Немножко интернациональной магии

- Россия, доброе… что там у тебя… - Утро, - подсказал англичанину Ваня. - Утро, отлично! - у Брагинского не было ни идеи, отчего Кёркленд сыпал направо и налево столь положительными оценками происходящего. Ивана посетило дежавю: он вновь словил себя на мысли, что что-то происходит, а вот досконально, что именно, - знает только эта мелочь волшебная. - Нам необходимо, чтобы ты приехал в Европу, - оповестил Артур, видимо, заимев моду не щадить никого и обходиться без прелюдий, так сказать, с места в карьер. «А Луну с собой привезти не надо? И кому это «нам»?» - пронеслось в голове у Ванюши, но вслух он красноречиво изрёк: - Э-э-м? - Что «Э-э-м»? Собирай скорее шмотки и дуй на самолёт. - А в честь какого праздника ты так раскомандовался, коль не секрет? - решил осведомиться Россия, всё-таки он-то хотя бы не приходился Кёркленду младшим братиком. - В честь прошедшего! - язвительно отметил англичанин. - Давай, хватит кобениться, дело правда важное, причём, для тебя в куда большей степени. - И на подробности я могу рассчитывать? - устало произнёс Иван. Когда он помирал от скуки, то определённо не имел в виду, будто хочет, чтобы всё исправилось таким образом. Лучше бы его сейчас оставили в покое, не то не досчитаются одного чудного создания с Северной Америки. Альфред как будто прочитал эту его мысль и наклонил вбок голову, видимо, раздумывая, а не взять ли всё в свои руки и не послать Артура куда подальше. А тот тем временем и не думал сворачивать с намеченного пути. - Можешь, можешь, приезжай только, а тут я тебе всё расскажу. Сколько радости-то испытал Брагинский от подобного обнадёживающего ответа! Пауза затянулась, и Британия решил излишне не испытывать терпение собеседника. Впрочем, границы нормы у англичанина были довольно размыты, если только это не касалось его самого непосредственно. - Тебе нужно встретиться с Байльшмидтом, - продолжил Артур. - Опоздал ты маленько. - В смысле? - британец не поверил своим ушам. Неужели пруссак с жучками после долгого пребывания в одной точке повернул назад именно потому, что сумел-таки повстречать Брагинского? После звонка Альфреду вся их недопоисковая группа слегка расслабилась, получив такую замечательную возможность. Разрешив вопрос с местом дислокации, они признались себе и друг другу, что катастрофически сильно жаждут отдыха. Больше всего прочего хотелось спать. С тем, что иначе никак, согласился даже Германия, для которого работа всегда была на первом месте. Сколько бы он ни одёргивал себя, а всё же как-то втянулся во всю эту историю против своего желания и теперь, раз уж Людвиг - часть команды, без внесения предложений с его стороны обойтись нельзя. Немец заключил, что непременно должны быть наблюдающие за передвижениями Гилберта, постановил, что всё должно быть на добровольных началах, и решил, что им не помешает составить список очерёдности, в которой каждый из них выполнит свои обязательства. Остальные согласно зевнули и согласились. Когда их самолёт приземлился в Берлине, воплощения европейских держав испытали немалую радость, что их тела всё же не совсем человеческие. Ей-богу, иначе они бы не выдержали всех этих путешествий. Хотя Кёркленд и согласился поучаствовать во всеобщей слежке, в конечном итоге он участвовал лишь в повальной спячке. Дрых он прямо на диване в гостиной, куда и свалился аккурат по приходу прямо в обуви. А разбужен был трясущей его за плечо Венгрией, которая и принесла новость о бывшем Пруссии, застрявшем где-то. Англия как можно вежливее послал девушку со словами: «Ну прилёг поспать человек, дай и мне, наконец». После чего перевернулся на другой бок, счастливо сжал руками подушечку и вновь погрузился в сладкие объятия Морфея. Чаефил провёл без нормального сна так много времени и столь сильно устал, что готов был спасаться кофе, да только вряд ли помогло бы. На самом деле Артур любил уставать. Это означало, что в его многовековой жизни таки что-то происходит. Главное - не перестараться, а то даже всевозможные чужие предметы интерьера будут казаться идеально мягкими и удобными, да что там, самыми лучшими на свете для того, чтобы посреди дня примоститься на них, как у себя дома. Ещё