28 сектор: Пламя и лёд

Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада... Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. С. Есенин

Глава 1. — Может, уже скажешь что-нибудь? — из дальнего угла моей новой, никем не тронутой палатки доносится слабый отголосок реплики Мирты. — Нечего, — небрежно роняю, продолжая рассматривать древний папирус. Жрица и посланник, казалось, уже сами пропахли ароматом пряного и противного алкоголя, который не хотел покидать поверхность моего стола сам. А что до меня? Нору внутри, вырытую так внаглую и беззастенчиво, это вполне устраивало. — Это же ты пришла сюда. И, как и вчера, как позавчера, продолжаешь молча сотрясать воздух. — Я понимаю всё, — настырно утверждает рыжеволосая, ища мои глаза своими. Ответной реакции, впрочем, она не получает. — Но, Вита…прошло два дня. Ты сидишь здесь, наедине с бутылкой с этой бумажкой, которая ничего не даст… Общественное настроение меняется. Людям нужен лидер. Страшно представить, что случиться, если ослабить контроль. — О каком, к чёрту, контроле ты бормочешь? — вливаю в себя последний глоток терпкого «Айрума». Вкусовые рецепторы отбиты настолько, будто я пью простую воду. — Я же несла «просветление». Да оно и к лучшему. Слабые не могут увидеть всего ужаса этого мира. Может, хотя бы это откроет им глаза. — Я понимаю, — суетливо повторяет Мирта. Чувствую, как с последней каплей красного во мне нарастают хоть какие-то знаки, признаки живого. В первый день я о чём-то думала, размышляла, пусть и в подавленном состоянии, но решала логические задачи. Сейчас же голова пуста. Мертвец. Живой мертвец с нелепым огнём внутри. — Но похороны…труп скоро начнёт разлагаться. Она была католичкой. Все ждут только тебя. — Ничего ты не понимаешь, — двое суток за этим столом. Мышцы жестоко ныли, затекли от нахождения в одной позе, а от меня несло потом, грязью и спиртом, который странным образом ещё не выветрился с моей майки. — Это не ты тащила её на своих плечах, не ты до конца верила в лучший исход, не ты слышала последний вздох…- голос надрывается. Пальцы сводит. Чтобы размять их, хватаю опустевшую тёмную бутылку и кидаю её об стену за собственной спиной. Стекло разлетается на тысячи маленьких и пульсирующих осколков. — Можете начинать свои похороны. Только без меня. Я не приду туда ни под каким предлогом. — В этом нет твоей вины. Только несчастный случай, — размеренно и аккуратно разжёвывает, выглядывая исподлобья. — Это тяжело, особенно после Линды… — Не. Смей, — разглядывая ткань, выжимаю. — Не смей ни произносить их имена, ни…несчастный случай, правда? Я ошибалась. Думала, что хоть ты — человек в здравом уме и, по моему мнению, честный рассудит всё это. Но вместо помощи, заместитель, чем вы занимаетесь? Капаете мне на мозги по поводу народных волнений? Да пусть хоть перебьют друг друга. Пусть обратят этот чёртов лагерь в пепел. Хоть, может, сгорю вместе с ним. — О чём ты толкуешь? — с реальной искренностью спрашивает высоким голосом. Почти поверила. — Не надо. Я полна этого, — меня снова поражает разряд истерического смеха. Не могу остановиться. — Я была там, — ударяю кулаком себя в грудь, будто бы это поможет завести давно остановившееся сердце. Кристофер был прав. Сухая ледышка. — Не строй из себя глупенькую. Там бензином воняло сильнее, чем на заправке, я слышала его треск, слышала…- останавливаюсь, чтобы набрать воздуха. — Пламя обогнуло палатку ровным кольцом. А потом взрыв…- поднимаю ногу на стол, дабы продемонстрировать свежий ожог, края которого схватились, но сам он, по непонятной причине, до сих пор не зажил, а нарывал ещё сильнее. Иногда нам кажется, что хуже некуда. Но всегда может быть хуже. Хуже. И хуже. — Её подожгли. И когда я найду эту мразь, вышибу из неё последний дух. Клянусь всем, что у меня осталось. — Тогда почему ты сидишь здесь и тупо