Серебряная львица

18 августа 1572 года. Поместье де Конде. Париж. Франция — Неужели ты пойдешь на этот гнусный брак, Генрих? — голос молодого принца де Конде был полон отчаяния. — Я чувствую, это очередная уловка Медичи! Екатерина желает лишь нашей смерти! Так было всегда! Она хочет раз и навсегда задушить восстание! Прошу тебя, не соглашайся! Он умоляюще смотрел на своего старшего брата, Генриха Наваррского, будущего короля. — Сказал бы сразу, брат, что ты просто боишься за свою новоиспеченную женушку и детей! — язвительно бросил тот. — Десять лет ты спокойно жил с Марией в гражданском браке. Но именно сейчас, когда мы на пороге мира с католиками, ты решил уйти в подполье! Ты жалок! Я пытаюсь заключить союз с католической церковью! И женившись на сестре королевы, я обеспечу порядок! — Ты всегда стремился к власти, старший брат! Религиозная война волновала тебя меньше всего. А сейчас ты пытаешься сделать невозможное! Примирить две веры! — принц де Конде с мольбой посмотрел на брата. — Прошу тебя, не надо! Этот союз вызовет вспышку гнева во всей Франции! Мы — в Париже! В городе, где на каждого протестанта приходится по три католика! Ты хоть представляешь, какое восстание можешь поднять?! Неужели твоя жажда трона, что принадлежит тебе по праву крови, настолько высока? Генрих де Конде устало опустился в кресло, закрыв лицо руками. — Я прошу тебя, брат. Давай оставим все как есть. Мы часто и во многом спорили. Но сейчас нам нужно объединиться. Народ на грани, он голодает! Цены недостижимы. Слуги боятся вечером выходить на улицу! — Я все решил! — старший брат резко поднялся. — Именно этот союз положит конец кровавым войнам! С этими словами Генрих Наваррский быстро зашагал прочь, не желая больше видеть умоляющего лица младшего брата.

***

Вечером того же дня — Ты говорил с ним? — Да, Гаспар. И ответ был очевиден, — де Конде устало смотрел в окно, на ночной Париж. — Вероятно, ему уже снятся сны о престоле. Он не желает слышать, что это — очередная уловка Екатерины Медичи. Это был последний раз, когда я пытался его образумить. — Я знаю, Генрих, — адмирал де Колиньи, Гаспар, положил ему руку на плечо. — Нам нужно быть готовыми ко всему. Я распоряжусь, чтобы у каждого дома протестантов стояла стража. — Ты знаешь, Гаспар… если Париж захлестнет волна ярости, нам уже не спастись. Голодные католики разорвут нас на части. — Если восстание начнется, ты должен будешь возглавить вторую армию протестантов. — Гаспар, ты одержим победой нашей веры, — де Конде отвернулся от окна. — Но у меня есть семья. Я не хочу их лишиться. Я хочу уберечь Марию и детей! — Тогда отошли их в свое родовое поместье. Подальше от Парижа! — Но я должен быть с ними! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Ты давал клятву защищать нашу веру! — впервые за долгие годы Гаспар де Колиньи повысил голос. — И я сдержу ее. Свою семью я отошлю завтра же, — с тяжелым вздохом ответил принц.

***

19 августа 1572 года. Поместье де Конде — Мария, любимая, прошу тебя, — Генрих крепко держал руки жены. — Ты должна уехать из Парижа сейчас. Немедленно. Возьми с собой маленького Альберта и Шарлотту. Их нужно спрятать. — Генрих, ты так и не говоришь, что происходит, — в ее глазах стояли слезы. — Но я вижу по твоим глазам, что-то случилось. Прошу, позволь мне остаться. — Кареты уже готовы. Они не будут ждать. Вы должны ехать! Он пытался отцепить ее руки, но она лишь крепче обняла его. — Нет! Я чувствую, что-то случится! Я не хочу тебя оставлять! Маленькие Альберт и Шарлотта, видя слезы матери, тоже начали плакать. Принц опустился на колени и крепко обнял своих детей. — Все будет хорошо, мои родные. Папа скоро приедет за вами. Я вас очень люблю. Позаботьтесь о матушке, — он поднял их на руки и посадил в карету. — Когда нам ждать тебя? — тихо спросила Мария. — Скоро. Скоро я вновь увижусь с вами, — ответил он с вымученной улыбкой. Он обнял жену и кивнул кучеру. Ему было невыносимо трудно отпускать их. Но иного выхода он не видел. Вряд ли он переживет грядущее восстание. И лучше, чтобы они не знали об этом. «Уж лучше эта маленькая ложь», — с горечью думал он.

