Немножко интернациональной магии

Книжка, которая покоилась теперь на коленях француза, была очень красивой, вопреки непонятному материалу обложки. Особенно хороша она была внутри. Изумительные иллюстрации, замысловатые буквицы. Она больше походила на энциклопедию, так считал Артур Кёркленд. И потому в ней не было сухости изложения, как в унылых учебниках, в которых авторы стремятся излагать всё последовательно, выкладывая факты, словно забивая гвозди. Может, не виноват был Брагинский, не его это была оплошность. И то, что зелье вовсе не создаёт любви и не вызывает привязанности, а лишь может обострить уже существующие чувства романтического характера, стоило писать где-нибудь под фразой «Внимательно, обязательно к прочтению», а не упоминать вскользь, мимоходом. Так или иначе, Англия был бесконечно горд изобретательностью детей своей земли. Любой продавец-консультант позеленел бы от зависти, завидев его сейчас – с таким вдохновением толкал британец речь об исключительности своего пойла. - Зелье уникальное в своём роде и очень ценно за свои свойства. Под его напором любой сдержанный и успешно пытающийся контролировать свою любовь человек сдаст свои позиции. На срок, пускай и короткий, но всё же достаточный, ему станет так невыносимо, настолько в тягость, что плевать он будет хотеть на любые условности. Проще говоря, полная потеря самоконтроля. Франция всё это время заворожённо слушал каждое слово и не мог про себя не отметить, что у автора рецепта у самого была явная проблема с выражением любви, либо же он просто жил счастливым обладателем нездоровой фантазии. - И чем сильнее бедолага был влюблён, тем сильнее по нему ударит этот «приворот», - внезапно аура вокруг Артура начала приобретать тёмные оттенки. – Я даже вообразить боюсь, как больно может быть в такие мгновения. А на какие безумные поступки может толкнуть любовь! Бонфуа невольно поёжился. - Даже в любовных делах ты сведёшь всё к своей неуёмной кровожадности, mon ami. А ещё Россия – Империя Зла. - Да брось, я просто божий одуванчик по сравнению с этим комунякой, - Артур провалился, изображая добродушную улыбку. – Это ведь он попросил меня пока не отдавать зелье, способное нейтрализовать действие первого, хотя прекрасно понимает, что Байльшмидта там на части разрывает без «любимого Ванечки». Я ведь тебе уже об этом рассказал, забыл? - Ну а ты, я посмотрю, и рад стараться. - Я трезво оценил русского и немца в качестве должников и выбрал первого! – с совершенно довольным видом сообщил Англия. Франция покачал головой. Как цинично! - Да будет тебе, Франц, не разыгрывай тут из себя непорочную деву. Не вчера на свет появился. Да и плюс сам же когда-то на женитьбе по расчёту настаивал. Воспоминания вызвали лёгкую улыбку. - Ах, mon sher, то было совсем другое, - вздохнул француз. – Я так понимаю, Иван не знает, что Гилберт в него влюблён? - А вот знать бы наверняка! Не разобрался я. Одно дело факты анализировать, и другое… Звонок мобильного телефона слегка напугал увлечённых беседой Англию и Францию, ни один из которых не ожидал получить входящий вызов в два с мелочью ночи в воскресенье. Из сумки надрывался навороченный смартфон британца. Имя на экране, которым был подписан настойчиво требующий внимания, легко дало понять, что развитие событий набирало обороты. Оставалось узнать, хорошо это или плохо. - Алло, Людвиг, доброй ночи, - без привычного ехидства спокойно поприветствовал младшего Байльшмидта Артур. – Что-то случилось? *** Элизабет Хедервари была яойщицей ещё до того, как это стало так называться. Поэтому и развернувшуюся дома ситуацию она воспринимала с несколько иной позиции. Несмотря на свою нездоровую привязанность к сковороде и патологическую любовь показывать себя сильной женщиной везде, где это было нужным и не очень, Венгрия не испытывала ненависти к бывшему Пруссии. И втайне желала тому обрести счастье, тихо радуясь, что уж после ликвидации-то