пьёшь? Плевал твой организм на алкоголь, но психика…она у тебя и так расшатанная. Ты убиваешь себя, — по звукам, поднимается. Одним незваным гостем меньше. — Ждать и надеяться — отличный способ сойти с ума, как говорил Хаям. Я вернусь завтра. — Да мне приходится держать себя в железных ржавых кандалах, — первый раз за несколько дней поднимаю на неё взгляд. На лице печать моих пороков. — Почему я не могу быть обычной, просто Витой? Даже в этом имени зашифрован какой-то тайный смысл… Почему это происходит снова? Почему я не могу сопротивляться этой тьме? — Потому что ответ только в тебе. И никто иной не ответит на эти вопросы, — рыжеволосая поднимается, выбрасывая из-за спины что-то завёрнутое в бумагу. — Энн, её помощница, передала тебе это. Он остался нетронутым. Мирта неторопливо покидает помещение. Ещё минут с десять я сижу, пытаясь разглядеть под слоем защиты этот предмет. Мои плечи заколотило, а руки и вовсе застыли. Конечно, я знала, что это. Под жёлтым пергаментом скрывался присыпанный пеплом плащ. Чёрный кожаный плащ ручной работы, шов на котором был первично обмётан. Глава 2. Безжизненное тело покоилась в неловко и наскоро сколоченном деревянном, с тканевыми вставками, гробу. Хоть, по факту, я и католик, но возненавидел этот обряд погребения ещё с детства. Как сейчас помню похороны моего дяди, на которого меня, пухлощёкого и неуклюжего ребёнка, не познавшего ещё, в общем-то, ничего, затащил отец. Посиневшее, с ярко выраженными венами, лицо крупного мужчины, которого я видел один раз в жизни, навсегда врезалось в память, будто там, кроме как для покойника, места ни для чего не нашлось. Однажды он дал мне конфету, чтобы я не мешал торжеству двух братьев, праздничный стол которого, впрочем, составляли лишь пара бутылок. Даже не знаю, почему мне запомнился именно тот случай. Может, потому что сладости были необычайной редкостью в нашем доме, может, потому что ремень отца в тот день был, казалось, крепче обычного… Шуршащая желтоватая обёртка от лимонной конфеты против новых синяков и кровоподтёков. Действительно сложный выбор. Но те события, несмотря на это, рассказали и открыли мне многое. В тот дождливый вечер после похорон незнакомого дяди я долго плакал. Слёзы мешались с дождевой водой за окном, но на уровне чувства, какого-то рефлекса, спрятанного под мозговой корой, я переживал не из-за этого. Холодная соль стекала не из-за конфет или новых побоев, не из-за голубой жилы, выпирающей на его виске… Мне было десять, но я ни разу, никогда до тех похорон, не оплакивал маму. В то время, как ни странно, маленький Крис дружил со многими, такими же мальчиками и девочками, но у всех, без исключения, были, по крайней мере, матери. Помню, как спрашивал у отца, у всех взрослых, даже у Бога… Почему так? Почему именно я? Где Моя мама? Ответа никогда не следовало. Только самые стойкие порой бросали пухлому мальчишке с большими глазами, задержав дыхание и слабое биение сердца в груди: «Мамы нет». Просто нет. Но я никогда не сдавался, искал новые ответы, однако, стоило увидеть ту смерть… Именно после неё во мне что-то оборвалось. Тех слёз было бы достаточно, чтобы смыть всю эту боль, все побои… Но их никогда не хватало на выражение полноты моей пустоты. Можно было кричать, устраивать истерики, страдать — это бы никогда её не заполнило. Вся моя жизнь — похороны. Начиная с рождения, заканчивая этим моментом. — Как она? — даже не развернув голову, холодно интересуюсь у приближающейся по правому флангу Мирты. — Ты задаешь этот вопрос слишком часто, — раздражённо отнекивается рыжеволосая, становясь рядом. — Не думала, что скажу это, но лучше Майка. — Может, нам это пока и на руку, — рассуждающее продолжаю разговор. — Пусть отпивается в палатке. Известие о нём сломает её ещё больше. — Все когда-нибудь ломаются. Даже самые сильные, — несколько