***

24 августа 1572 года. Париж. Франция Огонь. Он был повсюду. Люди бежали, не зная куда, их глаза были безумны от ужаса. Город разделился на тех, кто прятался, и тех, кто убивал. Обезумевшая, голодная толпа, опьяненная кровью и вседозволенностью, выплескивала свой гнев на улицы. Им было уже не важно, протестант ты или католик. Они убивали всех без разбору. Женщин, детей, стариков. В этой вакханалии гибли бедняки и богачи. А следом за бунтовщиками, как стервятники, шли падальщики, обшаривая мертвых и оставляя за собой лишь голые, оскверненные тела. Несколько дней после королевской свадьбы, что должна была принести мир, кипели страсти. Теперь они вылились наружу. Как и предполагалось, двуличная королева-мать объявила о насильственной попытке захвата власти протестантами. Это было последней каплей. Принц де Конде со своей второй армией форсировал Сену, но его войско таяло на глазах, растворяясь в ревущей толпе. Он больше не сражался. Его меч остался в ножнах. С кем сражаться? С этими людьми, что напрочь забыли о религии, желая лишь утолить свою жажду крови? Мостовые Парижа были усеяны нагими телами, а сама Сена окрасилась в багровый цвет. — Господин, гонцы передают, что адмирал де Колиньи сдался! — кричал сквозь вой толпы уставший гонец. — В его замке больше нет армии! Битва окончена! — Где его схватили?! — В центре города. Говорят, теперь армией католиков распоряжается генерал де Кобул. Принц понял — их битва проиграна. Все проиграли. — Солдаты, вы свободны, — его голос был пуст. — Возвращайтесь к своим семьям. Защищайте их. Ибо эта ночь будет долгой! Все в сторону! С небольшим отрядом верных соратников он поскакал в резиденцию генерала.

