Серебряная львица

Первые лучи рассвета, холодные и бледные, пронзили высокое готическое окно спальни. В их безжизненном сиянии стояла нагая Владлена, медленно надевая свое алое платье. На ее алебастровой коже еще алели следы прошедшей ночи. — М-м… ты уже уходишь? — соблазнительно промурлыкала Роксолана, лениво потягиваясь на смятых шелковых простынях. — Мне казалось, тебе понравилась наша ночь. — То, что было ночью, — голос Дракулы был ровным и лишенным всяких эмоций, — было недоразумением. Прошу у тебя прощения за то, что я поддалась… чувствам. Прости меня, Роксолана. Я не должна была красть у тебя эту ласку. Я принадлежу другой. Роксолана замерла, пытаясь осознать услышанное. — А сейчас мне нужно на покой. Прошу, будь моей гостьей. С этими словами Дракула, не дожидаясь ответа, поклонилась и вышла. Львица осталась одна, совершенно растерянная. Холодная ярость и горькая обида начали закипать в ее жилах. «Ну и черт с тобой, ишь ты, неженка!» — буркнула она в пустоту, резко садясь на кровати. — «А я себе не собираюсь портить этот чудесный день. И не таких, как ты, соблазняла!» Она усмехнулась, пытаясь скрыть за этой бравадой униженную, раненую гордость. Она и сама не понимала, что именно произошло этой ночью. Тайные, скрытые даже от нее самой чувства вырвались наружу, как лава из вулкана. Мистическая тяга к Дракуле, этот голод, что пожирал ее сердце, — как можно одновременно так сильно любить и ненавидеть?