неизвестных мне парней, натягивая крупные канаты, начинают медленно опускать Элис в заранее вырытую для неё яму. — Вита, на радость, крепкая. Завтра будет лучше. — Надеюсь, — вставляю стандартную связку. — А что насчёт поджога? Она ничего не говорила по этому поводу? — И ты туда же?! — округлив и выкатив наружу глаза, Мирта силой разворачивает меня к себе лицом. — Серьезно? Самая опытная участница вылазок и глава отряда не могла определить, что природа огня неестественна? — машинально отшатываюсь. Вокруг все начинают напевать что-то на религиозную тему. — Ты либо очень хорошо играешь дурочку, либо тебе, и правда, мозги сварило? — Как грубо, — язвительно хмыкнув, она раздувает ноздри. — Кристофер, порой ты реально заходишь слишком далеко. Позволь напомнить благодаря кому ты сейчас здесь. — Ты про тот случай с миной? Да не будь тебя, я бы даже не сунулся туда один, — стараюсь спорить тише, дабы не прервать песнопение. — Я больше скажу, мы с тобой знаем, кто в этом виновен. — Эрик? — скрестив руки на груди, Мирта заливается наивным хохотом. — Он кто угодно: подлец, предатель, вор, но не убийца. И нет, я не про тот случай. Вспомни про то, как ты вообще оказался в 28, и какие секреты я храню ради спасения твоей, и так упавшей в глазах Виты, репутации. — Я оказался в 28 только благодаря себе, — четко и размеренно произношу. — И не надо мне угрожать своими мутными представлениями. Ты так уверена в невиновности Эрика, потому что искренне веришь в несчастный случай? Или потому что ты спала с ним? С минуту девушка тихо, почти без движения смотрела в мои глаза. От Мирты можно было ожидать чего угодно: хоть извинений, хоть хлёсткой пощёчины. В этом они с Витой чрезмерно похожи. Дождавшись, когда тело полностью опустят в грот, она, уже сделав шаг в противоположном от меня направлении, останавливается: — Один ты всё равно ничего не сможешь сделать. Так что если не хочешь новых проблем, сиди тихо и жди команды. Сам не свой, неоднородно выдыхая, я вновь развернулся в сторону места, где проходили похороны. Когда последний желающий бросил комок сырой, неоднородной от постоянных дождей почвы, лёгкая снежинка коснулась пожелтевшей травы. За считанные доли секунды вокруг закружились сотни замерших капелек воды. Таких беззаботных, двигающихся по плавной и непонятной траектории. Хотя бы испорченная вхлам биосфера понимает нас, изменяясь подвластно царящему в лагере настроению. Это был первый снег последнего года существования человечества. Глава 3. Метка ныла всё то время, что я находилась в запое. Казалось, у меня не было желания смотреть на неё, но этот шрам давно стал частью как тела, так и сознания, поэтому я была в состоянии определить новые изменения в ней. Переждав около часа, не без лишних усилий поднимаюсь со стула, опираясь руками на стол. Мышцы схватило и сковало так, будто я прибавила лишнюю сотню килограмм. Похороны уже должны были закончиться, так что риск увидеть их сводился к минимуму. В моей природе всегда было всё планировать, продумывать наперёд, иногда, конечно, приходилось принимать решения за считанные доли секунды, но то, что периодически случалось после моего воссоединения с отрядом, я больше не могла контролировать. Это приносило дискомфорт и новые угрозы, которые теперь невозможно было предотвратить. Глаза мгновенно обжигает и слепит белизной местности. Снег. Меня давно перестали задевать погодные изменения, так что, закрываясь рукой, я неторопливо продолжила движение. Новая палатка находилась на приличном расстоянии от лечебницы — идти вслепую было невыносимо. Встретив несколько преград на своём пути, запнувшись и чуть не упав, я всё же переступила порог больницы. — Я здесь только ради отца, — прямолинейно объявляю у самого входа, дабы предотвратить реакцию, которой я так боялась. Обвинения с чьей-либо стороны всегда задевали самые