Немножко интернациональной магии

Ночь обещала быть длинной и бессонной, полной попыток прислушаться к чужому дыханию и дурацких размышлений. Проще говоря, очень тяжёлой. Можно было даже не пробовать отвлечься на что-нибудь другое: сознание беспощадно таранили мысли о прошедшем вечере. Недосказанность, незавершённость, словно клопы в кровати, кусали и не позволяли забыться. Когда стало слишком поздно, никто не знает. Ни Гилберт, ни Иван не ответили бы себе на вопрос, в какой момент им впервые довелось устыдиться собственных мыслей о своём лучшем враге. В советское ли время или намного раньше. Заниматься самокопанием они, конечно, оба любили, но сложно понять собственные чувства, одновременно убегая от них. В отличие от людей, на которых, так или иначе, давило осознание краткости их жизни, воплощениям стран было проще оттянуть встречу лицом к лицу с правдой, сказать «Я подумаю над этим завтра» и зарыться от всего, что душу теребит, в горе повседневной рутины. Искусно лгать, изворачиваться, выставлять факты в нужном свете было для их боссов и прочей политиканской шушеры профессией, для них же за столько лет стало неотъемлемой частью характера, личности. Чего стоило убедить себя, что всё в порядке, давно в прошлом и ни капли не беспокоит, особенно, если так хотелось самим поверить в эту ложь. Самовнушения не всегда хватало надолго, и словно из темницы на свет пробивались предательское чувство тоски по тому, как могло бы быть, если бы они оказались смелее. Опыт прошлого не учил ничему, и, проживая сотни лет, они оставались молодыми дурнями. Почему? Потому что могли. Чужие слова, попадая в уши, меняли свой смысл. Россия не догадывался, что по поводу всех их непростых взаимоотношений думал Гилберт. Не доверял ему и не слышал его. Устав обжигаться, Ваня боялся когда-нибудь открыть для себя, что было в их общем прошлом правдой, настоящим, а что – нет. Понятия не имел, почему этот взбалмошный альбинос так резко менял типаж брутального мачо на истеричную бабу, на что тот рассчитывал, когда ввалился к нему домой впервые за – боже! – уже почти 30 лет. Не знал, что он сам чувствует по этому поводу, а главное – и знать не хотел. Естественно, какому дураку придёт в голову расчёсывать рану, которая, гноясь и нарывая, еле заживала. С одной стороны, вроде как без этого и обойтись нельзя, но с другой – обнажать душу было до одури страшно. А бывшему Пруссии тоже не раз приходилось закапывать поглубже «ненужные мысли», вот только, в отличие от привыкшего замерзать Ивана, внутри него полыхал огонь и бушевала буря. Оттого порой, внезапно срываясь с места, ничего не планируя и ничего не объясняя, он в отчаянии гнался за призрачной надеждой, что всё получится как в сказке, где за одну только отвагу герою полагался законный хэппи-энд. И получал себе ушат ледяной воды на голову. Обычно. Ему отношения с некогда врагом напоминали призрака – вроде бы мёртвые, но что-то тянет к земле неупокоенную душу. И уж истерзанная эта душа в клочья, непонятно как держится и почему ещё существует, что упорно заставляет надежду зажигаться в ней раз за разом с неугасающей силой. Гилберт ворочался, то и дело проваливаясь от усталости в лёгкую полудрёму, когда снятся отрывочные и непонятные короткие сны. В перерывах между ними он прекрасно слышал в этой тишине, как не спит и Брагинский. Уже слегка поостывший, пруссак осознавал, что совершенно напрасно вспылил, ежели хотел не отвернуть его от себя, а помириться. Но анализируя прошедший вечер и их разговор, получалось лишь удивляться той стене непонимания, с которой пришлось столкнуться. Это был первый блин, которому полагалось быть комом. Но сколько ещё его попыток потерпят неудачу? Может быть, они просто никому не нужны? Оставаться в этом доме не хотелось. Парадоксально, но обратно уезжать хотелось ещё меньше. В голову почему-то пришло дурацкое сравнение с молодой провинциалкой, приехавшей покорять большой город и потерпевшей сокрушительное фиаско. Ему казалось, что он сделал и сказал достаточно, чтобы до Брагинского допёрло наконец, что у них ещё есть шанс. Его нужно только не упустить. Проклятая гордость не позволяла продвинуться дальше. *** Россия поднялся первым, бросив надежду выспаться. Он был рад, что объяснился за зелье и что к этому возвращаться больше нет надобности, вот только на душе почему-то не стало легче, скорее, наоборот. Но у раннего утра есть свои волшебные свойства, и одним из них было делать все на свете вещи чуть менее важными и значительными в восприятии человека. Вылив в раковину две кружки остывшего вчерашнего чая, Россия сполоснул их в воде, а затем вновь поставил чайник. - Завари и мне, пожалуйста, - приглушённо раздалось со стороны печки. - Кофе, если есть. - Кофе нет. Зелёного чая тоже. - Чёрный давай. К тому моменту как Гил сполз с