***

Ворота резиденции были выломаны. Во дворе творился тот же хаос, что и везде. По углам догорали кучи убитых. Но стоило принцу войти за ограду, как путь назад им тут же перекрыли наваррцы. Мечники. — Я знал, что ты настолько предан своему слову, что придешь проверить, — усмехнулся латник на огромном черном коне. — Генрих? Это ты? — в голове принца никак не могло уложиться, как его старший брат, который должен был гнить в казематах, оказался здесь, во главе врагов. — Да, брат. Разве не узнаешь? Или кровавая пелена застилает твой взор? — Мы устроили? — он ничего не понимал. — Мы защищали наших людей от гнева толпы, который ты на них навлек! Что все это значит?! — Это значит, что мы караем вероломных протестантов за их жуткий мятеж! — Ты… переметнулся к их вере? — Ну, ты же сам всегда говорил, что для меня на первом месте политика, а уже на втором — религия, — на лице Генриха Наваррского играла холодная, злая усмешка. — А Екатерина пообещала мне трон, если я встану на их сторону. И вот, мне приходится очищать Париж от неверных. — Не слишком ли дорогую цену ты заплатил за эту власть? Столько смертей на твоих руках?! — принц де Конди все еще не мог осознать глубину предательства старшего брата. — Но это еще не все смерти. Узнаешь? Под ноги его коню полетела отрубленная голова адмирала де Колиньи. Лошадь взбесилась, встав на дыбы и скинув всадника. — Ты убил его! Как ты посмел убить нашего наставника?! Это он научил тебя держать меч в руке! — Де Конде с трудом поднялся, глядя на обезображенную голову друга и учителя. — Зато главный зачинщик бунта теперь наказан, — злобно улыбнулся Наваррский. — Его голова послужит лучшим умиротворением для народа. — И что теперь? Мою голову насадишь на пику рядом с ним? — Твою — нет. Ты же мой брат. Но принц Крови должен существовать только один. А нищего, слепого калеку никто не узнает. Я ведь просил тебя не жениться на Марии… — Что?! Что ты сделал с моей женой?! — в следующую секунду его с силой ударили сзади, и он рухнул на колени. И в этот миг он услышал их. Крик Марии. Плач его детей. — Нет! О, Господи, только не их! Умоляю тебя! — он рванулся вперед, но его тут же схватили латники, начав нещадно избивать. Удар за ударом. Его сопротивление слабело. Он опустился на колени, вытянув руки вперед, пытаясь дотронуться до них. Но тело, словно налитое свинцом, не слушалось. Он с трудом мог сфокусировать взгляд. Он видел ее… видел, как она кричит, как плачет, глядя на него. — Это же и твоя семья… Прошу, брат, только не их… Я знаю тебя, ты не такое чудовище… — У нищего калеки не должно быть ни семьи, ни веры. — Я сделаю все, что хочешь… Только пощади их!.. — умоляюще прошептал принц. — Твое слово — закон. Я это знаю. А потому, я требую, чтобы ты отрекся от своей веры. И тогда, возможно, я подарю им милосердие. — Нет… я… — де Конди посмотрел на брата полузаплывшими глазами, — я родился с ней… — Де Кобул! Убей мальчишку. Мальчика схватили за шиворот. Он пытался вырваться. Огромный латник лишь раз взмахнул мечом. Верхняя половина туловища его сына отделилась, рухнув на землю. — Нет… — тихо прошептал принц. В голове его не было мыслей. Только крик его жены и дочери. Как можно было уместить в сознании тот факт, что твоего любимого мальчика больше нет на свете? — Я сделаю то же самое. Если ты еще не понял, что от тебя требуется. Принц поднял на него глаза. Глаза убитого человека. — Я… отрекаюсь… от своей веры, — твердо проговорил он. — Рад слышать! И, как я и обещал, я подарю им милосердие, — улыбнулся Наваррский. — Я избавлю их от этого грешного мира. Генерал! Солдаты выполнили приказ. Он видел, как на него смотрит жена. В ее глазах были слезы. Из ее шеи пузырилась кровь. Она силилась что-то сказать, но не могла. Лишь смотрела. — Милая… прошу… закрой глаза… отпусти себя… пожалуйста… — надломленным голосом прошептал принц. По его щекам катилось что-то теплое, застилая взор. Их больше нет. Зачем ты оставил мне жизнь? — Ты убил во мне все, что делало меня живым, — в его глазах еще горели остатки ярости — Я не могу больше смотреть… — Я забрал у тебя все. И теперь я ухожу, чтобы оплакивать тебя, брат, — сказал Наваррский. — Де Кобул. Сделай то, о чем он просит. Генерал достал стилет. Подойдя к принцу, он задрал его голову и резко вонзил лезвие в первый, а затем и во второй глаз… Принц лишь слабо замычал в ответ. Де Кобул пнул его на землю и, вытерев стилет, зашагал прочь. — Отдыхай, протестантская свинья. Он лежал в грязи и крови, зная, что в нескольких шагах от него — остывающие тела тех, кого он любил больше всего на свете. Он не хотел умирать. Жгучая, всепоглощающая ненависть съедала его изнутри, не давая душе покинуть тело. Если бы он только мог добраться до брата… Если бы только мог… Но сейчас даже его собственное, изувеченное тело отказывалось слушаться. «Я молю тебя… — беззвучно шептали его окровавленные губы, обращаясь не к Богу, которого он только что предал, а к чему-то иному. — Демон ты или ангел… если есть на свете справедливость, не дай мне умереть. Позволь мне отомстить. Я отдам тебе свою душу, свою бренную плоть… все, что у меня осталось. Только позволь мне еще немного пожить. Чтобы я смог отплатить ему…» И его услышали. Словно тень, соскользнувшая со шпиля замка, рядом с ним бесшумно опустилась она. Дракула. Она видела все. Всю эту чудовищную несправедливость, так похожую на ту, что когда-то сотворили и с ней. Она видела несокрушимую стойкость этого человека. Такую, какую редко можно было встретить среди смертных. Ночной, почти мифический демон склонился над ним. Принц почувствовал ее холодное, потустороннее присутствие. — Как далеко ты готов зайти ради своей мести? — ее голос был похож на шепот ветра в руинах. Сначала де Конде напрягся, не понимая, кто с ним говорит. Но затем, ухватившись за эту последнюю, призрачную надежду, он лихорадочно ответил: — Я… готов на все. — Готов ли ты вечность служить силам тьмы? Продать свою бессмертную душу за короткий, кровавый глоток мести? — Они уничтожили все, что я любил. Для меня больше нет веры, — он сплюнул кровь. — Этот Бог, будь он проклят… он позволил всему этому случиться, несмотря на мою веру! — Этого вполне достаточно. Дракула осторожно, почти нежно, приподняла его голову. Слепец, трясущейся рукой, провел по ее холодному, гладкому, как мрамор, лицу. — Так ты… демон? — прошептал он. — Хуже, — ответила она. — Я — само воплощение смерти. И она даровала ему свой темный дар. Кровь древней смешалась с кровью умирающего принца, и в эту ночь, среди трупов и пепла, родилось новое существо. Могущественное. Трагическое. Бессмертное. И имя ему было — Ворон. Принц де Конде. Член Семерки.