потайные нити моей души, хотела я этого или нет. Пробыв в помещении ровно секунду уже можно было ощутить затемняющую сознание тяжёлую атмосферу, а стоило заметить, как Майк что-то спешно прячет в ящике стола, я и вовсе не на шутку перепугалась. — Что это? Первые секунды он проводит в полной неподвижности. Смотрю на спину дока и осознаю, что не хочу видеть его лицо. Не после произошедшего. — Ты же пришла к отцу? — парень поворачивается, и меня окатывает волной ужаса. Белки глаз его давно потеряли естественный свет, налившись красным, а болезненный цвет кожи и невероятные мешки под глазами… Рука машинально потянулась ко рту. Я долго смотрела не него, прежде чем решительно сорвалась с места и дёрнула за ручку ящика. Майк попытался остановить меня, сжав ладонь, но было уже поздно. — Ты ведь врач и понимаешь, как оно влияет на твой организм, — проговариваю после новой, ещё более продолжительной паузы. Его дыхание учащается. — Я уже видела эти ампулы. Морфин? — Удобно, быстро, да и на складе его полно, — невнятно отвечает, еле передвигая языком. — Не твоё это дело. — Ещё как моё, — рука, долго пребывающая в одном положении, начинает подрагивать. — Ты можешь в любой момент понадобиться, а мне будет больше не к кому обратиться. Твои нервы всегда были прочнее наших. Что произошло? — Я любил её. Это и произошло, — глаза Майка наполняются яростью и безумием. Первый раз вижу его в таком состоянии. Он повышает тон. — Ах, извини, ты ведь не знаешь, что это. Объяснить? Любовь — это не только когда тебя одну окружают заботой, она бывает лишь взаимной. Ты сейчас либо просто выйдешь отсюда, либо оставишь меня в покое и проведёшь время с отцом. Больше ничего личного, главнокомандующий. — Помогает хотя бы? — робко спрашиваю, высвобождая руку. Майк поднимается и, пошатываясь, передвигается в сторону пристройки. — Ненадолго, — глухо шепчет у самого выхода. Дождавшись, пока силуэт врача скроется за брезентовой перегородкой, молниеносно захватываю две ампулы с прозрачной жидкостью, помещая их в свой карман. Торопливо и суетливо покидаю палатку. — Эй, — у самого выхода мне кто-то преграждает дорогу. Инстинктивно тянусь пальцами к стеклянным оболочкам. Вначале медлю, но, узнав его скорее по голосу, чем по внешнему виду, продолжаю движение, обогнув парня по дуге. — Я понимаю, что являюсь последним человеком, с которым ты хотела бы сейчас начать разговор. Но, во имя всех богов, выслушай меня Моррис. — Мирта сказала, что ты снова спас мне жизнь, — закрыв глаза, останавливаюсь недалеко от Кристофера. — Я не люблю оставаться в должниках. Это будет моей расплатой. — Мне никогда ничего от тебя не было нужно, — мягко прерывает. Мне вдруг становится стыдно, и это неожиданное чувство заставляет лицо искривиться. Хорошо, что Крис видит только мою спину. — Это касается не меня, и даже не тебя. А судьбы, возможно, всего лагеря. — Говори, — разворачиваюсь к нему и не могу больше скрыть эмоций. Он, кажется, замечает это, но нарочито не подаёт виду. — Буду прямолинеен, — объявляет, будто это качество прорыв какого-то личностного развития, а не обычное его состояние. Глаза останавливают свой взгляд на мне. — Я тоже считаю, что это поджог. И, похоже, знаю виновных… — Кто? — жёстко перебиваю. Его это ничуть не смущает. — Эрик, — без сокрытия гнева отвечает. — Может, ты не доверишься мне, но я владею гораздо большей информацией. И то, что у него много последователей сильно ухудшает наше положение. — Я доверюсь твоему чутью. Оно никогда не обманывало, — тяжело вздыхаю, пытаясь переварить информацию. Мозг отказывается совершать какие-либо требуемые действия. — Что требуется от меня? — Мирта не в состоянии помочь. У неё…личные причины, — Кристофер слегка дёргает густыми бровями, я почти не слушала его реплик. Внутри засела тоска. Мне было приятно вновь слышать знакомый