***

Она не спеша прогуливалась по замку, который теперь казался ей еще более холодным и пустым. Заглянув на кухню, она с удивлением обнаружила там расторопную, розовощекую служанку по имени Ленута, которая старательно готовила. От запаха свежеиспеченных булок у Роксоланы свело желудок — она совсем забыла, что ничего не ела со вчерашнего вечера. — М-м, как вкусно пахнет! — протянула она, жадно вдыхая аромат. — Ох, госпожа! Я вас и не заметила! — отскочила от печи девушка, испуганно прижав руки к груди. — Напугали! Госпожа Владлена велела о вас позаботиться. Прошу, садитесь. Все готово. Львица с радостью подчинилась. На небольшой деревянный столик, покрытый белой вышитой скатертью, подали кувшин парного молока и свежие, еще теплые булки. — Какой аромат… — облизнулась Роксолана. — Не думала, что у госпожи Дракулы есть и обычные люди в услужении. — Ну что вы! Какие бы гадости про нее ни говорили, она наша владычица, — с жаром возразила Ленута. — Она защищает нас от набегов сарацин. Если бы не она, мы бы уже давно несли рабскую долю. Для меня честь — прислуживать ей. Роксолане были приятны эти слова о Дракуле. Она с жадностью набросилась на еду, удивляясь своему зверскому аппетиту. Поблагодарив кухарку, она отправилась дальше. Внизу она наткнулась на большие, резные дубовые двери. Прислушавшись, она различила за ними завывание ветра. Распахнув их, она замерла, пораженная. В большом, заброшенном холле витал ледяной сквозняк, трепля старые, истлевшие гобелены. Окно на дальней стене было разбито. На полу, среди обломков, белели человеческие останки. Время взяло свое, не пощадив никого. Кости были одеты в истлевшие монашеские рясы с вышитым крестом. На возвышении, на каменном пьедестале, покоились останки молодой девушки. На ее черепе лежал изящный серебряный обруч, украшенный сапфирами. Над ней возвышался огромный, надломленный крест, в центре которого зияло отверстие, вероятно, от клинка. Но самой странной деталью, резко контрастирующей с этим запустением, была свежая черная роза, перевязанная алой лентой. Она лежала у подножия пьедестала. Судя по множеству засохших лепестков вокруг, кто-то постоянно приносил сюда свежие цветы. Элизабет. Роксолане вспомнилось, с какой болезненной любовью Владлена говорила о ней. «Так значит, именно ее сердце… оно принадлежит Дракуле?» Воительнице стало невыносимо грустно от полноты этой картины. Дракуле даже не нужно было ничего говорить. Сердце львицы само подсказало ей, каково это — потерять свою единственную любовь. Невольно перед глазами всплыл образ Призрак. Образ дерзкой, свободолюбивой пиратки, чей смех до сих пор звучал в ее ушах. Она всегда убеждала себя, что это было лишь мимолетное увлечение, не больше. Но почему тогда ее сердце так тоскливо ныло в груди, вспоминая о ней? Словно вместе с гибелью этого проклятого корабля она лишилась и частички самой себя. Самой живой и человечной частички. Вечером вновь появилась Дракула. Она сидела все в том же кресле, у камина. — Я хочу поблагодарить тебя за гостеприимство, — спустилась в холл Роксолана. — Это наименьшее, что я могу сделать, чтобы загладить свою вину. Ты можешь оставаться в этом замке, сколько пожелаешь. — Я здесь не за этим, — Дракула подняла на нее вопросительный взгляд. — Ты предлагала мне бессмертие. Величие после смерти. Я готова принять твой дар. — В вечном существовании нет радости. Это необратимо изменит тебя. Даже не представляешь, насколько. Зачем тебе такая мука? — в голосе Дракулы слышалась неподдельная боль. — У меня своя судьба. Своя дорога. И мое сердце привело меня к тебе. В этом мое предназначение. И чтобы двигаться дальше, я должна принять твой дар. Теперь я это понимаю. — Ты станешь моим вассалом. Ты это понимаешь? — Я готова пожертвовать и этим. — И все же… — Дракула встала, отворачиваясь. — Я не хочу обрекать тебя на такое существование. — Это решать не тебе. Я приняла решение. Я хочу, чтобы ты обратила меня, — решительно подошла к ней Роксолана. — Ты ведь тоже это чувствуешь. Так должно быть. Я обрету величие в смерти. Прошу… Дракула резко обернулась. Ее сиреневые глаза вспыхнули алым огнем, а длинные клыки обнажились, остановившись в паре сантиметров от шеи львицы. Роксолана зажмурилась, готовая ко всему. Но Дракула вдруг мягко, почти нежно, обняла ее, прижав к себе. — Я хочу насладиться твоим последним взглядом в лике смертной. Она сорвала с ее губ сладкий, горький поцелуй. А затем, спустившись к шее, укусила. Острые клыки безжалостно вонзились в кожу. Роксолана прикусила губу, чувствуя, как вместе с ее жизненной силой уходит и сознание. Когда вампирша наконец отстранилась, оставалось лишь несколько ударов сердца, до того как львица испустит свой последний вздох. — Пей, — прошептала Дракула. Порвав собственную губу, она склонилась над умирающей. Это был не поцелуй. Это было причастие тьме. Она почти силой вливала свою древнюю, черную кровь в ее горло. Ноги Роксоланы подкосились, она рухнула на пол. — Процесс пройдет быстро. Но за счет этого — гораздо больнее, чем обычно, — спокойно констатировала Дракула. Словно в ответ на ее слова, тело Роксоланы выгнулось в немыслимой дуге. — А-а-а-ах-х-х! Крик, полный нечеловеческой боли, всколыхнул древние стены замка. С губ ее струилась черная кровь. Она корчилась на полу. Словно внутри нее пылал огонь, сжигающий все человеческое. Рассудок помутнел. Она вцепилась в каменный пол, ломая ногти и прочерчивая в камне глубокие борозды. — Потерпи, — голос Дракулы был спокоен. — Твоя душа умирает. А вместе с ней — и твое смертное тело. Тело львицы свела последняя судорога. Кожа ее стремительно теряла краски, становясь мертвенно-бледной. Она застыла. Сердце замерло. Мертва. Владлена подошла и, легко подняв ее на руки, унесла в спальню. Подозвав вампирш, она распорядилась: — У нее будет очень сильное и болезненное обращение. Несколько дней она не придет в сознание. Позаботьтесь о ней. Я впервые сталкиваюсь с таким мощным сопротивлением человеческой сути… Кем же ты будешь, львица?

