А может?..

Нина, выйдя из здания больницы, отправилась прямиком в аэропорт: нужно было взять билеты в Нью-Йорк, потому что билет на Ковингтон, купленный ею, был только в один конец. Однако желания и чувства Нины были прямо противоположны её действиям. Болгарка чувствовала, что уезжать из Ковингтона, по крайней мере сейчас, она не должна: её не покидало ощущение, что если она уедет, может случиться что непоправимое, страшное. На протяжении всей полуторачасовой дороги до аэропорта Нина старалась убедить себя в том, что все её дурные предчувствия — не более чем результат её эмоциональности. «Йен в надёжных руках. Рядом с ним лучшие врачи… И Никки», — повторяла себе Добрев. Как она добралась до аэропорта, Нина даже не помнила: ей казалось, что она всё делает на автомате и находится в какой-то прострации. — Девушка, билеты на рейс Ковингтон — Нью-Йорк есть, только ближайший вылет завтра в 21:30, — тараторила приветливая сотрудница авиакассы, которой, кроме Нины, предстояло обслужить ещё не один десяток человек. — Вы будете брать? Нина слышала вопрос, но ничего не ответила. В этот момент, словно яркая вспышка, в её сознании возник испуганный и полный боли и отчаяния взгляд Йена. Они попрощались на мажорной ноте, Нина выполнила его просьбу, а Сомерхолдер дал ей обещание бороться, но… Словно тысячи едва заметных, но очень крепких нитей держали её рядом с этим человеком, внутренний голос говорил: «Просто останься». Нина очень хотела побороть это чувство, но перед ним была слишком слаба. А там, в Нью-Йорке, за сотни километров отсюда, её ждал другой мужчина — он безумно её любит и очень скучает, а она… А она даже не вспомнила о нём за эти два неполных дня своего отсутствия. «Остин поймёт… Должен понять», — пронеслось в голове у Нины. — Девушка, — нетерпеливым тоном попросил молодой мужчина, стоявший за Ниной, — пожалуйста, решайте быстрее. Я опаздываю! — нервно воскликнул он. Нина встрепенулась. — Простите, — пробормотала болгарка. — Вы будете брать билет? — повторила свой вопрос сотрудница авиакассы. — Спасибо, — проговорила Нина. — Пожалуй, нет. Добрев поспешила отойти, чтобы не задерживать очередь. Что ей делать дальше, она не знала, но болгарка вдруг почувствовала, что в глубине души наступило спокойствие — будто бы выбор, сделанный ею, был абсолютно правильным. В этот момент Нина почувствовала вибрацию мобильника: пришло смс-сообщение. «Никогда не надевай цветные линзы: они скрывают красоту твоих невероятных глаз», — эти слова, которые Добрев увидела на экране смартфона, принадлежали Йену. Нина действительно некоторое время пользовалась голубыми линзами, но не думала, что даже такие небольшие изменения во внешности будут значимы для Йена в его состоянии. Это смс-сообщение от него было первым за последние полгода: Никки с большой ревностью относилась к общению Йена с любыми девушками, и в первую очередь это, конечно, касалось его отношений с Ниной, поэтому со своими друзьями и коллегами противоположного пола Сомерхолдер предпочитал общаться в живую. Нина улыбнулась. «Так точно, господин Сомерхолдер!», — ответила она. «Вольно, солдат! :) Ты скоро уезжаешь?» — ответные сообщения приходили так быстро, что Нина не успевала убрать телефон обратно в карман. «Счастливого пути и мягкой посадки». «Я пока не уезжаю», — отвечала Нина. «Знаешь, оказавшись в Ковингтоне, я вдруг почувствовала, что невероятно соскучилась по этому городу», — написала она. Отчасти это было правдой: с этим шумным, но уютным городом Нину действительно связывало многое, однако это не было первой причиной, по которой она решила остаться. «Поэтому я решила, что останусь ещё на пару дней. Встречусь с Кэндис, с Полом и Торри — они ведь прилетают завтра. Да и если я буду находиться рядом с тобой, мне будет как-то спокойнее», — призналась Добрев. Прочитав последнюю фразу, Йен улыбнулся. Отпускать Нину ему тоже совершенно не хотелось, но он понимал, что просить её остаться было бы эгоистично с его стороны. Но вместе с этим он совершенно не хотел, чтобы эта девушка видела его в том состоянии, в котором она находился сейчас: Сомерхолдер совсем ослаб, был бледен, говорил тихо и быстро уставал. «Если ты будешь рядом со мной, я буду ощущать присутствие своего ангела-хранителя сильнее». Таких слов он не говорил никогда и никому, только ей — девушке, в присутствии которой он действительно ощущал что-то неземное, очень светлое, чистое и невероятно нужное. Переписку Нины и Йена на время прервал звонок Остина. Нина, увидев имя своего бойфренда на экране смартфона, некоторое время в ступоре просто смотрела на него, и, опомнившись, взяла трубку только через несколько секунд. — Привет, — тихо ответила она. — Как ты? — спросил Остин. — Ты не звонила со