голос, несмотря на происходящее между нами. Я даже чуть было не наговорила чего-нибудь лишнего. Пора было это закончить. — Мне нужны её ресурсы. Без отряда ничего не выйдет. Эти парни способны на многое. По крайней мере, без их помощи я бы не стал Тенью… — Они не пойдут против неё, — уверенно отрицаю. — Они солидарны со мной и знают, что Мирта беспомощна в этом вопросе, — беспрекословно продолжает. Я вдруг замечаю в нём огонёк, неимоверное желание помочь всем и каждому. Я замечаю прежнего Криса, и лишь воспоминания о видении возвращают мне здравомыслие. — Если ты готова отдать приказ, то её решение ни на что не повлияет. — Можешь на меня рассчитывать, — в завершение бросаю. — Найди мне одного свидетеля, неважно каким способом, и я обещаю, что сама выжму всё из этой твари. Снега навалило достаточно, чтобы начать скрипеть под ногами и мешать движению. Тем не менее, без новых форс-мажоров я всё же смогла вернуться домой. Первым делом достаю из рюкзака походную аптечку. Изнутри извлекаю полый стерильный шприц и тугой жгут. Не могу сказать, что это решение далось мне просто, так же, как и не могу утвердить, что сложно. Просто далось. Затягиваю эластичную веревку чуть выше локтя настолько, что становится невмоготу. Проверяю, выпирает ли синяя вена достаточно сильно. Дозу нужно рассчитать точно, без каких-либо отклонений. Мой организм сразу начнёт бороться с инородными веществами, но если я переборщу — будет ещё хуже. Вставляю в шприц иглу и достаю первую ампулу. Работать неудобно — левая рука слишком сильно сжата. Обронив лишь каплю, остаюсь собой довольна. Предполагаемое место обрабатываю спиртом. Кожу холодит, пока я приставляю к ней наконечник шприца. Проткнув её, давлю на поршень. Я всё ещё была пьяна, хоть и отрицала малейшую способность к этому. Морфин в моей крови мог начать вести себя непредсказуемо. Веки начали тяжелеть, но этого было мало. С чёрными кругами перед глазами я надломила вторую ампулу. Руку сводит настолько, что колени подкашиваются. Из последних сил вытягивая из себя шприц, сползаю по стене. В ушах начинается гул. Этого недостаточно. Вся комната покрывается жёлтыми пятнами. Нельзя отключаться. Мебель начинает закручивать водоворот. Я приставляю кулак к метке и сдавливаю её. Из горла вырывается крик. Нужно ещё. Вторая попытка приносит в три раза больше боли. Этого слишком мало. Последний гортанный оклик пронзает пространство. «Сырость. Затхлость. Пещера. Ты снова справилась. Всё тело вот-вот разорвёт изнутри. То ли уже мёртвая, то ли в коме, я растянулась на холодной породе. В спину вонзилась тысяча игл. — Забери меня, — шепчу скрипучим от боли голосом. — Забери мою душу. Надо мной возникает то ли чей-то силуэт, то ли образ, то ли призрак, различаю только его улыбку. Холодной рукой он заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. — Ты станешь моим лучшим творением, — среди океана боли я, удивительно, но могла различать новые её очаги. На моих запястьях сверкали красные линии, образуя равные знаки в виде перевёрнутых и перечёркнутых крестов. — Это для твоей защиты. Открой глаза. Проснись. Глава 4. — Прошу, — повторил я свою просьбу, вновь заглядывая в янтарные глаза незнакомой девушки. — Это очень важно. Постарайся вспомнить, ты больше никого там не видела? — Только её, — не без раздражения отвечает. — Девушка с татуировкой леопарда. Больше я ничего не помню. Я оглянулся, потому что из-за поворота возникла Вита. В компании Алекса. Передвигалась она быстро, явно ожидая от меня однозначного ответа. Поворачиваюсь обратно к девушке, имя которой так и не узнал. — А что ты можешь сказать о ней? Внешность? Рост? Телосложение?.. — перебираю вопросы со скоростью света. Моя собеседница явно теряется, а спустя какое-то время беспомощно пожимает плечами. — Нашёл что-нибудь? — с надеждой в ярких глазах спрашивает глава