Жажда скорости

— И всю нашу проклятую судьбу. Слишком жестокую и нерадушную. За что?..       Честер изменился. А после похорон Роба изменился до неузнаваемости — ни привычной, теплой улыбки, ни шуточек и ясного взгляда. Он словно чужой, словно совершенно незнакомый человек. Всем своим существом Майк ощущает грубые ненавистные и осуждающие его взгляды, чувствует, как по коже расползается, буквально обволакивая тело, чужая злоба и неприязнь. Словно никогда не было тех слов, словно никогда они не признавались друг другу в любви... Словно Чез его никогда и не любил. Только кольца металлическим блеском напоминают. Любил.       Пламя на его запястьях горит еще сильнее. Синим пламенем, синим, ужасно ледяным, пронизывающим до глубины души, оно сжигает руки своего обладателя. Оно уже сожгло предплечье и Шиноде кажется, вот-вот перекинется выше, но изо дня в день, рисунок так и остается на законном месте. Рисунок. Как же. Он живой. Не просто татуировка — нечто намного большее, ужасающее, что-то живущее своей жизнью. Майк уверен, что это не Чез изменился. Просто пламя застилает его изнутри, не дает жить и чувствовать, перекрывает поток мыслей и затуманивает рассудок. Он прав. Вот только, не пламя. Жажда.       Честера мучает жажда. Самая настоящая. Точно такая же какая мучает, когда тебя лишают воздуха, воды или еды на длительный период времени, жажда которая затмевает все собой, жажда, которую просто так не скинешь и не изменишь, от которой не избавишься и не забудешь. Жажда скорости. Адреналина, ветра, в лицо и жесткой подвески, ощущения каждой ямы и полного контроля над ситуацией... Нет. Другой скорости.       Жажда того, что разливается по венам теплым ядом, согревая изнутри и забирая за собой все, что волновало. Того, что дарует силы и поднимает с колен, помогает ощутить себя настоящим и нужным, значимым. Того, что дает адреналин без крутых поворотов и сирен за спиной.       Когда Ши узнал, что Чез не прекратил — он не ругался. Не кричал и не истерил, просто просил. Честер хотел выполнить просьбу, честное словно хотел, но не мог. Не в его силах, не в его компетенции.       Тишина окутывает дом с каждым днем все сильнее, разливаясь хрупким белым светом по полу и катясь под ноги. Кто-нибудь хоть раз задумывался о том, какого цвета тишина? Отсутствие звука? Вообще, имеет ли этот звук окраску? И звук ли это?..       Ни Честер, ни Майк не знали. Знали лишь то, что она убивает, обволакивая шею и плотно смыкая кольцом свои сухие руки. Знали, что однажды ее что-нибудь сломает. Все всегда что-нибудь ломает. Или кто-нибудь.       Сколько мог Майк ломал Чеза. Запрещал выходить на улицу, не пускал на гонки и пытался вправить мозги — одна доза и он умрет. А какая, собственно, разница? Он сейчас не живет. Даже таблетки не пьет — говорит, что, сколько дано — столько дано. Больше не будет.       Своей заботой Шинода сам затолкнул его в гроб, шепча, что старается помочь и сейчас забивает гвозди в дубовую крышку. Но разве его можно винить? Он же не специально. Благими намерениями, и все такое... Ночи шумные.       Ночи наполнены все реже стонами, но все чаще криками и истериками, каждую ночь сложнее, жажда увеличивает свои тиски, а сон, такой желаемый и недоступный, злобно хохочет в стороне, ехидно ухмыляясь. Скотина.       У них словно договор. Но зачем им Чез? Майк не понимает и не хочет понимать, не хочет слышать грубых слов и истошного крика, Майк не хочет отдавать Честера. Никому. Ни жажде, ни боли, ни наркотикам. Хотя, все это по большому счету — одно и то же. Одно ведет к другому и все неизбежно сливается в большую зловонную яму. Смерть.       С ума сходит Беннингтон, но Майк уверен, что летит на дно с ним. Но он еще может держаться, у него больше сил и он держит обоих, удушая своим контролем и, сам того не замечая, еще сильнее утягивая их вниз.       Осень подкрадывается незаметно. Львиной поступью, кошачьей грацией с оранжевыми подушечками лап; она бесшумно ступает по городу, окутывая и подминая его под себя. Такая добрая и приятная на вид, такая ласковая и нежная, но убийственно ядовитая внутри, настолько, что яд сочится из покрасневших листов, капая на землю и пропитывая ее насквозь. Жизнь движется в такт с этой огромной ржавой кошкой, медленно ускользая сквозь растопыренные пальцы.       В этом безумии их двое — они живут по собственному распорядку, общаются молча и лишь по ночам кричат, разрывая терпкий покой соседей, которые уже привыкли к яростным вспышкам. Что поделать, когда за стеной живет бывший наркоман, постепенно теряющий зрение? Да ничего не поделать. И для них все это — слова. Просто крики мешающие спать. Для Честера — факты. Просто факты, мешающие жить.       