Серебряная львица

Через два дня монотонной тряски они пересели с лошадей на верблюдов. Невольниц тоже посадили. Не из милосердия, а из практичности: нужно было сберечь товар для Халифа. Они направлялись на юго-восток. В первые дни пейзаж еще радовал глаз остатками скудной растительности, но вскоре и та уступила место безбрежному, океанскому простору золотых песков. Климат менялся на глазах, становясь все жарче и суше. Воздух, раскаленный и неподвижный, казалось, вибрировал над дюнами. Они двигались по бесконечному, волнующемуся морю, где огромные барханы принимали самые причудливые формы, а ветер, словно расшалившийся ребенок, играл с ними, взметая золотую пыль и кружа песок в медленном, гипнотическом танце. Роксолана давно потеряла надежду сбежать. Все, что их окружало — это песок и безжалостное солнце. И посреди этих бесконечных просторов — тонкая нить каравана, оставляющая за собой лишь едва заметный след на теле пустыни. Шестнадцатый день пути принес с собой скупость. Воду теперь выдавали гораздо реже. Люди уставали, животные замедляли ход, и погонщикам приходилось постоянно подгонять их резкими, гортанными криками. Ночи стали пронзительно холодными. Невольницы жались друг к другу, пытаясь согреться теплом чужих, таких же измученных тел. Еда тоже стала скудной. Редкий шакал, пойманный ночью, считался пиршеством. Чаще всего в котелке шипели змеи и скорпионы. Девушки, к собственному удивлению, привыкли и к такой пище. Они молча смотрели, как сухое мясо режут на тонкие полоски, зная, что большая часть добычи достанется их хозяевам, а им — лишь жалкие остатки. И все же, по ночам пустыня была по-своему очаровательна. Мерный, призрачный лунный свет заливал пески, наполняя их молочной белизной. Ветер, блуждая среди барханов, напевал свою древнюю, тоскливую песню, и чернота ночного неба сливалась с белизной песка в единое, неразделимое целое. Роксолана часто смотрела на звезды. Она думала о доме, об отце. Она представляла, как он, быть может, сейчас тоже смотрит на ночное небо, ждет, надеется. Она вспоминала его могучие руки, пахнущие железом и домом, как он садил ее к себе на плечи, и как они, набегавшись, смеялись вместе до слез. Он рассказывал ей сказки о далеких странах и невероятных чудесах, и тогда она мечтала, что, когда вырастет, непременно отправится в путешествие и увидит все своими глазами. Отец много говорил ей о металле. Об оружии. Он учил ее не просто махать клинком, а чувствовать его, как продолжение своей руки. Учил, как раскаляется сталь, как она поет под ударами молота. Ей нравилось смотреть, как он, могучий и спокойный, с шипением опускает раскаленное лезвие в холодную воду. Он говорил, что настоящий мастер не ограничен одним оружием, он может заставить петь и меч, и булаву. И чем взрослее она становилась, тем искуснее танцевала со сталью сама. О матери отец говорил мало. Сказал лишь, что она была женщиной доброй и могущественной. И никогда не упоминал, откуда у Роксоланы на левом плече этот странный серебряный шрам в виде полумесяца. — Ты снова задумалась о доме? — тихий шепот Миры вырвал ее из объятий прошлого. — Мы так далеко от нашей Родины, в чужой стране, в чужом мире... — Видно, на роду нам было написано стать невольницами, — обреченно прошептала Мира. — Я даже узнала, что там, куда нас везут, не так уж и плохо. Надо лишь быть ласковой с Халифом. — Я не стану наложницей, — в голосе Роксоланы прозвенела холодная сталь. — Но у нас нет выбора. — Выбор… — она повернулась к подруге, и в ее глазах отразились холодные, далекие звезды. — Выбор — это единственное, что у нас нельзя отнять. Я лучше умру, чем стану чьей-то игрушкой. В глазах Роксоланы на миг полыхнул опасный, серебряный огонь.

