Серебряная львица

Халиф удалился, но воздух в зале, казалось, все еще вибрировал от напряжения. Зал, мгновение назад замерший, взорвался перешептываниями. Десятки глаз, любопытных, завистливых, презрительных, буравили спину новенькой. — Пойдем со мной, — голос Эдже был мягок, но не оставлял права на неповиновение, — тебе нужно подготовиться. Ее и других девушек привели в другую, меньшую купальню. Эта была не для толпы невольниц, а для избранных. По краям, отделанным черным мрамором, мягким сиянием переливались павлиньи перья. В ароматной воде уже ждали служанки, держа наготове серебряные подносы с маслами, благовониями и белоснежными полотенцами. На сей раз Эдже тоже разделась и вошла в воду, поманив Роксолану за собой. Девушке было не по себе под пристальными, изучающими взглядами. Она чувствовала себя голой не столько телом, сколько душой. Когда Роксолана наконец погрузилась в теплую воду, она невольно отметила красоту первой жены. Смуглая, почти бронзовая кожа идеально контрастировала с гривой ярко-огненных волос и светло-карими, ореховыми глазами хищницы. Эдже, словно змея, скользнула ей за спину, мягко приобняв за талию. Ее прикосновение было легким, но властным. Она прошептала на ухо, и от ее дыхания по коже Роксоланы побежали мурашки: — Халифа нужно ублажать неторопливо. Ласково. Будь для него солнцем, что согревает своими лучами, а не пожаром, что все уничтожает. Роксолана едва заметно дернулась, но Эдже удержала ее. — Ты должна выполнять все его желания, но лучше — предугадывать их, читая по глазам, — руки первой жены медленно, словно два живых существа, поползли вверх, к груди. Роксолана почувствовала, как против воли ее тело откликается, как внизу живота зарождается тяжелый, предательский жар. — В твоем теле сокрыта великая сила. Сила власти над мужчиной. Он правит клинком, а ты будешь править в его спальне. Он задает законы, а ты — тон в любви. Пальцы Эдже легко очертили ее ключицы. — Женщина может быть и ласковой, и страстной. Но позволь мужчине в конце одержать верх, и он будет на вершине блаженства. Такова природа: они — охотники, а мы… их добыча. — Нет, — голос Роксоланы был тих, но тверд, как сталь. Она резко развернулась, заставив Эдже отступить на шаг. В ее серебряных глазах горел тот самый огонь, который видел Халиф. — Это нам решать, кем становиться. В глазах первой жены она увидела удивление, смешанное с… возбуждением? Судя по тому, как тяжело задышала Эдже и как вспыхнули ее щеки, первая жена была заинтригована. Роксолана почувствовала свою внезапную власть. Медленно, нарочито сокращая дистанцию, она заставила Эдже пятиться, пока та не уперлась спиной в край купальни. Остановившись в паре сантиметров от ее лица, Роксолана прошептала, едва касаясь губами ее приоткрытых губ: — Ну и кто из нас сейчас охотник? Первая жена явно не ожидала подобной дерзости от невинной рабыни. С ее губ сорвался тихий, сдавленный стон, когда грудь Роксоланы случайно коснулась ее. Поняв, что зашла слишком далеко, Роксолана отступила, и сама залилась краской от собственной смелости. Придя в себя, Эдже отвернулась, пряча за маской невозмутимости мимолетную боль. — Думаю, все, что нужно знать, ты поняла, — ее голос вновь стал ровным и властным. — Но, львица, запомни: нелегко жить с даром любви к обоим полам. Когда-нибудь тебе предстоит сделать выбор. Роксолана подошла ближе и почти прошептала: — Эдже, а этот выбор — то, чего ты всегда хотела? Первая жена резко отвернулась. — Надушите ее. И отведите в покои Халифа.

