоих неистово целующихся и обнимающихся «влюблённых», они были так увлечены друг другом, что не услышали приближающиеся по коридору шаги. Людвига посетило дежавю. Немец было хотел возмутиться, что Россия так мерзко пользуется состоянием его брата, но тот зыбкий момент, когда Гил не орал, не нервничал, не бросался из стороны в сторону, как раненый зверь, не хотелось рушить. Ещё мгновение, одно или два, или несколько – и придётся пережить сцену расставания. И снова дежавю. - Гилберт, нам пора. Нужно ехать, пошли, собирайся… Байльшмидт-старший с напрочь отключёнными неискренностью и чувством смущения продолжал сидеть на коленях у Брагинского и вернул на место его руки, когда тот в стеснении убрал их с поясницы бывшего сожителя. - Людвиг, - тоном, каким обычно просят прощения, отозвался бывший Пруссия, - я не хочу. Можно мне остаться здесь, с ним? Гилберт и впрямь приносил извинения. Извинения за то, что когда-то обещался обеспечить его вечной поддержкой, а ныне опять уходит. По собственной воле. Но его фантазии были далеки от реальности и тех планов, которые были у его брата и у его «любимого». - Встань, пожалуйста, - попросил Россия, и альбинос молниеносно подчинился. Германия продолжил безмолвно наблюдать. - Гил, - Иван помедлил, лихорадочно соображая, как же всё-таки начать издалека, - я не могу сейчас отвезти тебя к себе. - Почему? – жалобно проговорил пруссак, заглядывая ему в глаза. Если пару минут назад он был на седьмом небе, то сейчас его безжалостно соскребали вниз, как кошку с висящего на стене ковра. Но он ещё поборется за право быть счастливым, в конце концов, это единственное, за что ему осталось бороться в этой жизни. - Просто поверь мне, сейчас так надо, я сам к тебе приеду. - Правда? – без тени подозрения или недоверия, подавшись вперёд и чуть ли не впервые за много лет смотря русскому прямо в глаза, спросил Байльшмидт. - Обещаю, приеду, - нежно погладив его тыльной стороной ладони по щеке, тихо проговорил Ваня. И почувствовал, как вперемешку с чувством вины по венам разливается торжествующее злорадство.