***

На двадцатый день пути они наконец достигли караван-сарая. Огромная, неприступная постройка, выросшая прямо посреди моря песков. — Караван-сарай, — прошептал кто-то из погонщиков. За то время, что Роксолана была в пути, она научилась распознавать их речь, и это давало ей крупицу контроля, призрачное ощущение храбрости. Здание было исполинским, метров десять в высоту, на гладких, изъеденных песком стенах несли дозор лучники. Когда тяжелые ворота открылись, их встретили вооруженные стражники с кривыми ятаганами в ножнах. Они отводили верблюдов к колодцам, а путники следовали вглубь, под своды каменных арок. Внутри оказалось на удивление зелено: небольшие пальмы, кустарники — их вид обещал близкую воду. Дальше была круглая площадь с большим колодцем в центре. Турки, не прекращая, таскали воду ведрами. Когда наконец настала очередь невольниц, было уже глубоко за полночь. Измученные жаждой, они почти обезумели от вида воды. Когда сухие, потрескавшиеся губы Роксоланы наконец коснулись живительной влаги, она испытала невероятное, почти болезненное блаженство. Она пила медленно, осторожно, словно каждая капля была на вес золота. А потом жажда взяла свое, и она пила уже жадно, захлебываясь. Вокруг нее невольницы плакали и смеялись, плескаясь водой, смывая с себя пыль долгих дорог. Впервые за долгое время Роксолана почувствовала что-то, похожее на радость. Она схватила целое ведро и с хохотом опрокинула его на себя. Прохладная влага омыла ее тело, смывая грязь, и ей показалось, что еще чуть-чуть, и ее серебристые волосы вновь замерцают в лунном свете. Вскоре их отвели в освещенное факелами помещение. В центре на каменном стуле, покрытом дорогими коврами, сидел немолодой турок с благородной сединой на висках. Тот самый, что возглавлял караван, подошел к нему. — Господин, настало ваше время избрать дальнейшую судьбу для этих невольниц. Сидящий на стуле господин окинул невольниц мудрым, чуть прищуренным взглядом. Щелкнув пальцами, он указал на одну из девушек. Та вышла из строя. Он жестом указал ей направо. Внезапно его взгляд встретился с глазами Роксоланы. Уголки его губ поползли вверх. Роксолана вышла, гордо держа голову. По ее телу все еще стекала вода. Глава каравана, Раджа, наклонился к господину. — Господин, эта была особо буйной. Она плюнула мне в лицо! Мужчина усмехнулся: — Дикая красота требует укрощения. А эта знает себе цену. Он неотрывно смотрел на Роксолану. — Скажи мне, невольница, почему ты мокрая? — Я достаточно наглоталась песка и пыли, — вскинув голову, дерзко ответила она. — Неизвестно, сколько мне еще предстоит пройти, прежде чем я вновь увижу воду. — Воистину, ответ воина, — кивнул господин, довольный услышанным. — Господин, Халиф любит таких дерзких, — похотливо прошептал Раджа. — Это так. Но, Раджа, я не вижу ее в качестве наложницы. Посмотри на нее: песок не смог укротить ее. И вряд ли что-то другое сможет. — Пфф, все они становятся либо прислугой, либо попадают в гарем. Эта не станет исключением. — Я останусь при своей точке зрения. А ты, — он улыбнулся Роксолане, — проходи направо. Когда настала очередь Миры, его рука указала налево. — Не забывай Родину, — одними губами прошептала Роксолана, провожая взглядом подругу. Тоска холодным туманом обвила ее сердце. Она теряла последнюю частичку своего дома.