вчерашнего вечера, и я… — Прости, — пробормотала болгарка, перебив его. — Меня немного утомил перелёт, я не очень хорошо себя чувствовала, поэтому сразу легла спать. — Сейчас всё нормально? — с заботой спросил Стоуэлл. — Да, всё хорошо, — заверила Нина. — Когда ты возвращаешься? — Остин, — как можно осторожнее начала Добрев, предвидя реакцию парня на то, что она собиралась ему сказать. — Наверное, я задержусь в Ковингтоне ещё на пару дней. Йен сейчас не в лучшем состоянии, и… Я чувствую, мне нужно быть рядом с ним. Хотя бы до того момента, пока ему не сделают операцию. — Ты же планировала вернуться на следующий день, — еле слышно сказал Стоуэлл. — Остин, он мой друг, — ответила Нина, хотя и понимала, что лжёт близкому человеку. Рядом с Йеном её удерживали не дружеские чувства. — Я не могу оставить его в таком состоянии. — Йен что, совершенно один? — уже громче спросил Стоуэлл. — Ни друзей, ни жены, ни родственников? — Они все рядом с ним, — отозвалась Нина. — И родители, и брат, и друзья, и девушка. Добрев сделала паузу, не зная, как объяснить Остину свои ощущения. Понять их он всё равно бы не смог. Принять их ему было бы ещё сложнее. — Остин, пожалуйста, — взмолилась Нина. — Этот человек, он… — Он твой бывший жених, Нина, — резко ответил Стоуэлл. — Причём здесь это! — воскликнула болгарка. — Остин, нас связывала крепкая дружба ещё задолго до того, как мы начали встречаться. И она продолжилась после того, как мы расстались. Пожалуйста, не додумывай ничего. Сейчас не время и не место для этого. Нина помолчала несколько секунд, но затем продолжила. — Остин, я люблю тебя. — едва слышно прошептала болгарка. — Пожалуйста, не забывай об этом. В телефонной трубке послышался негромкий вздох. Нина могла говорить всё что угодно, но о её чувствах Остин уже знал всё, и даже не благодаря тому, что прочитал её дневник: что для неё значил Сомерхолдер, отражалось в её эмоциях и поступках. Стоуэлл крепко сжимал в руках телефон, стиснув зубы от отчаяния. Физически Нина могла быть с ним, могла его обнимать и целовать, признаваясь в любви, но мыслями, душой и сердцем она принадлежала совершенно другому человеку. Остин, забывая о собственной гордости, готов был простить ей эту слабость, с которой она справиться уже не могла, лишь бы когда-нибудь увидеть, что он значит для неё то же, что и Йен. — Ты нужна мне ничуть не меньше, чем Йену, — прошептал Остин. Нина устало прижалась к стене в зале ожидания аэропорта. Её сердце будто бы разрывалось на две части, и, быть может, чтобы стало легче, она должна была отказаться от одного из двух людей, которые стали в её жизни самыми родными и близкими. Забыть, вычеркнуть из жизни, отпустить. Сколько раз Нина пыталась это сделать! Она знала, что, как бы она ни старалась, у неё это уже не получится — слишком крепкой была та незримая нить, которая связывала её с этими двумя совершенно разными по характеру и взглядам, но одинаково дорогими мужчинами. — Мой хороший, пожалуйста, попытайся меня понять, — обессиленно умоляла Нина. — Я обещаю, что вернусь сразу же, когда Йена прооперируют. Врачи сказали, что, скорее всего, это произойдёт на этой неделе. Остин молчал. Сейчас ему впору было бы разозлиться на неё, может быть, поставить ультиматум, но… В который раз Стоуэлл потерпел фиаско перед своими чувствами. Он хотел только одного: чтобы Нина была счастлива. И он понимал, что она всё равно не сможет жить спокойно, зная, что происходит с Йеном. Стоуэллу ничего не оставалось, кроме как смириться. Кто-то скажет: «Тряпка!», «Подкаблучник!»… Нет. Просто сильный человек, которого именно любовь к девушке, которой никогда не суждено было стать его, учила прощать и преодолевать эгоизм, когда он проявлялся совершенно не вовремя. — Здоровья ему, — чуть слышно сказал Остин, и таких слов от него не ожидала даже Нина. Эти слова дались ему с большим трудом, потому что справиться с ревностью он так и не смог, но в них не было злости или насмешки, поэтому они звучали искренне и отзывались теплотой в душе Нины. — Остин… — произнесла Добрев, но парень не дал ей договорить. — Я не буду вмешиваться в ваши с Йеном отношения, хотя я не буду скрывать, что мне трудно принять тот факт, что моя девушка сейчас рядом не со мной, а с другим мужчиной. Но, наверное, абсурдно просить тебя забыть обо всём и стремглав мчаться ко мне прямо сейчас, — чуть слышно сказал он. — Просто знай, что я буду ждать того дня, когда снова увижу твои глаза. — Мы встретимся скоро, — прошептала Нина. — Береги себя, — попросил Остин. Ребята разговаривали ещё несколько минут. Нина, совершенно обессиленная и растерянная, поспешила вернуться в отель, чтобы хоть немного поспать и сбросить с себя эмоции, которые она пережила за этот нелёгкий день.

