Немножко интернациональной магии

- Скажи хоть, - обратился пруссак к разливающему кипяток по кружкам Ивану, - ты ведь не просто смеха ради подлил мне ту отраву? Ваня одновременно боялся и хотел скорее услышать этот вопрос. Потому что для них сейчас, наверное, ответ на него прояснит многое. Нет, он не знал, как расскажет обо всём, но твёрдо был намерен сказать правду, хотя бы часть её. Упрямое нежелание выдумывать и выкручиваться, возможно, погубит дело. Однако думать об этом не хотелось. Хотелось просто пережить как можно быстрее. И будь что будет. - Гилберт, оно предназначалось не тебе, - мягко начал Россия и сию же секунду увидел теряющего самообладание Байльшмидта, на лице которого появилось растерянное выражение человека, неожиданно резко упускающего контроль над тем, что происходит вокруг и непосредственно с ним. Не гадая, чем это обернётся, Ваня продолжил. - Я подлил зелье в первую попавшуюся бутылку с водой перед собранием и ничего не подстраивал, до сих пор поражаюсь, что именно ты занял место напротив неё. Экс-Пруссия с трудом верил своим ушам. Случайно?! Это произошло случайно? Смешно просто. И невозможно. Байльшмидт сделал ещё пару шагов назад, хаотично осматривая просторную комнату, Брагинский тоже отошёл от маленькой имитации кухни и приблизился к окну. На улице было уже темно. - Просто хотелось внимания, пусть и поддельного. Не важно, от кого. Я бы не стал делать ничего плохого, а потом бы магия рассеялась и всё вернулось на свои места. Знаю, наверное, это смешно, можешь похохотать, если хочешь, мне всё равно. Я часто сознательно поддаюсь собственным глупым желаниям, ты, наверное, заметил, - пруссак фыркнул. - Но пока они безобидны, разве это преступление? Это не должен был быть ты! Я не хотел… «…сделать и тебе, и себе больно». Иван в надежде на понимание посмотрел в глаза Гилберта, но наткнулся на взгляд, полный ненависти. - Так это всё-таки правда. – Гил шумно выдохнул, рухнул в кресло, схватил с тумбочки полулитровую бутылку воды с той же этикеткой, что и на саммите, и, надеясь, что хотя бы на этот раз здесь нет подвоха, отвинтил крышку. – А я ещё думал, что эти идиоты специально всё придумали, чтобы удержать меня от поездки сюда. В итоге идиот здесь я, оказывается. Он повернул голову и выразительно посмотрел в сторону, как статуя, молчаливого Ивана. В его взгляде читалось явное «Объясниться не хочешь?», но тот лишь легонько теребил край шарфа и вообще глядел в окно, так что в следующее же мгновение схлопотал полупустой пластиковой бутылкой по голове. - Блять! – только и вырвалось у не успевшего увернуться незадачливого шутника. Возмутиться в ответ и в мыслях не возникло, тем более что бывший Пруссия выглядел так, как будто уже искал что-то потяжелее. Сердце бешено колотилось, отчаяние напрочь убивало способность мыслить. Нужно было что-то сделать, сказать, оправдаться, но мысли разбегались в разные стороны, как тараканы, внешне спокойный Россия не знал, куда себя девать. Хоть бери и компактненько складывайся под табуретку. И не в спасении собственной шкуры дело, просто чертовски сильное чувство стыда накрыло с головою, как это обычно и происходит, если само провидение вмешивается в твои непродуманные попытки развлечься за чей-то счёт. Если бы только знать заранее, кто схватит ту чёртову бутылку! Что до Байльшмидта, его воинственный вид сложно было истолковать двояко. Достал бы Ивана сейчас хоть из-под земли, хоть из-под табуретки, достал и отпинал от души. Да и правильно бы сделал. - Не услышал раскаяния в твоём возгласе! – рявкнул пруссак, медленно поднимаясь на ноги и хватая фарфоровую статуэтку. - Ты же не собираешься… - в ужасе округлил глаза Россия, когда под его ногами с грохотом разлетелось на куски некогда произведение искусства. Больше разбивать Байльшмидт ничего не собирался. Он стоял как вкопанный на месте неподвижно и тяжело дышал, парализованный чувством обиды и несправедливости. - Злишься из-за того, что приворотное зелье не предназначалось тебе? - изображая удивление, спросил Ваня своим высоковатым смешным голосом. Бывший Пруссия хорошо знал, что им он говорит, когда неискренен и пытается уйти от темы. Зря он подумал, что у них получится сегодня разговор. - Конченый идиот, - бросил Байльшмидт напоследок и уверенно зашагал в сторону выхода. Когда он протянул руку к своему шарфу, её перехватили. Иван молчал, только смотрел на альбиноса, мысленно прося остаться, не понимая зачем, и продолжая крепко держать. Гил тоже не понимал, почему его удерживают, хотя иррациональное чувство удовлетворения неконтролируемо разливалось по