лагеря, проникнув через высокий ряд, состоящий из парней Мирты. Я сразу обратил внимание на изменения её поведения: в голове появилась нервозность, суетливость, Вита то и дело зачем-то почёсывала свои запястья. — Эта девушка утверждает, что видела неизвестную недалеко от…- подбираю нужные слова, дабы ещё больше не задеть её. Вита понимающе кивает и отрекается от меня в пользу незнакомки. Я продолжал замечать новые изменения, пока главнокомандующая не получила информацию об опознавательном знаке подозреваемой. — Собирай отряд, — обратилась она ко мне настолько властным тоном, что по спине пробежали мурашки. Я подумал трижды, прежде чем решился ей возразить. — Ты собираешься проверить каждого в этом лагере? — образно обвожу границы стоянки рукой. — На это уйдёт много сил и времени. Да и если эта женщина замешана, уверен, она либо будет предельно аккуратной, либо отсутствует здесь уже давно. — Так кто привёл меня в этот тупик? — в одно движение Вита подтаскивает меня к себе, прочно зажав в кулак старую футболку в районе груди. Мимо неё проносится ураган. Я вижу что-то страшное на скованном напряжением знакомом лице. Это были безответная мгла и холодность. — Вита, — подаёт голос лучник, который всё это время стоял рядом с абсолютно глупым и непонимающим ничего выражением. — Я, кажется, знаю, о ком она… Вместо того, чтобы обратить на него хоть какое-то внимание, девушка продолжила сжимать мою футболку напряженной рукой. Всего на мгновение Вита отвернулась, будто сопротивляясь внезапно нахлынувшему порыву. Вот только пальцы на ее руке сдавили ткань у моего сердца ещё сильнее. Я чувствовал каждую кость, впивающуюся в холодную кожу, но не смог и пошевельнуться, когда она вновь обернулась, обжигая этим жидким азотом в разы сильнее. — Что ты с собой сделала? — с усталостью спрашиваю. Губы Виты уже изгибаются, готовясь открыться и облить меня новым потоком детских и необоснованных обид, как Алекс буквально затыкает её продолжением своего ответа: — Джоанна, — сохраняю нейтральный взгляд, пока она, немного смутившись, но стараясь не показывать этого, отцепляется от моей рубашки. Пытаюсь разгладить новообразованные складки. С утюгами тут и так проблема, уж это я не забуду тебе, Вита. — Обыскать все палатки! Если потребуется, применить силу! — командует девушка настолько строго, что, услышь её старая Вита, не поверила бы, во что превратилась. Передо мной стоял собранный, жёсткий, справедливый и настоящий лидер. Во взгляде её хлестала решимость к ответным действиям. — И не думай, что это между нами что-нибудь изменит, — бурчит она в мою сторону, следуя за отрядом. — Я давно смирился, Моррис, — максимально тихо шепчу уходящей девушке, но, как бы то ни было, она совершает кратковременную остановку, всем видом показывая, что прекрасно слышала меня. Мне остаётся только грустно улыбнуться и двинуться за всеми. Искать, однако, пришлось недолго. Джоанна находилась в своей палатке и уходить куда-то, видимо, не спешила. Пара крепышей смогла вывести эту не слабую девушку на улицу, лишь заломив за её спиной руки. Культуристка недовольно шмыгала носом, пока ей подбивали колени и насильно опускали на них. Прямая чёлка Джоанны только частично закрывала её полные ненависти глаза. — Где Эрик? — на удивление спокойно спросила девушку главнокомандующая. Пальцы Виты образовывали плотный замок. Напрягая скулы, она сделала шаг, чтобы оказаться точно напротив обвиняемой и, высокомерно глянув на неё, переспросила. — Где он? — Это сделала я. Зачем тебе Эрик? — с глупой улыбкой произносит Джоанна, играющее поглядывая на Виту исподлобья. — Зачем? — настырно, но всё ещё с немым холодом продолжает допрос девушка. — Зачем тебе прикрывать его? — Даже если Эрик здесь, тебе никогда не достать его, — с ехидством и издёвкой сообщает подозреваемая, прежде чем Вита собирает в пучок волосы