***

Эта неделя для Йена и его родных и друзей была очень тяжёлой. Врачи до последнего находились в «подвешенном» состоянии, так как показатели анализов у Сомерхолдера стремительно падали, и доктора сомневались в том, есть ли смысл проводить операцию на открытом сердце у такого ослабленного пациента. Однако главным правилом любого врача является бороться за здоровье и жизнь пациентов до последнего, поэтому кардиологи решили попробовать помочь Йену: шанс, на то, что он перенесёт операцию, всё же был, хоть и оставался небольшим. О заболевании Сомерхолдера очень быстро стало известно не только руководству «Дневников», но и фанатам. С их стороны Йен чувствовал колоссальную поддержку: в «Твиттере» в мировые тренды буквально за пару часов был выведен тег «Йен, ты справишься», к которому присоединились многочисленные друзья и коллеги Сомерхолдера, которые не имели возможности быть рядом с ним в этот момент. На общем собрании по поводу съёмок седьмого сезона руководство сериала приняло решение о приостановке рабочего процесса на неопределённый срок — продолжать работу над проектом без участия Йена никто не собирался. В этот трудный для него период жизни Йен в который раз понял, как многое для него значит дружба и как сильно она помогает ему держаться на плаву. Все эти дни Нина находилась рядом с Йеном. Никки всеми силами пыталась препятствовать их встречам, периодически жалуясь врачам, что палата Сомерхолдера «превращается в проходной двор» (хотя друзья и родные Йена, зная строгие порядки посещения палат интенсивной терапии, не предусматривавшие нахождение там более чем двух посетителей один час в день, составили для себя что-то наподобие большого расписания, которое позволяло им навещать друга в установленные часы, не создавать в палате толпу и не утомлять его) и убеждая Йена в том, что сейчас ему, как никогда, нужен покой, но он настоял на своём и сказал медсестре, что Нину в палату можно впускать в любое разрешённое врачами время, чем поверг свою невесту в полнейший шок. Впрочем, изменить она уже ничего не могла. В день, когда Йену должны были сделать операцию, Нина приехала в больницу чуть раньше обычного, поэтому Сомерхолдер ещё спал. Приехала болгарка не ради того, чтобы поговорить с ним, тем более что врачи попросили не волновать его перед операцией — ей просто необходимо было увидеть, что с ним всё хорошо. Удивительно, но в этот день она впервые за последнее время почувствовала спокойствие, будто бы кто-то другой внушал ей веру в лучшее. Бесшумно зайдя в палату, Нина увидела в руке Йена тот самый крестик, который она подарила ему несколько дней назад, и улыбнулась. Теперь с этим крестиком Йен засыпал достаточно часто. — Всё будет хорошо, — прошептала она в тишину, легонько дотронувшись до руки Йена. — Мир нуждается в таких людях, как ты. Тебе ещё многое предстоит, — сказала она и улыбнулась. — Ты хотел заняться благотворительностью в странах Третьего Мира, закончить съёмки в «Дневниках», построить собственный дом в Ковингтоне… В конце концов, жениться. И узнать, каково это — быть отцом маленькой дочки. Я всё помню, — прошептала Нина. — И всё это обязательно сбудется. Болгарка несколько секунд всматривалась в такие знакомые черты лица. — Я люблю тебя, Йен Джозеф Сомерхолдер, — еле слышно произнесла Николина. Зачем она это сказала, Нина не знала и сама: Йен её слышать не мог, а даже если бы и слышал, то она бы ни за что в жизни не решилась нарушить его устоявшийся порядок жизни и отношения с Никки, какими бы они не были. Просто Нине нужно было наконец выплеснуть то, что она держала в себе на протяжении долгого времени, пусть в пустоту, но всё же произнести эти заветные три слова, смысл которых для неё не смогли изменить ни разлука, ни ссоры, ни даже новые отношения. У Йена Нина пробыла недолго. Уже вскоре она вышла из палаты, но осталась в больнице, из которой в ближайшее время уезжать не собиралась, ведь теперь жизнь её любимого человека находилась только в руках врачей, которые и сами не были уверены в том, что поступают правильно, затевая эту опасную игру с судьбой.