несколько часов британец провёл в полнейшей отключке, прежде чем подняться свеженьким и отдохнувшим. Обнаружив, что, оказывается, находится среди многочисленных своих коллег, Кёркленд на радостях собрался готовить всем покушать. Нужно было использовать такой замечательный шанс показать миру свои успехи в обучении мастерству кулинарии. Однако все запротестовали так яро, что Италия живо оккупировал кухню, дабы установить общемировое спокойствие. Это единственная локация, которую он был способен оккупировать. Ворча, словно старушенция, недооценённый повар плюхнулся обратно на диван. Ожидание тем более приходилось в тягость, раз ему теперь не давали распространять свою активность в тех направлениях, в которых хотелось. Впрочем, скоро поступили новые сведения от следящего за траекторией Пруссии. И вот, телефонный звонок… - Мы уже увиделись. - Вот оно что, - кажется, дальнейших объяснений не требовалось. Джонс наблюдал молча и надеялся услышать наконец от Ивана, что разговора не получилось. Он и так был в этом почти уверен и не скрывал радости. Брагинский же в этом плане составлял ему весьма контрастную пару. - Ничего не вышло. Америка возликовал. - Да почему? – воскликнул в недоумении на том конце линии Артур. Ему действительно было категорически не ясно, какого лешего. Привычный не замечать бревна в собственном глазу, он часто задавался вопросом, как остальные могут быть настолько глупыми, чтобы усложнять совершенно простые ситуации и умудряться портить отношения с теми, кто им нравился и кому нравились они. Иван вновь затягивал с ответом, а Джонса подмывало вставить свои пять копеек. С чего вдруг Артур принялся так активно разрешать чужие дела сердечные, он не знал. Подозревал только, что какая-то выгода его старшим братцем запланирована, однако это совершенно не смягчало того обстоятельства, что намерения Британии Америке не нравились. - Россия, алло, ты там в астрал ушёл? – раздался нетерпеливый голос из трубки. - Нет, - совершенно грустно и подавленно ответил Ваня, но последовавшая фраза англичанина выбила его из этой колеи. - Езжай сюда. - Да что ты заладил одно и то же?! - Езжай, - упрямо гнул свою линию Кёркленд. - Артур, ради всего святого, объясни, что происходит, - Россия уже почти готов был сдаться. В его сердце поселилась тревога, он оглянулся посмотреть на Альфреда, но тот стоял с непроницаемым лицом и был похож не на живого человека, а на болванку или манекена. В противовес им двоим был один маленький, но очень бойкий джентльмен, от которого даже по телефону веяло самоуверенностью и непоколебимым стремлением добиться своего. - Иван, просто прими на веру – тебе лучше приехать. Ты приедешь? – делая акцент чуть ли не на каждом слове, задал он свой последний вопрос. Брагинский тянул, как мог, не решаясь сделать выбор в страхе, что он окажется неверным. - Да, - наконец выдохнул он, неуверенно добавив: - Наверное. Англичанин бросил трубку. Россия слегка вздрогнул от неожиданности, повтыкал на красочное селфи на заставке смартфона и в очередной раз в надежде услышать какое-нибудь стоящее напутствие посмотрел на Альфреда. - И куда? Он же не сказал, куда конкретно ехать, - Ваня развёл руками. - Так а надо оно тебе? – последовал незамысловатый ответ. Намерения американца усугубить ситуацию с сомнениями Брагинского никуда не делись, а с учётом, что всё и без него в мыслях бывшего коммуняки было похоже на болото, едва ли придётся сильно расстараться. В «болоте» и впрямь барахтались всевозможные мысли, начиная с первой – о том, что Америка уж как-то больно не похож на союзника своему братцу, твердившему только что бесперебойно: «Приезжай!» Ваня рухнул, где стоял, прямо на пол, подвинувшись ближе к стенке, привалился к ней, вытянул ноги и со вздохом уставился на Джонса. Тот сразу правильно разгадал во взгляде хозяина дома предложение далее развивать собственную мысль и готовность слушать. Это - вернее, на самом деле только второе - в любой ситуации подкупало так любившее говорить воплощение страны, что порой Альфред совершенно забывался и, болтая слишком много лишнего, делал себе хуже. Если бы случилось какому-нибудь стороннему наблюдателю быть здесь во время их разговора, он бы