А может?..

Когда Йен проснулся, судя по всему, уже наступило утро: не вставая с кровати, можно было из окна увидеть широкую полосу серого зимнего неба, уже ставшего таким привычным и не предвещавшего изменения картины в ближайшее время. Зима в Ковингтоне в этом году выдалась на удивление снежная и морозная, но не было в ней чего-то такого, что могло бы напомнить о чуде в эти рождественские и новогодние дни. Природа будто бы погрузилась в долгий сон, снегопады превратились в злые метели, часто завывавшие по ночам, а хрустящий под ногами снег совсем не радовал, заставляя думать не о зимних семейных праздниках, а о том, чтобы скорее пришла весна. А может быть, обо всём этом не мог думать только Йен, потому что теперь он смотрел на мир совершенно другими глазами, словно бы сквозь пелену какого-то тумана, которая, быть может, и скрывала теперь от него всё то, что ещё недавно заставляло его радоваться, как ребёнка, и, пусть ненадолго, но возвращаться в счастливое беззаботное время, когда у тихо потрескивающего камина в рождественскую ночь собиралась вся его семья, и время неспешно текло под разговоры обо всём на свете, когда так хорошо мечталось… Открыв глаза, Сомерхолдер почувствовал саднящую боль на коже в области лопаток. Её причину он знал. Он помнил каждое мгновение прошлой ночи: то, как Нина царапала ему спину, те непередаваемые ощущения, когда наслаждение перемешивается с болью, которая в итоге всё же уступает и отходит на второй план, её поцелуи, каждое прикосновение, сбивающееся дыхание. Всё было как раньше. Вот только внутри была пустота. Йена не покидало ощущение того, что всё, что сейчас происходит, — это неправильно, нелогично, что, на самом деле, им нужно было совсем не это. Что это значило для них обоих? Что чувствовала она? По грустной улыбке Нины, из которой давно исчезла искренность, по тому, как она старалась смеяться всегда, когда увидит его, по её потухшему блуждающему взгляду, который он видел каждый день, Йен понимал: как бы Добрев ни хотела это прекратить, она всё ещё связана по рукам и ногам. Но всё равно, впервые, просыпаясь в одной постели с Ниной, в этом доме Йен чувствовал себя ненужным и совершенно чужим. Нина спала, отстранившись от него, укрывшись лёгким белоснежным одеялом. Её дыхание было спокойным и размеренным, и она, кажется, впервые за долгое время спала, не просыпаясь ночью от кошмаров, мучивших её вот уже несколько месяцев. Они всё ещё делили постель, но между ними лежали льды и снега, кажется, гораздо большие, чем те, что сковали и замели город этой зимой. И от этого становилось ещё больнее, ещё страшнее: вот она, казалось бы, такая близкая и родная, до сих пор рядом… Но он уже не имеет никакого права называть её своей. Йен почувствовал, как по коже пробежали мурашки: в спальне было холодно. В воздухе смешались ароматы его туалетной воды и сладковатых духов Нины. Сомерхолдер не нашёл в себе силы уйти: он хотел дождаться момента, когда проснётся Нина, и поговорить с ней обо всём. Хотя что они могли друг другу сказать, он по-прежнему не понимал. Поднявшись с постели, Йен отыскал свою брюки и подошёл к балкону. Его взгляду открылся объятый снегом сад, чем-то напоминавший Ледяную страну из знаменитой сказки Андерсена*. Его белизна была какой-то болезненной, режущей глаз, но почему-то — гармонирующей с безжизненным серым небом. Невдалеке виднелось озеро, подёрнутое коркой льда. Йен не отводил взгляд от этого безрадостного пейзажа и чувствовал себя каким-то заложником в этом месте, где, кажется, остановилась жизнь. У природы она продолжится: пройдёт каких-то два месяца, снег растает, в небе появятся лучи ещё не тёплого, но такого долгожданного весеннего солнца, где-то зазвенит капель, — и весь мир оживёт. А он? Когда ему снова захочется улыбнуться? Не для очередной фотографии репортёров, не для друзей, чтобы убедить их в том, что всё в порядке, не назло кому-то, а просто оттого, на душе так легко и спокойно, что этим