Немножко интернациональной магии

Когда-то много лет назад Британия познакомился со знаменитым высказыванием Лао-Цзы. По его словам, «Если кто-либо хочет овладеть миром и манипулирует им, того постигнет неудача. Ибо мир — это священный сосуд, которым нельзя манипулировать. Если же кто хочет манипулировать им, уничтожит его. Если кто хочет присвоить его, потеряет его». Познакомился и сразу невзлюбил всю философию У-вэй. Но иногда, прямо как сейчас, был вынужден признавать, жизнь без расчёта здесь и сейчас порой была наилучшим вариантом. Когда долго насилуешь собственный мозг, пытаясь отыскать правильное решение, рано или поздно начинает страстно хотеться пустить всё на самотёк. Или поддаться импульсу. Множество желаний боролись в нём за право стать целью. И победу одержало то, которое подразумевало, что Кёркленд просто распутает все интриги, чтобы дать закономерное продолжение этой истории, а не затягивать на её шее узел. Сильнее оправданной настороженности к дуэту Байльшмидта и Брагинского в нём была разве что жажда узнать, как всё сложится далее. Непонятный азарт, который он испытывал, кажется, уже полностью заразил и Францию. Им обоим не терпелось понять, куда так внезапно сорвался с места пруссак, если ещё буквально минуты назад никто не мог выдвинуть предположения о местонахождении Ивана или способа, как его отыскать, не прибегая к крайним мерам. Гилберту некогда было думать о таких пустяках. Лишь только ему дали добро, внезапно его посетило озарение – словно погасшая лампочка засияла вновь. Он найдёт Брагинского, во что бы то ни стало. *** Обладая прекрасным знанием отборнейшего русского языка, аргументами и логикой, звавшийся некогда Пруссией без особых усилий отжал у какого-то торчка в подворотне допотопное средство связи. Так он выяснил, что недоступными телефоны России были не только для него или других стран. Что ж, он и не искал лёгких путей. Он вообще упрямый парень и ещё буквально недавно был горазд брать штурмом неприступный каменный забор с железными воротами, если бы не мимо проходящая бабулька. Именно после её слов о том, что, дескать, Ванечка и впрямь ещё вчера укатил в неизвестном направлении в компании чемодана, заставили альбиноса окончательно расклеиться и позволить себя увести. «В отпуск он поехал, сказал, чай тоже отдыхать надобно!» - старушка, похоже, знала, что за жилец приходился им соседом. А ещё была боевая вся из себя, несмотря на солидный возраст, нескромную комплекцию и клюку, которой она, завидев пёструю компанию, трущуюся возле дома, грозилась поставить шишку тому, до кого дотянется. В отпуск, стало быть? Разум пруссака был на удивление чист, из всех имеющих основание быть версий, словно росток, упрямо пробивающийся сквозь асфальтовую кладку, ему виделась единственно правильной только одна. Сторонний наблюдатель назвал бы это «сердце подсказывает». Когда-то в советские времена у них выдался один такой, нестандартный и незапланированный, отпуск в одну неделю. Под «ними» подразумевались только Иван, внезапно сильно загрустивший до степени усталости от всего мира, и Гил, который просто не мог быть настолько добр, чтобы оставить Россию в покое. Впоследствии оба не раз вспоминали эти семь дней как нечто из разряда лучших моментов всей жизни. Их мозг не был компьютером, а память – записывающим, что прикажете, устройством, вполне себе человеческая, сохраняющая в себе только некоторые чем-то особенные события по непонятно какому принципу. Наверное, за яркое солнце, бесконечное чистое небо и босые ступни на раскалённой дороге запомнился первый день. За его лучистые глаза, старый деревянный дом под сводами вековых деревьев, где на километры вокруг не было ни души, зацепился в памяти второй день. За поцелуи, которых никогда не бывало достаточно, за невероятную красоту природы - третий. Четвёртый – за ворох маленьких глупых тайн и секретов, рассказанных поздним бессонным вечером. За такие банальные, но такие волшебные запах костра и звуки гитары – пятый. За возможность без оглядки быть самими собой – шестой. За безуспешные попытки прятать счастливые взгляды по возвращению домой навсегда останется незабвенным седьмой день. Любому чужому человеку покажется, что ничего особенного и не было в том маленьком отдыхе в маленьком домике на холме, где поблизости даже искупаться негде было. Но у них была неделя. Целая неделя, когда они делили вселенную на двоих и ни у кого не спрашивали, ни перед кем не оправдывались, никого не ждали, ни от кого не прятались. Время пролетало быстро, в кресле самолёта он опять менял часовые пояса, то и дело погружаясь в старые воспоминания. Движимый зельем, пруссак не признавал вероятность плохого исхода. Впереди была недолгая поездка на электричке и нелёгкий путь пешком, но это не останавливало, как и не смущало то, что, возможно, Гил совершенно напрасно прётся в такую глушь и не встретит там никого. На его счастливые глазищи озирались попутчики, трясущиеся в холодном вагоне, отчаянно не понимающие, чему в этом забытом богом месте радуется бледный как смерть паренёк, куда он уносится в своих мыслях. Душа Гилберта пела, хотя шагать по снегу было непросто. Заветная цель маячила впереди, а в окнах горел свет, все сомнения улетучились разом. Он долго шёл, гораздо дольше, чем несколько часов, потраченные на сегодняшнюю поездку. Этот путь мерился годами, и когда-нибудь он должен был быть закончен. Со щенячьим восторгом он предвкушал, как постучится в двери. Сердце колотилось, словно ему не хватало воздуха. Срок действия «Напитка любви» завершался. Счёт шёл на секунды. К закату клонился Валентинов день.