***

3 дня спустя. Замок Дракулы. Трансильвания. «Пахнет корицей. Медом. Восточными пряностями. А еще… еще чем-то. Сладким и одновременно тонким, как лепесток цветка, смешанным с запахом свежевыпеченного хлеба… Так хочется попробовать. Ужасно хочется». «Красиво… Здесь так красиво. А я не хотела открывать глаза. Зря. Темно, но эта сиреневая, бархатная темнота кажется мне ярче, чем любой дневной свет. Я никогда прежде так не ощущала воздух, он быстрый, он пульсирует, он живой. Где Дракула? Мне кажется, еще мгновение назад я была в ее объятиях. А теперь… это моя комната? Такая живая. Старое дерево поет свою скрипучую песню. Золотые рамы картин сияют так ярко… Я слышу, как ветер поет за окном, как спорят птицы высоко в небе. А дамы на портретах… они смеются надо мной, они шушукаются за моей спиной, я знаю. Какая волшебная ночь. Хочется танцевать!» «Что мне надеть? Хм, это темно-синее бархатное платье… оно подойдет. Я с трудом понимаю, что в зеркале — я. На меня смотрит незнакомка. С такими живыми, яркими глазами, они почти сияют серебром. А губы… ярко-алые. Кожа… белая, как полумесяц. И волосы… они искрятся, они переливаются при каждом движении. Неужели это я? В таком случае, мое сердце навеки твое, красотка. Ха-ха… Хм. Я никак не могу сосредоточиться. Этот сладкий запах… он смешивает все мысли в голове. Нужно спуститься. Этот замок… он играет со мной, соблазняет меня. И я знаю, откуда этот запах. С кухни…» — Здравствуйте! От ваших свежеиспеченных булок идет такой… Нет. Не от булок. Теперь она это понимала. Аромат исходил от самой кухарки. Она напряглась, ее улыбка исчезла. В ее глазах теперь плескался страх. Она боялась. «Мне даже как-то грустно. Еще вчера она улыбалась мне, а теперь смотрит, как на загнанного зверя. Как мне ее успокоить? Я не хочу, чтобы она меня боялась». — Подождите. Прошу вас, не надо меня бояться. Я вас не обижу. Какой же у нее теперь был голос! Словно мед. Разве можно перед ним устоять? Кухарка замерла. Шаг. Еще шаг. Не спугнуть… — Госпожа, прошу… не приближайтесь. «В ее голосе почти что мольба. Но я уже рядом…» Роксолана мягко взяла ее руки. Ух, какие горячие! Она чувствовала, как под тонкой кожей пульсирует живая, алая кровь. Так завораживающе. Она боится, но не двигается, смотрит в глаза, как послушный ребенок. А сердце ее… оно стучит так быстро, так трепетно. Как же ей хотелось почувствовать это, прижать руку к ее груди. Но так она еще сильнее ее напугает. А запах… он усилился во сто крат, он почти оглушает, столько волшебных, пьянящих ноток. Как хочется впитать его в себя… Она вдохнула полной грудью, останавливаясь в паре сантиметров от ее кожи. — Госпожа… прошу… не надо, — прошептала кухарка, дрожа всем телом. «Но от ее страха мне лишь сильнее нравится эта власть. Это новый инстинкт. Хищник, держащий в руках свою жертву. Это возбуждает аппетит. Да. Я хочу попробовать ее на вкус. Знаю, что нельзя. Но зубы сводит от желания. Кожа на вкус — как кожица спелого персика. Я лишь коснулась ее языком, но в ее глазах уже стоят слезы. Я должна испытывать жалость, но это лишь сильнее разжигает во мне голод. Я чувствую, как мои клыки задевают губы. Я кусаю. Кожа поддается так легко. Я чувствую вкус ее крови на губах, на языке… Боже, какое блаженство! Еще! Еще!..» «Только сейчас я поняла, что натворила. Сознание, словно красная дымка, рассеялось. Она — бездыханная кукла в моих руках. Мертвая. На моих руках — ее кровь, и при ее виде мне хочется немедленно все слизать. Нет. Что я сделала? Я выпила всю ее кровь… Я чувствую, как чужая, теплая жизнь наполняет мое тело, даря мне силы. Чужая! Мое сердце не бьется, оно молчит. По моим теперь уже мертвым жилам течет чужая жизнь. Я — мертвая. Что же я наделала?!»