телу от самого факта того, что его не желают отпускать. «Великий» так давно и так прочно уверовал в то, что никому не нужен, что любая попытка доказать обратное вызывала в нём реакцию ребёнка на новый набор Лего. Больнее всего было принять в своё время за истину, что он перестал быть необходимым Брагинскому. И именно поэтому он очень остро реагировал на любые проявления внимания с его стороны. Правда, не всегда адекватно. Официально когда-то они разбежались без ссор и по-хорошему. На деле же затаённая обида до сих пор не позволяла обоим вынести даже непродолжительную и несодержательную светскую беседу друг с другом. За всё время существования им доводилось разругиваться в пух и прах, мириться и разругиваться вновь. Но только на этот раз всё зашло дальше обычного. И когда время на пару с обстоятельствами вновь разбросало их по миру, сходиться было гораздо сложнее. Каждому было жаль себя, каждому казалось, что это он - самый обиженный, оба ждали извинений, и обоим казалось, что всё очень сложно. Мягкотелый Ванечка слишком редко делал первый шаг и ждал приглашения, что раздражало. Байльшмидт принял любовное зелье за глупую и замороченную, но долгожданную попытку вернуть всё на свои места. За надёжный способ привлечь его, Гилберта, внимание и сделать так, чтобы уйти от серьёзного разговора было невозможно. А оказалось, всё гораздо проще. И Гил ощущал себя самым великим из идиотов. Как он мог так заблуждаться? Почему он решил, что Брагинский вздумал что-либо возвращать? С чего он взял, что чья-то вселенная вращается вокруг его персоны? - Останься. - Нахрена? - Темно очень, заблудишься, потеряешься. Электрички всё равно ждать до утра придётся. - Переживу как-нибудь, - пруссак выдернул руку из чужой крепкой хватки, но путь к выходу ему преградили. - Выпусти меня сию же минуту и оставь в покое. - Почему? - спросил Россия. - Почему ты так злишься на меня? Разве не должно быть всё наоборот? Ведь это ты тогда оставил меня. - После того, как твой босс заявил, что мне в этом доме делать больше нечего, а ты и не подумал возразить? Ты даже ни разу не попросил меня остаться, хотя всем плевать было с высокой колокольни, на чьей территории я ошиваюсь, - только успев чуть успокоиться, Байльшмидт распалялся вновь. - Ты не спросил, хочу ли я остаться, и не сказал, что хочешь этого сам. Желаешь знать, почему я злюсь? Предлагаешь перекинуться пачками обвинений? У тебя ведь тоже есть что мне сказать? У Вани было что сказать, но внезапно свалившиеся на его голову обвинения притормаживали реакцию. Вообще-то Россия привык к обвинениям, над многими даже глумился, но эти поднимали внутри него волну неподдельного протеста и негодования. Делать его виноватым за то, что его же и предали? - Неужели ты думал, что, если после всего, что было, ты так легко соберёшь свои монатки, я стану удерживать? - голос его слегка подрагивал. - Смеёшься? - Ты уже повесил в этой дыре зеркало? - резко бросив свою куртку обратно на скамью, поинтересовался альбинос. - Хочу проверить выражение своего лица. Неужели и впрямь по нему похоже, что мне весело? Иван ничего не ответил на этот выпад, и комната вновь погрузилась в тишину. - Где мне ложиться? - спросил Гилберт. - Лезь туда, - оживился Брагинский, радуясь внезапной «передышке», и махнул рукой в дальний угол, - а я на диване лягу, только погоди, сейчас. Из старенького комода Россия выудил внушительных размеров чистую и даже выглаженную рубаху. Протягивая её Гилу, он натянуто улыбался и просил не отказываться. - Знаешь, лучше на диване я буду, не хочу причинять неудобства. - Да какие там неудобства! – наигранно весело отозвался на ходу хозяин дома. Пруссия оглядывал комнату и с тоской отмечал, как мало теперь она напоминала то место, которое ему довелось когда-то запомнить. Поразительно, но здесь изменилось практически всё вплоть до мельчайших элементов декора, вплоть до занавесок. Куда-то делись стаканы в подстаканниках, чьё место заняли обычные кружки с незамысловатым узором. Похоже, где-то даже теперь стоял генератор электричества. - Давай ты всё-таки сюда, тут очень тепло, - отрекомендовал старую печку Ваня, стаскивая для себя одну подушку и одеялко. Когда на диване уже было свито на скорую руку гнёздышко, Россия поднял взгляд на переминавшегося с ноги на ногу пруссака, уже избавившегося от свитера. Тот явно раздумывал в стеснении, стаскивать ли с себя всё остальное и переодеваться ли в предоставленную рубашку, поглядывая то и дело на маячившего поблизости Ивана. - Да ладно, чего я у тебя не видел, - успокоил его Брагинский. – Ходи, как угодно, все свои.