***

— Я отвёз родителей Йена домой, — сказал Пол, вернувшись в больницу. — Еле уговорил их не проводить всю ночь здесь и немного отдохнуть. — Спасибо, — даже не повернувшись к нему, пробормотала Никки. Пол ответил ей такой же «любезностью», пройдя мимо неё, даже не взглянув на неё и ни о чём не спросив, дав понять, что его слова были обращены скорее не к ней, а к Нине и Кэндис, которые в эту ночь были в госпитале. — Пол, спасибо тебе огромное, — сказала Нина, крепко обняв своего друга. — Ты очень многое делаешь для Йена. Это неоценимо. — Ни к чему об этом говорить, — ответил Уэсли. — Он мне как брат, и ради него я сделаю всё. Пол взглянул на Нину и Кэндис: было видно, что в последнее время они плохо спали и были совершенно измотаны. — Вам бы тоже не мешало отдохнуть, особенно тебе, Кэндис, — произнёс Василевски. — Всё-таки уже двенадцать, врач говорил, что операция будет идти не меньше трёх часов. — Уэсли, я беременная, а не больная, — отозвалась блондинка. — Поверь, я буду чувствовать себя гораздо хуже, если останусь дома. — Аналогично могу сказать о себе, — сказала Нина. — Отосплюсь, когда всё закончится. — С такой группой поддержки Йену ничего не страшно, — Пол улыбнулся. Вместе Полу, Нине и Кэндис было легче переносить переживания. Они служили друг для друга лучшей поддержкой и вселяли друг в друга веру в благополучный исход. Никки же держалась от них поодаль: ни с кем из друзей Сомерхолдера, как бы он этого ни желал, тёплых дружеских отношений ей построить так и не удалось. Особенную злость в ней вызывали Нина и Кэндис. Наблюдать за близкими отношениями Йена и его бывшей возлюбленной ей было невыносимо, тем более что на протяжении этой недели в своём женихе Рид заметила некоторые изменения: ей казалось, что он стал холоден к ней, а из их отношений исчезло доверие. Йен действительно был воодушевлён тем, что снова начался общаться с Ниной и по-настоящему наслаждался каждой минутой, проведённой с этой девушкой. И порой он их невольно сравнивал, напрасно пытаясь убедить себя в том, что Никки такая же заботливая, нежная и добрая. По отношению к нему она действительно была такой, но отчего-то, после непринуждённного общения с Ниной, которое заряжало его позитивным настроем на целый день, он, разговаривая с Никки, ощущал какую-то тяжесть, будто бы только что вернулся из тёплой солнечной страны в дождливые серые будни. Рид это чувствовала и во всём винила Нину, которая своим появлением действительно взбудоражила в Йене чувства, которые он так упорно пытался в себе заглушить все эти годы. У Никки была одна надежда: что после операции, которая, она верила, завершится удачно, Нина улетит в Нью-Йорк, и всё постепенно вернётся на круги своя.