чувством он захочет поделиться с миром. Ответа не было. Оглядывая засыпанные снегом окрестности, Сомерхолдер вспоминал прошлую зиму. Для них с Ниной это время было сродни какому-то чуду: планирование свадьбы, постройка собственного дома, новые проекты, Рождество, проведённое в кругу семьи, а Новый год — в компании старых друзей, новость, перевернувшая их мир с ног на голову, — их мечты осуществлялись одна за другой, словно бы по взмаху руки доброго волшебника. Сколько надежд у них было на этот год… И все они оказались разрушены в один миг. Это стало их концом? Они дошли до точки невозврата? Тогда что происходило между ними сейчас? Йен ушёл в ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок. Ледяной водой хотелось навсегда смыть с себя всё то, что он чувствовал на протяжении этих месяцев. Вернувшись в спальню, он увидел, что Нина уже не спала: она сидела на краю кровати и перевязывала кушаком лёгкий короткий шёлковый халат. — Доброе утро, — тихо проговорил Сомерхолдер, обойдя кровать и подойдя к ней. Даже сейчас, заспанная, с растрёпанными волосами и без макияжа, немного бледная, она казалась ему самой красивой девушкой. Каждое её движение заставляло его сердце замирать, и, кажется, он готов был наблюдать за ней вечно. В этой любви он был безнадёжен. Нина в упор смотрела на него и несколько секунд просто молчала. По её взгляду было заметно: она не рада его видеть, но удивления в нём не было: несмотря на то, что Нина этой ночью была пьяна, она тоже помнила о том, что произошло между ними с Йеном. — Доброе, — наконец произнесла она. — Что, я не тот человек, которого ты хотела бы увидеть рядом с собой в это утро? — горькая улыбка скользнула по губам Сомерхолдера. Добрев сама не знала, что с ней происходит. В эту ночь она, кажется, впервые дала волю своим желаниям и отбросила в сторону все принципы, а также — предпочла не думать о том, что они с Йеном будут чувствовать потом. Йен скрестил руки на груди, внимательно посмотрев Нине в глаза. Для неё сейчас не было ничего труднее и страшнее, чем смотреть в его ледяные голубые глаза, которые поднимали в её душе настоящую бурю, не давая отпустить прошлое. — «Прошлая ночь была ошибкой, и нам лучше всё забыть». Так? — вопрос Йена звучал с усмешкой. — Нет, — мотнула головой Нина, преодолев внутренний барьер. — Я не скажу, что эта ночь была ошибкой. Во взгляде Сомерхолдера читалось удивление. Возможно, Добрев сейчас давала ему ложную надежду… Хотя Йен, кажется, уже не ждал от жизни благосклонности и постепенно разучивался верить в хорошее. — Тогда что между нами сегодня было? — наконец пробормотал он после некоторого молчания. Болгарка тряхнула головой. — Что было? Кажется, это называется секс, — на удивление спокойно, но не без доли иронии ответила она. Ответы Нины всё больше приводили Сомерхолдера в замешательство. Для неё было забавно наблюдать за его реакцией, и она понимала, что, чем дальше она заходит, тем больнее может ему сделать. Возможно, сейчас от невероятной обиды и ядовитой ревности, всё ещё сжигавших её душу, в ней зародилось какое-то желание отомстить. — Да я понимаю, что не танцы с бубнами, — с раздражением сказал он. — Ты же прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. — Сомер, а как это ещё описать? — со смешком воскликнула девушка. — Хорошо, скажу подробнее. Между нами был обалденный секс. Так понятнее? Мне понравилось, — кокетливо улыбнулась она. В её глазах Йен увидел что-то сродни азарту. Ждать от него ответа, несмотря на замешательство, долго не пришлось: язвить Сомерхолдер умел. — Нина, я тебя знаю не первый год. Посмотри на мою спину, — большим пальцем правой руки он указал за плечо, — на твоём языке это означает нечто большее, чем просто «понравилось», — брюнет ухмыльнулся. Теперь они были квиты: кажется, Нина на мгновение смутилась, опустив взгляд, но быстро справилась с этим. — Что всё это значит? — уже серьёзно спросил Йен. Добрев мотнула головой и поджала губы. — Ничего. Голос