***

Перед ней открылись огромные, резные двери. Покои Халифа были покоями хищника. Пол был устлан шкурами диких зверей: тигров, львов, медведей. Огромная кровать из красного дерева была застелена алыми шелковыми простынями. Сам Халиф сидел на ее краю, пока мавр-слуга массировал ему ступни. На владыке была лишь набедренная повязка, его поджарое, мускулистое тело блестело от масел. Он улыбнулся и жестом пригласил ее войти. Она нервничала, но виду не подавала. Это все было ей глубоко чуждо. Мужчина отпустил раба и подозвал ее. — Где же твоя дерзость, Диси Аслан? Сейчас я вижу перед собой лишь загнанную серну, — он медленно подходил, смакуя ее страх. Роксолана инстинктивно попятилась. — Ты боишься меня? — Нет. — А я чувствую иное. Ты ведь никогда прежде не была с мужчиной. Девушка не двигалась и не отвечала. Халиф осторожно взял ее руки и положил себе на грудь. — Что ты чувствуешь? — Ничего, — она отвела взгляд, ее голос был напряжен. — А сейчас? — Его рука плавно опустилась ниже, на ее ладонь, лежавшую на его бедре, рядом с набедренной повязкой, под которой явно угадывалась затвердевшая мужская плоть. — Жар, — быстро ответила она, чувствуя, как лицо заливается краской. — Это потому что ты волнуешь меня. Я желаю слиться с тобой. При этой фразе ее глаза злобно блеснули. — А как же мои желания? Их не стоит учитывать? Хочешь сделать меня своей рабыней? Очередной игрушкой?! — она резко отдернула руки. — Хм, именно это мне в тебе и нравится. Ты боишься, твое тело дрожит. Но, как загнанный зверь, ты готова защищаться до последнего. Девушка проигнорировала его слова. Наконец, Халиф, поняв, что штурм не принесет победы, сменил тактику. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты сделала мне массаж. Надеюсь, ты не заставишь меня ждать. — Он прилег на кровать. Роксолана, поборов свою нерешительность, осторожно подошла к кровати и присела на него сверху. Взяв с подноса масло, она начала медленно растирать его спину. Ее пальцы, что умели держать меч, теперь выводили искусные узоры на его смуглой, горячей коже. — Мм, в твоих пальцах столько умения… Мне очень нравится, — его голос стал хриплым. Вдруг он резко перевернулся, удержав ее на себе. Она дернулась, но его тело было сильным, как у зверя. Он прижал ее руки к своей груди, и она почувствовала сквозь тонкую ткань его горячую, возбужденную плоть. — Разве ты не чувствуешь, как желанна? Увидев тебя в зале, я сразу захотел обладать тобой. Такой неприступной, такой гордой. С волосами цвета чистого серебра и подобными глазами. Ты станешь бриллиантом моей коллекции. — Но я не хочу быть ни в чьей коллекции, — выдохнула Роксолана, чувствуя, как жар его тела плавит ее волю. — Тебе не гоже быть прислугой. Я сделаю тебя самой желанной из женщин. Ты будешь жить как королева. — И принадлежать тебе? Этому не бывать, — уверенно ответила она, зная, что ее жизнь висит на волоске. — Довольно с меня этих игр! Твоя дерзость мне надоела! Ты подчинишься мне! А когда я тебя укрощу, станешь покорной! Он крепко схватил ее за руки, одной рукой приоткрывая ее подол, прижимаясь крепче. — Ты будешь моей! — прошептал он, изнемогая от желания. В эту минуту ее сердце сжалось, пролившись ледяным потом по всему телу. Она наконец до конца осознала, что он собирается сделать. Изнасиловать. Смешать с грязью. Как вещь. «Нет! Со мной этого не будет! Не хочу! Не так!» Чистая, первобытная ярость смела ее разум. Она резко, с силой дикой кошки, укусила его за руку. Когда он на мгновение ослабил хватку, она вырвалась и отскочила к дальней стене комнаты. Теперь она и вправду была похожа на загнанного зверя, которому нечего терять. Халиф, хищно улыбаясь, двинулся следом… — Не подходи! — выдохнула она. — Или что?! Ты — моя раба, созданная, чтобы ублажать меня! — он видел ее отчаяние и наслаждался им. Халиф шагнул к ней и резким движением сорвал остатки полупрозрачной ткани. Роксолана залилась краской стыда, но следующее движение Халифа замерло. Прямо на него смотрело холодное острие ятагана, опасно блестевшее в полумраке. — Откуда? — изумился он. Она молча перевела взгляд на стену, где, как элемент декора, висела пара таких же ятаганов, и где теперь зияла пустота. — Ну и что ты сделаешь, убьешь меня? — дерзко спросил он, злобно щуря глаза. — И тогда тебя растерзают тысячи моих мечей! Не глупи. Будь послушной… Его рука потянулась к ее груди. Но он не успел закончить. Молниеносным движением Роксолана полоснула его по руке. Он вскрикнул, отшатнувшись. Этого хватило. Кончик лезвия уперся ему в горло, опасно натягивая кожу. Халиф был в ярости, но не двигался, чувствуя ледяной холод стали. Ее трясло. Страх и ярость сплелись в одно. Перед ней стоял беззащитный владыка. Один выпад — и он умрет. В его глазах читался испуг, и она поняла — он осознал, какой хаос принесет его смерть. Кровавая дымка медленно сползла с ее глаз. Девушка резко, почти по-звериному, оскалилась, осознавая, что она не должна заканчивать этот удар. Сделав глубокий выдох, Роксолана отодвинула ятаган, не отнимая взгляда, и медленно попятилась. Отойдя на безопасное расстояние, она обреченно отбросила оружие. — Тебе стоит наказать своего оружейника, — голос ее был пуст. — Он делает плохую сталь. Роксолана даже не пыталась прикрыть наготу, понимая, что это ее последние мгновения. Она закрыла глаза в ожидании смерти. Но вместо удара услышала его голос. — Ты отказала мне, Диси Аслан. Ты выбрала свою участь. Такую, как ты, невозможно покорить, если только она сама не отдаст свое сердце. Уведите ее! — распорядился Халиф, щелкнув пальцами. Стража ворвалась, и, грубо схватив, выволокла ее из покоев. «Да уж, львица, не можешь ты жить без неприятностей», — обреченно подумала она. Ее бросили в высокую, круглую камеру — ждать рассвета и казни. Но ее не покидало новое, пугающее чувство. Там, в покоях Халифа, приставив ятаган к его горлу, она почувствовала… предвкушение убийства. Такое сладко-тягучее, почти оргазмическое чувство власти и справедливости, смешанное с первобытным грехом. Она знала, что убьет злодея, но все же убийство — это грех, тяжелым камнем падающий на душу. Но ощутить, как жизнь другого бьется на кончике твоего клинка — было сладким грехом. Она отчетливо поняла, что хотела бы испытать это снова. И ужаснулась собственным мыслям. Роксолана смотрела вверх на луну и вновь и вновь повторяла дрожащими губами, как молитву: — Я не убийца. Я не убийца…