на её затылке, вновь обращая взгляд в сторону. — Да и незачем. Это я убила её. Сквозь неимоверные усилия, поджав нижнюю губу, девушка всё же проявляет характер, отпуская голову Джоанны. Продолжив внутреннюю борьбу, Вита отворачивается и закрывает глаза руками. — Ко мне в палатку, — внятно и железно снова командует она. — Что бы ты ни задумала, лучше не надо, — пытаюсь предостеречь, понимая, что не повлияю на её решение. Просто не могу промолчать. — Ко мне в палатку, — ещё громче повторяет, пока члены отряда Мирты поднимают Джоанну и ведут пленницу в знакомом направлении. — Хватит… — Чего хватит? — непонятливо переспрашиваю. — Всего хватит, — устало повторяет она. — Я полна этих справедливых поступков, устала от того, чтобы вечно думать о благе, ведь во мне живёт нечто иное, нечто, что хочет сделать наконец-то то, чего я хочу. Этот вызов будоражит мне кровь. Хватит его удерживать внутри. Пора спустить всех собак с цепей. Я устала. — Все. Все на поиски Эрика Батлера, — напоследок бросает, прежде чем последовать за крепышами. Уже на ходу, Вита заканчивает свою речь фразой, адресованной главным образом мне. — Не заходить внутрь. Какие бы звуки вы оттуда не услышали. Глава 5. Первым, что я увидела, войдя внутри своего нового жилища, была сплошная дыра в брезенте. Смуглый, почти незаметный, свет с улицы пытался просочиться в неё, цепляясь каждой своей частичкой за рваный край новообразованного повреждения. Моя палатка, подобно больнице, состояла из двух частей, так что пристройку, тщательно скрываемую высоким комодом, который я так и не успела убрать, рассмотреть было нереально. Не создавая лишних звуков, настороженно заглядываю за угол. В помещении, казалось, не было ни души, лишь свёрток из сухой бечёвки, которая ещё минуту назад связывала руки Джоанны, одиноко лежал на полу. Я сделала шаг навстречу неизвестности. В палатке было тёмно, даже слишком, но ощущение чего-то, точнее кого-то, застыло в моей груди. Кто бы то ни был, нужно быть осторожнее. Не решаясь подать голос, двигаясь с носка на пятку, ловко пересекаю расстояние, разделяющее меня от заветной и неожиданно найденной улики. Максимально тихо достаю нож. Впрочем, если кто-то там меня и поджидал, то давно уже знал о моём присутствии. Преимущество снова оказалось не на той стороне. На минуту даже показалось, что отголоски давно убитого сердца, начали подавать слабые импульсы. Кто бы там ни был, я сильнее. Кто бы там ни был, я быстрее. Кто бы там ни был, я горю ярче. Однако за тьмой скрывалась лишь новая пустота. Если здесь и были люди, о чём свидетельствовал надрез, то остались только их призраки и потревоженная атмосфера. Я не спешу. Что-то останавливает. Наклоняюсь и пропускаю меж похолодевших пальцев шершавый материал. Мои инстинкты не могли подвести. Прежде чем я успеваю пошевелиться, дверь комода со стуком слетает с петель, врезаясь в мою спину. От неожиданности пошатываюсь, делаю лишние шаги, что позволяет кому-то достаточно высокому, как можно судить по первому впечатлению, заблокировать мой подбородок натянутым канатом. И только благодаря своей руке, которая как раз находилась в нужном положении, удаётся поместить своё предплечье между оружием и моим кадыком. — Меня искала? — не удивляюсь, услышав за своей спиной злорадствующий голос Эрика. Он, сделав упор на обе ноги, без особого труда сдавил мою последнюю надежду плотной веревкой. — Сложно осознать, что вокруг одни предатели. Поверь моему опыту. — Почему? — пытаюсь потянуть время, всем телом откидываясь назад. В свободной руке я до сих пор сжимала нож, а трюк с ударом сзади мог бы пройти удачно, если бы предусмотрительный напавший не закрепил расстояние между нами своим локтём. Заметив, что я дёргаюсь, Эрик решает убедить в безнадёжности моего положения: — Бесполезно, — я уже подвергалась подобному нападению со стороны