болгарки звучал ровно, и на первый взгляд казалось, что её слова отражают действительность. И лишь по тому, как она отвела взгляд, произнося их, Сомерхолдер понял, что всё было наоборот. — Ничего… — негромко повторил он, глядя куда-то вдаль, будто бы сквозь девушку. — Тогда…зачем?.. — с недоумением спросил Йен. — Кажется, я уже говорила об этом. Я… Мы оба этого захотели, и мы это получили. Что в этой формулировке не устраивает тебя? Услышав последнюю фразу, Сомерхолдер мгновенно перевёл полный изумления и недоверия взгляд на Нину. — Да меня всё в ней не устраивает! — вскрикнул он, наклонившись к Нине. — А знаешь, почему? — с вызовом спросил у неё Йен, снова отпрянув. — Потому, что я хотел не этого. Я с удовольствием променял бы эту ночь на какую-нибудь поездку на озеро с тобой, на вечер у камина, когда мы рассказывали друг другу о том, что с нами произошло за день, и делились планами… Да на что угодно, что дало бы мне хотя бы крохотный шанс понять, что ещё можно всё вернуть. Что мы друг другу не чужие. Йен потёр руками глаза. — Ты упорно пытаешься доказать себе противоположное. Все эти три месяца… Ненависть в твоих глазах, попытки игнорировать, это сумасшествие, когда приехал Остин… Напрасно Нина думала, что его слова уже не тронут её. Голос Йена звучал настолько отчаянно, был полон такой боли и растерянности, что в этот момент она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но ещё пара мгновений — и между ними снова стена. — Йен, объясни мне, пожалуйста, одну вещь. Почему я вообще должна думать о том, что ты чувствуешь, когда видишь меня или Остина? Кажется, в этот вопрос Нина вложила всю свою злобу и отвращение, которые испытывала на протяжении этих нескольких месяцев, и сделала всё, чтобы скрыть дрожь в голосе. Йен поднял на неё глаза и не верил своим ушам. Он всегда боялся услышать подобное от этой девушки. — Да потому, что ты чувствуешь то же самое! — он сорвался на крик, подскочив на ноги. Йен сделал несколько шагов назад и устало провёл руками по лицу.  — Ты хорошая актриса, Нина. Твоей улыбке хочется верить. Но обмануть меня у тебя не получится никогда. Добрев незаметно для себя опустила взгляд и повернула голову в сторону. — Жизнь продолжится. Улыбайся, берись за новые проекты, говори «люблю» кому хочешь. Только…ты сможешь больше не чувствовать ничего, словно бы между нами ничего никогда и не было? Не вспоминать, не сравнивать, не думать об этом? Может быть, ты хочешь этого, но далеко не все наши желания исполняются. Если ты не хочешь видеть меня, то почему произошло всё то, что было между нами сегодня ночью? Мы были нетрезвыми, но не напивались до такой степени, чтобы не понимать, кто перед тобой стоит. Нина слушала его, и ей хотелось закрыть уши руками, потому что с каждым словом, произнесённым Йеном, она ощущала, как внутри всё с большей силой разгорается пожар. Справляться с собственными эмоциями ей становилось всё сложнее. — Если я испытываю к человеку отвращение, то я не прикоснусь к нему, и это не зависит от количества выпитого, — сказал он. — Я не пущу его в свою постель. Добрев хотела припомнить Йену ночь, которую он провёл с Никки, но промолчала, поняв: он никогда не испытывал к ней ненависть или отвращение. Они не расстались друзьями, но врагами их назвать было никак нельзя. — А может быть, ты ненавидишь не меня, а в первую очередь себя? За эту слабость. За то, что тебя всё равно тянет ко мне. И физически, и внутренне. Сомерхолдер склонил голову набок и пристально посмотрел на болгарку, терпеливо ожидая, пока она вновь посмотрит ему в глаза. Наконец, она снова повернулась к нему. Йен достаточно осмелел по сравнению с тем, как их разговор начинался: его голос звучал громче, и он не боялся уже прямо озвучивать свои мысли, пытаясь как-то достучаться до Нины. Её попытки бороться со своими чувствами, то, как она намеренно отдалялась от него, не боясь причинить боль ни себе, ни ему, вызывали в нём нечто сродни