***

20 дней спустя. Невшехир. Каппадокия. Османская империя Невольниц во дворец вел Раджа. Они следовали стройной вереницей, окруженные со всех сторон воинами в сверкающих на солнце латах. Сам дворец величественно возвышался над лабиринтом городских улиц. Внутри он поражал своей пышностью. Хлопковые и шелковые шторы, расшитые золотом и серебром, мягко колыхались на ветру. На мраморном полу были выгравированы сцены великих битв и охот. Под высоким куполом из цветных окон лился мягкий солнечный свет. Путники остановились в центре огромного зала. Здесь, журча и играя бликами, низвергался фонтан: два каменных титана держали на плечах большой кувшин, из которого лилась прохладная вода. К ним навстречу вышла высокая, статная женщина в коралловой парандже. — Первая жена Халифа, Эдже, я и мои спутники приветствуют тебя. — Здравствуй, Раджа. Я благодарю тебя от лица Халифа, что совершил этот трудный переход. Дальше мы сами займемся ими. А тебя ждет казначей. Эдже, окинув невольниц пронзительным взглядом, велела им следовать за ней. — Халиф устраивает праздник в честь новоприбывших. Он желает выбрать одну из вас, достойную его внимания. Наконец они прибыли в круглое помещение. Сквозь белые ткани, закрывающие проем в потолке, лился мягкий свет. В центре располагалась мраморная купальня, от которой шел легкий пар. — Хорошо их подготовьте к празднику, — властно произнесла первая жена. Девушек пригласили в воду. Служанки, окружив их, стали стягивать с них грязную, истрепанную одежду. Роксолана ощутила острый укол стыда, но ослушаться не посмела. Пока умелые руки служанок омывали их тела, в воду бросали ароматные травы. Каждую одели в полупрозрачные сиреневые шаровары и расшитый самоцветами топ. Столь красиво ее не одевали никогда, и от этого было не по себе. Вечером их привели в главную залу. Повсюду были шелка, ковры, яства на серебряных блюдах. С одной стороны сидели наложницы, с любопытством изучавшие новеньких. Вскоре под звуки музыки вошел Халиф. Он сел в кресло, покрытое тигровыми шкурами. Эдже склонилась рядом. Началось представление: факиры, танцовщицы, шпагоглотатели. Все это время Халиф внимательно изучал невольниц. Наконец, он указал пальцем с рубиновым перстнем на Роксолану. Эдже представила ее перед султаном. Он кивнул, и первая жена тут же провела по телу Роксоланы оценивающими руками. Девушка вспыхнула, но не дернулась. — Да, Великий, она хороша. — Нарекаю тебя Диси Аслан. Львица. Ибо ты так гордо и величественно держишься, что невозможно не восхититься. — Но мое имя — Рок… — Замолчи! — резко зашипела Эдже. — Забудь остальное. — Станцуй для меня, Диси Аслан, — проговорил Халиф, потирая бороду. — А если не стану?! — с вызовом ответила Роксолана. Сердце отчаянно билось, но во взгляде был лед. — Тогда ты умрешь. А твои кости сглодают мои животные. — Тогда смотри! Она вышла в круг. Под звуки флейт и барабанов ее тело начало двигаться в такт музыке. Она не отрывала взгляда от Халифа. Это был не танец покорности, это был танец вызова. Звон серебряных и золотых украшений вторил ее движениям, глаза метали молнии ярости и неприкрытой похоти. Она играла с ним, утверждая свою власть. Резким движением она выхватила саблю у одного из охранников. Лезвие опасно блеснуло у ее груди. Она подошла ближе к Халифу, окунув сталь в огонь жаровни. По лезвию взвился танец огня. Она двинулась к нему, но он остановил охранников одним жестом. И тогда девушка вручила ему саблю, сама, извиваясь перед ним, как загнанный, но не сломленный зверь. Халиф закусил губу, его глаза горели. Музыка стихла. — Воистину львица, — произнес он и, встав, огласил: — Я приветствую в своем гареме новых наложниц. А сейчас желаю удалиться, дабы укротить дикого зверя что ты пробудила во мне.