маловероятно удержался от саркастичных комментариев. Как ни странно, вопреки всем потугам Джонса и законам логики, они с первых же фраз стали отыгрывать спектакль, где одному досталась роль разума, а другому - сердца. И на сцене была битва. У «разума» был огромный запас доводов, подтверждающих, что России совершенно ни к чему поддаваться на провокационные «приглашения» и идти на встречу Гилберту, бегать за ним, как собачонка на привязи, тем более что - между прочим! - тот только что сам пожелал и ушёл, хлопнув дверью. Что забавно, Ваня и так знал все эти «аргументы» от первого до последнего. Все они роились у него в голове, не давая ясности суждениям и пытаясь заглушить чувства. Но если бы это было так просто… Америка словно служил рупором, чётко проговаривая то, что уже давно было не единожды обдумано. Все произнесённые фразы были сродни бородатым анекдотам, давно-давно известны, и тем не менее Россия позднее, возвращаясь к этому эпизоду в воспоминаниях, испытает безграничное чувство благодарности. Всё просто: у его мыслей и Джонса было одно разительное отличие - первые Ваня умел прогонять. В смысле, без травматических последствий. А цепкий пиндос так или иначе, как говорится, ежели и не съест, то понадкусывает. Он тормошил Ивана снова и снова, пытаясь пробудить в нём негодование, злобу, а получал эффект совершенно обратный, когда после очередного обвинения в адрес пруссака русский - «сердце» - сию же секунду находил ему оправдание, чуть ли не выкрикивая его, будто бы защищая перед судом. Он уже был готов списать на нет все свои обиды, так как под чутким руководством бедняги Америки вслух ронял полный абсурд, который, похоже, рвался наружу, минуя ту стадию, на которой люди выдают вердикт, будет ли уместным в сложившейся ситуации ляпнуть подобное? И это имело значение. Если уж под влиянием эмоций он нёс весь этот бред, зачем всё ещё продолжает торчать здесь и разглагольствовать - разве не пора собираться в дорогу? Джонс закрепил за собой амплуа легкомысленного дурачка, непонятно каким образом оказавшегося в разы опасней и могущественней того же Италии, что северный. Но те, кому надо было, всё-таки знали, что страдающий острым недостатком знаний по географии гамбургерожор мог быть и серьёзным, и внимательным, и даже проницательным, когда хотел. Другое дело, что хотел редко. Но сейчас Штаты всё видел, он видел, как минута за минутой рушатся его нелепые надежды, было похоже, что он таранил каменную ограду шариковой ручкой. «После всего, что было, я всё равно умудрялся встречать его и в очередной раз делать вид, будто вообще впервые вижу и ничего не помню». Может, в спешке он выбрал неправильную тактику. В такие мгновения мечтаешь отмотать время назад, найти другое решение. Но существует ли оно? Брагинский был не здесь, не с ним, говорил не про него и грезил не о нём, и вообще, кажется, ему было безразлично, кому сейчас изливать душу, лишь бы просто сказать всё это, выговориться и тем самым дать себе прочувствовать. - А ты хоть влюблялся когда-нибудь? - спрашивал он, на что Америка горделиво вздёрнул нос. - Да, много раз! - пиздел. - Ай, ну тебя. Я про настоящие чувства, их редко доводится испытывать, - махнул рукой русский. - Но я особенный! - продолжая валять дурачка, сиял голубыми глазами Альфред. Джонс не мог перестать задаваться вопросом «Да зачем тебе этот полумёртвый неудачник?» и смутно подозревал, что просто чего-то не понимает. Не может, не способен понять. Он был лучше. В тысячу раз. Но, видимо, это не имело значения, раз Ваня всё никак не мог сфокусировать на нём взгляд своих фиалковых глазок. Обидно. Несправедливо. Почему? Превозмогая нахлынувшие на него волны негативных эмоций, американец пытался не сдаться и продолжать производить впечатление безучастного весёлого парня, который просто помогает решать не свою проблему. Вот только напрасно. «Ты знаешь, я всегда верил, что у нас с ним всё может быть хорошо, что мы способны сосуществовать друг с другом не в качестве врагов, не в качестве простых партнёров и даже не в качестве друзей. И ведь было уже так. Хотя в последнее время мне часто приходится задумываться о том, кто из всех тех, клявшихся мне когда-то в верности, делал