***

В эти минуты, когда Пол, Нина, Кэндис и Никки старались настроиться на позитивный лад и вспоминать только хорошее, за жизнь Йена боролись лучшие кардиологи Луизианы. Операция по замене поражённых клапанов должна была проводиться на открытом сердце, поэтому его необходимо было останавливать. Жизнь пациента врачи доверили аппарату искусственного кровообращения, который на ближайшие несколько часов стал его лёгкими и сердцем. На протяжении всей операции состояние Йена не было стабильным: Сомерхолдер ходил по краю, и это было понятно врачам. Однако заменить клапаны сердца на искусственные им всё же удалось, и уже к самому концу доктора смогли выдохнуть спокойнее: пока говорить о чём-либо с какими-то гарантиями было рано, но надежда на то, что Йен всё-таки выкарабкается, появилась. Именно тогда и начались проблемы. — Давление 80/50, слишком низкое, — протараторила молоденькая медсестра, внимательно отслеживавшая динамику. — Другого пути нет, начинайте перфузионное согревание, — скомандовал кардиолог, обозначив таким образом начало заключительного этапа операции и возвращение пациента к нормальной работе сердца. Последующие несколько минут взгляды бригады врачей были прикованы лишь к экранам аппаратов, чётко отслеживавших изменения в состоянии организма больного. — Ну же, быстрее, — процедил сквозь зубы второй кардиолог, как бы подгоняя аппарат искусственного кровообращения, который постепенно возвращал температуру тела пациента в норму. — Вводите адреналин. Введение адреналина в кровь на некоторое время помогло стабилизировать его состояние и дождаться, пока температура тела окончательно не станет привычной для обычного человека. — Нейтрализуйте гепарин протамин-сульфатом, — скомандовал один из врачей. — Будем заводить сердце. Дефибриллятор! Обычно для того, чтобы «завести» остановленное на время операции сердца пациента, хватает одного разряда. — Разряд. Врач с надеждой и опаской взглянул на кардиомонитор: тишина. — Разряд! — снова скомандовал он. — Давление 70/40, — пролепетала медсестра. — Температура тела начала падать, — сказал анестезиолог. — Нужно ещё раз попробовать… В это время второй анестезиолог проверил реакцию организма пациента на внешнее воздействие. — Зрачки расширены, роговичного рефлекса нет, — покачал головой он. — Вряд ли удастся запустить сердце… — Мы будем бороться до последнего. Ну же… Давай… Ещё чуть-чуть… Ты же держался на протяжении этих шести часов, — шептал врач, будто бы обращаясь к Йену. Организм не реагировал. Давление и температура тела продолжали падать, Йен постепенно бледнел, но сердцебиение так и не появлялось. — Это клиническая смерть, — произнёс второй кардиолог из бригады. — Двойную дозу адреналина. Живо! — скомандовал напарник. — Дефибриллятор. Разряд!..