этот урод не сможет добиваться его грубой силой. Но других способов её друг детства, похоже, не знал. К тому же, боевая девушка, однажды кардинально сменившая образ и стиль жизни, подозревала, что Байльшмидт просто исключительно сильно запутался в ценностях. И даже если знает, чего он хочет, то старательно отодвигает это на задний план. Поэтому момента упускать было нельзя. Нет, ей было неведомо истинное назначение зелья, красиво называемого «Напитком любви» и почти не обсуждаемого во время визита в их дом Артура Кёркленда. Гадать о мотивах России ей представлялось бесполезным, особенно в свете того, что жертва была случайной. Зато ей было известно другое. То, что в их доме обычно не принято было обсуждать. И то, суть чего несколькими часами ранее Германия очень ёмко, буквально в нескольких предложениях, изложил Британии. Рассказывая о своих очень редких визитах в гости в дом Союза и о том, какие контрастные отличия в отношениях его брата и Брагинского однажды свалились на его голову, Людвиг делился только сухими фактами. Но они обрывались ровно на том моменте, когда красивый вместительный автомобиль приехал подвезти Байльшмидта старшего и его пожитки к аэропорту. Прощальным подарком был маленький невзрачный билет в один конец. По приезде бывшего Пруссии в Берлин, никто, конечно, не накинулся на него с расспросами. Ну а позже все поползновения дознаться и вытащить хотя бы маленький кусочек информации, от кого бы они ни исходили, терпели поражение. Гилберт громко заявлял, что Иван достоин разве что только ненависти и вообще для него больше не существует. И раз уж он теперь абсолютно свободен, то предпочтёт не выбирать эту тему для обсуждений. Почему всё закончилось этим, известно было только двоим во всём свете. И даже если у них там больше нечего воскрешать, попытка, наверное, стоит того, чтобы быть совершённой. Отмыкая замок и вручая изумлённому до крайности Гилберту деньги, ключи от машины и другой билет в один конец, Венгрия с нетерпением смотрела на нерешительного пруссака, которого душило недоверие. Но уже буквально через несколько секунд он сорвался с места, из последних сил стараясь сильно громко не топать ногами. Девушка улыбнулась, её вера в то, что она поступает правильно, была непоколебима. А надежда на лучшее, на то, что её «посылку» на том конце маршрута примут правильно, не давала бояться обязательного нагоняя. Любви хотелось всем. И даже этому белобрысому идиоту, который не уставал заявлять во всеуслышание, как чудесно ему в своём одиночестве, и советовать всем подряд никогда не обременять себя другими людьми. «Большая и светлая», по его мнению, была плодом больной фантазии людей от искусства, распиаренная до такой степени, что в её существование и впрямь поверили. Элизабет не бралась спорить, ведь они не были чужими друг другу. И если большинство их знакомых, поверхностно интересующихся существованием Гилберта Байльшмидта, могли поддаться влиянию его задорных рассказов о том, как весело живётся свободной от полномочий и обязательств экс-стране, то Хедервари знала его для этого слишком долго и видела слишком часто. Что бы и кто бы ни говорил, а волшебство одиночества, увы, проявлялось лишь в непродолжительные моменты вдохновения, когда человек, полностью поглощённый своим делом, уходил в отрыв от реального мира. Но никому не в радость, когда по возвращению в оный выяснялось, что там их некому было ждать. Воплощения стран не могли влюбляться в простых людей, вернее, не позволяли себе этого по вполне простым и очевидным причинам. А найти того самого среди весьма ограниченного числа себе подобных было нелёгкой задачей. Сердцу ведь, такому обыкновенному, человеческому, не прикажешь. Наткнуться же на взаимные чувства – нечто сродни фантастике. И если у Гилберта был такой шанс, то Хедервари была готова раскалить свою сковородку добела и, держа её толстой-толстой прихваткой, гнать его до победного.