раздражению. — Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, то помоги мне сделать то же самое с тобой. Потому что иначе… Чёрт побери, я просто сойду с ума, — со злостью выплюнул он. — Лучше получить грёбаную черепно-мозговую травму и потерять память, чем день за днём отравлять себя воспоминаниями о каждом часе, проведённом с тобой, на стену лезть от этого всего, но всё равно быть не в силах что-либо с этим сделать. Добрев встала с кровати. — Скоро мы расстанемся навсегда. До окончания съёмок осталось совсем немного. Я не собираюсь оставаться в Ковингтоне. Всё закончится. Нина помолчала несколько секунд, но затем пробормотала: — Извини, если дала тебе этой ночью ложную надежду. В этот момент болгарка поймала себя на мысли, что эта фраза звучит как-то глупо. — Надежду, но не ложную, а самую настоящую мне даёт не эта ночь. Ты думаешь, я не вижу, как по твоей коже пробегают мурашки, когда я касаюсь тебя при съёмке очередной сцены? Думаешь, я не слышал, как ты нарочно громко начинала смеяться с Остином, когда я проходил мимо? Думаешь, я не понимаю, почему ты до сих пор общаешься со мной? — Йен, пожалуйста, — произнесла Добрев и в этот момент почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Просто оставь меня. — Я сделаю это, — сказал Сомерхолдер, — если я увижу, что ты смотришь на меня как на коллегу, как на знакомого, но не как на мужчину. Если я пойму, что ты действительно всё отпустила. Если я осознаю, что мне больше не за что бороться. Это будет больно, но в этот день я попрощаюсь с тобой навсегда и, наверное, сам почувствую себя свободнее. Тогда, возможно, я смогу смириться с тем, что у нас разные дороги. Но этого не произойдёт, Нина, — проговорил Йен. — Ты обманешь кого угодно, но не убежишь от самой себя. Рано или поздно ты поймёшь, что такая жизнь не принесёт тебе счастья. Я не знаю, сколько времени пройдёт перед тем, как это случится, — задумчиво произнёс он. — Я знаю, что я очень виноват перед тобой. Я не буду дарить тебе букеты из сто одной розы или осыпать бриллиантами, чтобы загладить свою вину. Конечно, если ты захочешь, я сделаю это, но я понимаю, что тебе не нужно. На что я готов ради тебя, ты знаешь сама. Нина молчала. — Я не смогу быть рядом с тобой всегда, это бессмысленно, — продолжил Йен. — Улетай в Торонто, это твоя жизнь, мне и в голову не придёт тебя держать. Может быть, и мне будет легче, если я перестану видеть тебя каждый день. Но я буду с тобой тогда, когда тебе будет плохо, и, клянусь, урою любого, кто причинит тебе какой-то вред. И я всё равно буду верить в то, что когда-нибудь всё изменится. Я буду ждать тебя, Нина, — прошептал он и в этот момент взял ладонь девушки в свою и прикоснулся к ней губами. Добрев показалось, будто бы в этот момент через её тело прошёл сильный электрический разряд. Она стояла, не шелохнувшись, смотрела на Йена и чувствовала, как на глаза выступают слёзы. Отстраниться и убрать руку ей не хватило сил. Вскоре Йен уехал. Нина не остановила его. Он этого и не ждал. Добрев устало опустилась на кровать. Она обхватила руками подушку, прижавшись к ней щекой и, будучи не в силах больше сдерживать слёзы, заплакала. Казалось, что сердце вот-вот разорвётся на куски. Она любила этого мужчину. Он давно стал частицей её сердца и души, и ничто не было в силах это изменить. И именно поэтому ей так сложно было смириться с его ошибкой и простить её: она хотела, чтобы он всегда принадлежал только ей. Её чувства стали для неё худшим наказанием и превратили в заложницу в сложном лабиринте, из которого, кажется, не было выхода. Йен был прав: Нина ненавидела себя за то, что уже не может с этим справиться. Но так же сильно, как и любила, она ненавидела и его самого за ту слабость, которую он себе позволил. Однако каждый новый день без него заставлял её гореть в огне, чувствуя отчаяние и безысходность, забывая о том, какая она на самом деле. На сколько её ещё хватит? Когда всё это закончится? Ждать ответа было неоткуда.