Джареда, но мой новый знакомый вел себя совсем по-другому, слишком отлично от того психического тона мальчишки, не имевшего ни цели, ни чётких рамок. Эрик знал, что делает и будто решил попросту сделать необходимое. — Я всегда завершаю начатые дела. Ничего личного. Здесь вовсе нет твоей вины. Времени, на которое удаётся отвлечь его, сполна хватает на то, чтобы перерезать сильно натянутую веревку одним резким движением, а затем, всё ещё кашляя и задыхаясь, вырваться из хватки. — Мы не закончили, — сообщает Эрик, выпустив из рук оборванный кусок каната и, с помощью удара ногой по правому бедру, сбив меня с ног. Попутно ударяюсь о стол, пересчитав все имеющиеся ребра его уголком. С трудом мне удаётся остаться на корточках, схватившись кончиками пальцев за деревянную поверхность. — Можешь даже не пытаться. Мои союзники, вооружённые и снабженные всем необходимым, вот-вот выступят против вашей жалкой кучки. Если не хочешь пропустить представление, просто перестань сопротивляться. — Обойдусь, — двинувшись вправо, уворачиваюсь от удара, предназначавшемуся, видимо, моему лицу. С ужасом замечаю, что выронила нож. В кромешной тьме искать его, конечно, было бесполезно, к тому же, мой оппонент уже готовился нанести новый удар. Я победила его однажды. Справлюсь и сейчас. — Ты всё равно не избежишь этого, — Эрик размеренно приближался. Оставалось только откатиться от него, несколько раз перевернувшись через себя и уперевшись в стену. На удивление, напавший намеренно дарит мне достаточно времени, чтобы подняться и занять стойку для рукопашного боя. — Жаль так поступать, мы ведь даже чем-то похожи. Снова уворачиваюсь и, вложившись в ускорение, с разворота направляю стопу в его корпус. Заблокировать мою ногу он успевает, но перекрутить её, дабы вновь повалить меня наземь, Эрик не успевает. Попытка ударить его второй по опорной не увенчивается успехом. Я вынуждена остановить два кулачных, далеко неслабых, удара, чтобы сохранить хоть какие-то шансы. Не успеваю среагировать на новые движения, за что получаю под подбородок. Новая атака Эрика приносит ему свежее преимущество. От ударов под избитые рёбра и в солнечное сплетение приходится несладко. О, да. Боль чертовки любит тебя, Моррис. — И это всё? Решила последовать моему совету? — делаю рискованный выпад. Вначале он избегает моего локтя, затем плеча, вот только на этот раз напавшему удаётся поймать меня за уязвимую руку и подтащить ближе, чтобы провести новый импульс. Не знаю, каким чудом я смогла преодолеть неимоверное сопротивление парня и, с захлестом, встретиться с его ключицей. Этого хватает, чтобы выиграть несколько миллисекунд на анализ ситуации. Ногой подсекаю стоящую неподалёку металлическую опору. Ткань, что поддерживалась балкой, беспомощно спадает прямо за моей спиной. — Знаешь что. Один русский поэт однажды сказал: «Кто сгорел, того не подожжёшь», — сшибаю с края тумбы керосиновый фонарь. Комната вдруг вспыхивает и озаряется красным светом. То выражение лица Эрика, освещенное новым источником, я, наверное, запомню на всю жизнь. Как только за штанину его джинсов ухватывается первая искорка, выдвигаю левое плечо вперед. Его кулак не даёт краю балки двинуться дальше. Я смотрела на это обезображенное, выпитое моим огнём лицо и не могла, как говорил Эрик, закончить начатое. Ещё шаг. Второй ботинок утопает в пламени. Он не переживает насчёт этого. Ему больше не больно. Как только я протыкаю его правый глаз концом железа, орудие мгновенно выскакивает из моих скользких пальцев. Ему больше не больно. Огонь разрывает всё, но я больше не могу почувствовать жара. Пепел. Вот моя истинная судьба. Как долго бы ты не поддерживал это горение, рано или поздно оно сожжёт тебя. Что же. Похоже, я продержалась недолго. Мой висок касается уже знакомого угла стола, отбирая способность оставаться в сознании.