тёпленького места и опустил свою пятую точку на табуретку, стол… нет, вовсе не ломился от яств. Но Брагинским заботливо была приготовлена манка с мёдом и орешками, и этого казалось достаточно. Ваня поставил рядом с тарелками две кружки, над которыми потихоньку поднимался пар, и молча присоединился к завтраку. При тусклом свете слабенькой лампы, помимо которой больше ничего не освещало сейчас дом, утро казалось ещё более странным, неестественным, словно бы из какой-то психоделической сказки. - Тебе не холодно? - лишь только приступив к еде, внезапно прервался Ваня и был уже намерен подскочить с места. - Давай я принесу тебе плед? - Мне не холодно! - грубо осадил его Байльшмидт. «Тоже мне, какая заботливая нянька!» - пронеслось у него в голове. Пруссак даже удивился краткой вспышке раздражения, которую вызвало такое простое и беззлобное стремление России сделать ему что-то хорошее. Непонятный протест вызывало почему-то чуть ли не всё подряд. В мыслях пульсировало: «А раньше, а вот раньше, раньше…» Раньше у них за завтраком собиралась целая шумная компания, раньше у плиты суетились девчонки, бойкая украинка стучала поварёшкой по лбу, контролируя их, словно детсадовцев, чтобы хорошенько ели, не оставляя полными тарелки. Раньше были слышны шутки, подначки, увлечённые споры. «Когда я ем, я глух и нем» было вообще не про них. Новостей каждое утро возникало куча, планов - море, поводов не быть унылой размазнёй, несмотря на то, что далеко не всё так гладко, - горы. Продолжать можно и дальше, вот только к чему говорить об очевидном? Гилберту не впервой доводилось ностальгировать по советским временам, но сейчас это чувство приобрело особую негативную окраску. В свете многих последних событий можно было самонадеянно заявить и не ошибиться, что так, как раньше, не будет больше никогда и что многое, увы, утеряно безвозвратно. Холодно было. А ещё темно и тоскливо. Пруссак исподтишка поглядывал на Брагинского, по большей части на ладони, не желая оказаться пойманным за «любованием», и чувствовал, что как будто смотрит на незнакомца. На волнующего незнакомца. Ведь вроде бы много воды утекло с тех пор, как они впервые повстречали друг друга, и чего только за это время не происходило. А поди попробуй сейчас завязать хоть о чём-нибудь нормальный живой разговор. Не так-то просто. Проще параноику, живущему вопросом «А что подумают люди?», насрать на проспекте. Никто из них не торопился проявлять чудеса изобретательности, дабы заполнить хоть чем-нибудь эту звенящую тишину. Забавно, каким отягощающим может быть присутствие рядом человека, с которым некогда не смущала любая степень близости. Если бы они могли явиться из будущего в настоящее, то точно бы не растерялись и дали себе хорошего подзатыльника. Но время шло своим ходом, существовало лишь вечное «сейчас». Когда Байльшмидт поднялся из-за стола, не поблагодарив за угощение, Ваня ни на секунду не заострил на этом своё внимание. Наступила его очередь поглядывать втихую на пруссака, спешно натягивающего штаны и меняющего импровизированную ночнушку на свитер. Уже начинало светать, и похоже, гость торопился. Банальные причины, вроде долгого ожидания первой электрички, растворились во времени. И в ответ на краткую констатацию факта «Всё, я ухожу», которая прозвучала приговором, Россия достойно партизанил. Внутри черепной коробки скреблись кошками различные бредовые идеи, но всё, что оставалось, это с ужасом наблюдать за тем, как время на принятие решения всё утекает и утекает с бешеной скоростью. - Мы ведь можем сделать вид, что этого всего не было: ни зелья, ни нашей встречи, да? - наконец, решился Ваня. Гилберт выдержал паузу, то ли обдумывая ответ, то ли не желая заматывать шарф и разговаривать одновременно, а потом ответил: - Знаешь, не делай из этого трагедию. Вообще, советую избавиться от такой привычки. Многие вещи куда проще, чем ты себе вообразил. - Что ты имеешь в виду? - не понял Россия. Байльшмидт, очевидно не желая более ни минуты задерживаться наедине с ним, шумно выдохнул и, собрав последние силы в кулак, бросил на прощание: - Ничего. Он вылетел за дверь как раз вовремя, чтобы столкнуться с Альфредом Джонсом, который явно только что преодолел долгий путь пешком. За спиной альбиноса с грохотом захлопнулась дверь, а сам он застыл в удивлении. - Чего вылупился? – весело и бодро поприветствовал Гилберта американец. – Думал, ты один об этом месте знаешь? Ну и мерзкая же рожа, отвратительно. Не он один? Что ж… - Вот и славненько, - недовольно отозвался Байльшмидт и, пихнув пиндоса плечом, гордо прошествовал мимо. Америка лишь на мгновение обернулся, чтобы увидеть, как здоровенными шагами бывший Пруссия меряет расстояние до ближайшей станции, и, нацепив на физиономию свою фирменную улыбочку, без стука распахнул дверь в лачугу Ивана.