***

— Торри, ты не видела Йена? Кэндис уже десять минут искала Сомерхолдера по всему павильону, чтобы предложить немного порепетировать совместную сцену Кэролайн и Деймона. До окончания съёмок сериала оставалась ровно неделя, шла работа над последними эпизодами, и актёры были готовы проводить на съёмочной площадке по двадцать часов для того, чтобы всё было идеально. Торри прилетела в Ковингтон буквально несколько дней назад, так как была задействована в роли Мередит в небольшом эпизоде с воспоминаниями Аларика. Теперь старая компания подруг была в сборе, и работать девушкам стало ещё интереснее. — Нет, — мотнула головой Девито, отпивая из стаканчика горячий кофе. — С утра его не видела. Что-то срочное, Кэн? — Да не то чтобы срочное… Порепетировать хотела с ним, — объяснила Кэндис. — Неужели снова дома отсыпается? В последнее время Йен очень часто опаздывал на съёмки, чем сильно тормозил рабочий процесс, из-за своих постоянных пьянок в барах города, будучи просто не в силах встать утром и поехать в павильон. Пару раз Сомерхолдер не в самом трезвом состоянии заявлялся и на съёмочную площадку, так что ребятам приходилось отпаивать его чаем и противопохмельным. Терпение руководства было на исходе. Кэндис хотела было сказать что-то ещё, но в этот момент подруги увидела Уэсли. — О, Пол! — махнув рукой, окликнула мужа Торри, едва увидев его. — Да, Торри, что-то случилось? — участливо спросил поляк, подойдя к девушкам и поцеловав супругу в щёку. — Йен сегодня вообще приезжал на съёмочную площадку? — спросила Аккола. — Его нигде нет, он нужен мне. Приветливая улыбка мгновенно исчезла с лица Пола, когда подруга упомянула в разговоре с ним имя Сомерхолдера. Кэндис и Торри внимательно посмотрела на Василевски и поняли, что, скорее всего, их догадки верны. — Он у меня в гримёрной спит, — небрежно бросил Пол. — Судя по всему, ночь опять провёл в баре. Говорил, башка раскалывается. Я ему дал несколько таблеток аспирина и активированного угля, не знаю, насколько это поможет. — Ну что за чертовщина… — проговорила Торри, покачав головой. — Твою мать, — выругалась блондинка. — Ну это уже ни в какие ворота! Он так сопьётся нахрен! Пол ничего не сказал, но по его взгляду было заметно, что с Кэндис он согласен. Так в напряжённом молчании они провели несколько секунд. — Ладно, девчат, мне к Маркосу сейчас надо, — наконец пробормотал Уэсли. — Не будите его, ладно? — поляк не называл даже имени друга, и было видно, что его поведение он совершенно не одобряет. — Ему нужно хоть как-то прийти в себя за эти полтора часа перед съёмками. Пусть отоспится хотя бы. Девушки задумчиво кивнули, и Пол ушёл. — Это пора прекращать, — решительно сказала Аккола. — Да как это прекратить… — пробормотала Торри. — Хоть дома запирай, честное слово. Но с другой стороны, так жаль его… — с сочувствием произнесла она. — Понятно же, по какой причине всё это происходит, — развела руками Кэн. — У Нины сейчас дела не лучше. Она, разве что, не бухает, как последний сапожник, и сюда пока трезвая ездит. В следующую пятницу закончатся съёмки… Нина планирует улететь в Торонто. Они оба точно с катушек съедут. — Не отбирать же у Нины билеты, — пробормотала Девито. — Нет, билеты отбирать — это бесполезно. У меня есть другой план. Идея, правда, стара как мир, но с этими двумя точно подействует, — в этот момент глаза Кэндис заблестели, и она даже улыбнулась. — Ну-ка, — Торри уперлась руками в боки и внимательно посмотрела на подругу. — Аккола, что ты задумала? — Только делаем всё сообща, но молча, договорились? И потребуется помощь Пола, так что уговорить его придётся тебе. Значит так…