***

В какой-то момент Йен почувствовал невероятную лёгкость, а на коже ощутил приятное дуновение тёплого южного ветра. Он огляделся вокруг: он стоял на улице, залитой солнцем, вокруг было много деревьев, а в воздухе витал запах свежескошенной травы. Сомерхолдер не сразу понял, где находится, но, едва увидев неподалёку от себя небольшой дом, словно бы опомнился: он был у себя дома, в Ковингтоне. Йен был удивлён осознать, что всё вокруг сохранилось таким же, как и 26 лет назад — в то время, когда он был десятилетним мальчишкой. Йен зашёл на территорию особняка и в саду своего дома увидел темноволосого мальчугана, которому на вид как раз было не больше десяти лет. Приглядевшись, Йен почувствовал, что у него перехватило дыхание: в этом озорном парнишке он увидел себя, только на 26 лет младше. Черты лица, те же голубые глаза, тот же звонкий голос и нетерпеливый тон… Разве что волосы немного короче, чем у него были сейчас. Рядом с ним на траве сидел отец. Увидев его, Йен улыбнулся. — О чём ты мечтаешь? — с энтузиазмом спросил Роберт у сына. Повзрослевшего Сомерхолдера они не видели, хотя он стоял рядом с ними. Йен чувствовал это и ощущал себя лишь сторонним наблюдателем. — Много о чём, — признался мальчуган. — Я хочу стать известным режиссёром. Это так здорово, когда ты сам командуешь на площадке, расставляешь актёров… Прямо в шахматах, — объяснил он. — И как классно потом видеть на экране результат! — А почему ты не хочешь быть, например, актёром? — спросил отец. — Не знаю, — пожал плечами мальчик. — Режиссёр ведь главнее, значит, от него зависит больше. Но я не только об этом мечтаю. Роберт внимательно смотрел на сына, как бы призывая продолжать. — Ещё я хочу построить приют для животных. Там не будет клеток и поводков. Он будет располагаться на огромной территории, где совершенно разные животные — кошки, собаки и другие — смогут резвиться на природе и играть друг с другом. Только вот во всей Луизиане нет столько места… Я бы построил огромный самолёт и всех бездомных зверей отвёз бы на отдельный остров. И там бы они не знали ограничений ни в чём! — с энтузиазмом воскликнул Йен, заставив отца улыбнуться. — А если эти зверята не захотят играть друг с другом? — Захотят, — с уверенностью ответил Йен. — Когда я вырасту, все будут дружить, и животные тоже. Это моя мечта, и я уверен, что она осуществится. Роберт внимательно смотрел на сына и понимал, насколько он мудр. Только вот осуществима ли его мечта? — А ещё я хочу, чтобы вы с мамой всегда были со мной, — сказал Йен. Мы ведь правда всегда-всегда будем вместе? — Мы же семья, — ответил Роберт. — А семья всегда едина. Мужчина потрепал сына по голове, и тот положил голову отцу на плечо. — Я люблю тебя, пап. — И я тебя, мой самый добрый, светлый сын, — ответил отец, поцеловав мальчишку в затылок. Сомерхолдеру, который наблюдал за этим разговором со стороны, отчего-то стало невообразимо тоскливо: он чувствовал, будто бы теряет эти волшебные минуты навсегда и что его мечта о том, что он всегда будет рядом со своими родителями, неосуществима. Йену вдруг захотелось обнять отца, и он шагнул в его сторону, но в следующее же мгновение потерял сознание. Очнулся Сомерхолдер в просторной спальне. Он никогда раньше не был в этой комнате и в этом доме, но там было очень уютно и тепло: спальня была выполнена в пастельных тонах, окна были занавешены белоснежным тюлем в обрамлении светло-коричневых портьер, мебели было минимум — кровать, комод, шкаф и две софы. Стены были увешаны фотографиями разных городов мира в ярких разноцветных рамках. В комнате никого не было, но уже через несколько мгновений Йен услышал чьи-то шаги на лестнице. Рефлекторно он начал искать место, куда можно было бы спрятаться, ведь дом был явно не его, но найти его Йен не успел: в комнату сначала, звонко смеясь, зашла Нина, а вслед за ней… Он сам, только гладко выбритый, с волосами чуть короче, чем были у него сейчас, и выглядящий немного моложе. Взглянув на Нину, Йен почувствовал, как у него на мгновение замерло дыхание: одной рукой она едва заметно, бережно держала округлившийся живот, а другой обнимала Сомерхолдера. — Тебе правда понравилось? — спросил он. — Ещё бы! Йен, сделать детскую комнату вдвоём с Полом всего лишь за неделю — это фантастика! Она очень уютная, хоть я и не поклонница голубых тонов. Мне кажется, в ней идеально всё, начиная от мебели и заканчивая обоями. — Я рад, что тебе понравилось, — улыбнулся брюнет. — Насчёт голубых тонов… У нас всё-таки будет мальчик, поэтому я решил… — И абсолютно правильно сделал, — не дав ему договорить, сказала Нина, касаясь своими губами его щеки. — Мне срочно нужно встретиться с Полом и поблагодарить его за помощь. Ребята, вы — чудо. — Дело осталось за малым: дождаться того дня, когда Джозеф сможет оценить результат нашей с Полом недели сплошного мата и бесконечных споров лично, — рассмеялся Йен. — Осталось не так уж долго ждать, — с какой-то невероятной теплотой и нежностью сказала Нина, взглянув на свой живот. — Полтора месяца — это не срок. — Со временем терпеть становится всё сложнее, — улыбнулся Сомерхолдер. — Мы ждём тебя, — прошептал Йен, немного наклонившись к животу Нины и заставив этим её улыбнуться. — Если бы ты знала, как я об этом мечтал… — Я знаю, Йен. Я знаю, — ответила болгарка, взяв его лицо в ладони и накрыв его губы своими. Сомерхолдеру, наблюдавшему за всем со стороны, казалось, что у него начинается раздвоение личности, и в таких ощущениях, учитывая необычность ситуации, не было ничего удивительного. Йен смотрел на себя самого и на Нину и не мог поверить, что всё это происходит с ним. «Да… Вот о чём я мечтал… Именно об этом! Но это, наверно, сон…» — думал Йен, и в этот момент услышал чей-то голос, который он не слышал никогда раньше. Кому он принадлежал, Йен понять так и не смог, так как комната в мгновение опустела. — Теперь ты понимаешь, что ты должен бороться? Теперь ты осознаёшь, ради чего ты должен это делать? Ради этого.

***

В операционной раздался неприятный отрывистый звук кардиомонитора. — Сердце начало работать!.. — Получилось…