это искренне. Гилберт не мог притворяться, не мог, понимаешь, он не умеет так». Россия всё продолжал говорить и говорить, уже не нуждаясь в «помощи» извне. Его собеседник умолк и мысленно качался маятником от одной крайности до другой. С одной стороны из принципа хотелось сотворить гадость, в меру своих способностей сделать так, чтобы у этого пухлощёкого наивного идиота на душе стало паршиво-паршиво. С другой - он мог поступить благородно и без зависти. «Не знаю, почему. Я вообще думаю, что с тех пор как ты способен ответить на вопрос, за что ты любишь кого-то, это уже не по-настоящему. У Гилберта дурацкие привычки, туча целая, а ещё он плохо шутит и временами болтает во сне. И чувства меры у него нет. Во всём. Он хронический лжец и постоянно переступает через собственную трусость. Но это не имеет значения». Смотря на Ваню и слушая его такие странные и непривычные речи, идущие из самого сердца, Америка даже было подумал, что попал в кино или что над ним кто-то жёстко стебётся, чересчур сильно озаботившись организацией и подготовкой. Происходящее всё было таким далёким для Альфреда, что он невольно начинал грустить. Даже forever alone валенок сумел как-то привлечь в свою жизнь все эти серьёзные чувственные переживания по поводу любви. А у Джонса такого никогда не было. Такого - определённо нет. Хотелось, непременно хотелось испытать на себе что-нибудь подобное! Точно так же говорить о ком-нибудь конкретном, а не тосковать по чему-то абстрактному, что ему ещё не знакомо. Или чтобы кто-нибудь, ну хотя бы кто-то, как Ваня об этом безобразном бесцветном козлище, думал о нём, об Альфреде. И хотя вся эта муть непременно поставлялась в комплекте с тучей страданий, без неё всё же жизнь не казалось красочной и полноценной, чем бы она ни была наполнена. Джонс это отлично понимал и досадовал на высшие силы. Ему «не додали», в то время как даже всякие французы и англичане называли один и тот же поцелуй английским и французским соответственно. Брагинский тут таял на глазах, пускаясь в очередные философские рассуждения. А Америка стоял и, уже почти не прислушиваясь к словам, просто смотрел на лицо России, принимающее всё новые и новые выражения, - таким Ваню американцу почти никогда не доводилось видеть. Да нет, кажется, вообще не доводилось. Ну что за день открытий… Самое главное из которых, увы, – Брагинский едва ли когда-нибудь в этой жизни будет скучать по нему так же неистово, как по придурку Гилберту. Не стоило всё-таки сюда приезжать, жизнь в мире собственных иллюзий удобнее, приятнее. Нужно заканчивать с этой ахинеей! - Надежды и поступки - это разные вещи! - поучительно заметил Джонс и вздёрнул указательный палец вверх, прервав очередной поток рассуждений Ванечки. - Собирайся давай, поехали. Россия вылупился на него, словно кожа американца ни с того ни с сего приобрела пунцовый оттенок, и тут же вскочил на ноги, ожидая, что услышит что-нибудь ещё. «Интересно, - подумалось Альфреду, - без чьих-нибудь пинков сколько бы он ещё сидел и наматывал сопли на кулак? Странный русский…» В паре - или чуть больше, чем в паре - километров у него была брошена взятая напрокат тачка, которую он взял на свой страх и риск из чистого желания поэкспериментировать. Машина завелась и даже провезла его большую часть необходимого расстояния, пока окончательно не закончилось то, что называлось дорогой. Она поможет преодолеть путь обратно. Вот же гадство! Теперь, чтобы Брагинский разозлился на него, мало будет просто новый список санкций объявить, их нужно будет в задокументированном виде принести - и по лбу ему, по лбу! Нет, лучше по затылку. Со спины безопасней как-то. Разговаривать как-то не тянуло, Россия всё оглядывался на старый домик, сейчас, к слову, выглядевший куда более презентабельно, пока тот не скрылся из виду. Любопытно, о чём он думал сейчас? Учиться отпускать моменты и людей всё никак не хотелось, но стараясь пересилить страх того, что и в его жизни теперь что-то поменяется, Джонс крутил баранку, надрываясь вместе с проигрывателем, исполняя какое-то весёлое старьё. Настоящие геройские поступки, или, по крайней мере, достойные уважения, что-то особо не приносили удовлетворения. От слова совсем.