***

Идея Кэндис действительно была обыграна в разных вариациях во многих фильмах, и Торри она сначала показалась недейственной и какой-то детской. Но наблюдая за поведением Йена и Нины, она поняла: они оба находились на грани. Им обоим нужен был лишь один толчок, который помог бы сделать им последний, самый важный шаг навстречу друг другу. И, возможно, помочь им сделать его должен был именно кто-то со стороны. План Акколы заключался в том, чтобы просто-напросто запереть Сомерхолдера и Добрев в гримёрке кого-то из них в четверг вечером — накануне последнего съёмочного дня. Идея пришла в голову Кэндис совершенно неожиданно, благодаря удачному стечению обстоятельств: уже было известно, что этот рабочий день будет чуть короче, чем предыдущие, и сначала актёры порадовались тому, что смогу немного отдохнуть, но Маркос и Крис, окончательно измученные запоротыми Йеном и Ниной дублями на протяжении сезона, посоветовали им остаться и порепетировать одну из финальных сцен сериала с участием Елены и Деймона. Сначала ребята категорически не хотели соглашаться, но любовь к работе и профессионализм сделали своё дело, так что Кэндис знала, что в четверг вечером Сомерхолдер и Добрев точно задержатся на съёмочной площадке. Зная, что Йен, репетируя, почти всегда закрывает двери гримёрной, чтобы внешний шум не отвлекал его, Кэндис поняла, что нужно сделать так, что, закрыв дверь, ни Йен, ни Нина в эту ночь больше открыть её не смогли. В этом-то им с Торри и нужен был Пол, хоть как-то, но всё-таки разбиравшийся в фурнитуре и её устройстве. И уговорить его — это был, пожалуй, самый трудный этап злодейского плана Акколы. — Даже не думай, я не буду вмешиваться в это! — воскликнул Пол, когда Торри рассказала ему обо всём. — Во-первых, Йен и Нина взрослые люди и должны разобраться в своих отношениях сами. А во-вторых — я не хочу получить потом люлей от них обоих, если что-то пойдёт не так! — Василевски, получишь люлей от меня, если откажешься, — буркнула Девито, несмотря ни на что, предполагавшая, что первая реакция мужа будет именно такой. — Тебе так трудно выкрутить в замке два винта? Согласна, план в какой-то степени опасный: ну, мало ли они там поубивают друг друга? Но это наш единственный шанс что-то исправить, Пол, — уже серьёзно проговорила девушка, посмотрев ему в глаза. Василевски держался три дня, но уговоры Торри, а главное — то, что происходило с Ниной и Йеном, делали своё дело, и в конечном итоге поляк, не уставая, правда, повторять, что ничего не получится и что «Нина и Йен нас прикончат», но всё-таки сдался. «Аккола, когда же ты наконец перестанешь лезть в личную жизнь своих друзей», — бормотала Кэндис, направляясь в павильон в четверг. «Но, чёрт побери, провалиться мне на месте, если эти двое выдержат ночь друг с другом, так ни в чём и не признавшись!»