Он больше не сядет за руль автомобиля и не уедет прочь из этого города, не одержит звенящей победы и, упиваясь собственной значимостью и крутостью, не будет пропадать неделями в старом, пропахшем краской и пылью гараже, улучшая Скайлайн, чтобы победа вновь осыпалась на него золотой мишурой. Никакого адреналина.       Майк шагает в колледж. Сентябрь, пора учиться, последний курс и все дела. Честер рад. Странно, необъяснимо, но он рад. Ему легче, когда дверь захлопывается за парнем. Не проходит и получаса, как квартиру покидает и Чез.       Шинода не дурак — все замечает. С каждым днем крики сильнее, но кричит не Честер, кричит Майк. От собственного бессилия, от собственной никчемности и от того, что ничего не может поделать. Он порывается бросить колледж, кинуть все и следить за Чезом.       Еще один гвоздь в крышке гроба входит в дубовую поверхность с глухим стоном. В гробу темно и сухо. Пахнет приятно — деревом.       Чез лишь пожимает плечами на заявления Шиноды. Ему все неважно во время кумара — даже агрессии совершенно нет, он просто овощ, оживающий лишь при новой дозе амфетамина. Словно цветок, который вянет, если его не поливать.       На следующий день Майк все рано уходит на учебу. Дверь глухо хлопает, и блондин распахивает глаза, с минуту смотря в потолок не моргая. Он лишь притворялся, что спал — сон все еще стоит в стороне, вон, у шкафа, и заразительно смеется нервным смехом, скаля ровные зубы. Беннингтон смеется в ответ и все же встает.       Когда по венам бежит адреналин, пусть и искусственный, все становится на свои места. Все как раньше — Честер копается в машинах, он не чувствует головных болей...       Болей? Нет. Это нечто намного более сильное. Боль — странное понятие. Сложно охарактеризовать то, что чувствует Честер. Это сравнимо с тем, чтобы взорвать ядерную бомбу. Маленькую такую, в черепной коробке. И стоит лишь чуть-чуть взрывной волне утихнуть, осесть пыли и кровавым разводам опуститься на бренную землю, звучит еще один, более мощный, значимый по своей силе и надрыву удар. Друг за другом. Словно молотком по наковальне. Тук. Тук. Тук.       В ушах отзывается звоном этот металлический лязг, и от него никак не спрятаться — хоть на стены лезь, хоть под одеяло. Никакого спасения, совершенно. Остается только смириться и вновь вглядываться в потесанный потолок, зажмурив глаза и считая секунды до того, как спящий беспокойным сном рядом человек, встанет, а после — уйдет. Как захлопнется дверь, словно злоебучая крышка гроба.       Когда же в крови бушует амфетамин, обогащая собой каждую клеточку тела и заставляя вновь быть нормальным — оно отступает. Нет никакой наковальни и ядерных взрывов. Честер вновь — Честер. Майк не знает, что делать. Руки с каждым днем опускаются все ниже, он все яснее читает в глазах, таких красивых, но таких злых и черных, что спасения нет. Радужной оболочки у Честера опять не видно, но именно сейчас он — это он. Любимая, сладкая улыбка, теплые руки и кошачий взгляд. Но это убивает его изнутри и что делать, черт побери, Майк не знает.       Он хочет вернуть старого, родного и близкого своему сердцу человека, хочет, чтобы тот был рядом и не губил себя, но это невозможно. Либо тот самый Чез, но медленно сгорающий изнутри, либо же злобное чудовище, прожигающее взглядом спину и, кажется, уже готовящее нож, чтобы вонзить его, но мгновенно теряющее интерес ко всему происходящему.       Шинода с ужасом осознает, что Честер, которого он знал в подавляющем большинстве — не настоящий. Он лишь результат каких-то наркотиков и, наверно, по пальцам можно сосчитать дни, когда он был трезв. Максимум — месяц. Лучший месяц.       Пожар на улице разгорается сильнее. Осень в своем апогее, деревья горят, и, кажется, дым проникает в квартиру. Оранжевое пламя охватывает весь мир. Какие там уже синие огоньки на предплечьях... Вздор.       Гаснет осень точно так же быстро, заменяя себя звенящей и леденящей нутро зимой. Белой и режущей глаза, такой кристально чистой и правильной, но черной и прогнившей, грешной внутри. Копни чуть глубже и увязнешь в грязи. Снег похож на порошок. Сыплется огромными хлопьями и медленно ложится на землю, образуя ровные дрожки, похожие на кокаин. Дорогое нынче удовольствие. Зима приносит неожиданное решение проблемы. Или наоборот, новую проблему. И то, и то вместе. Выбирая из двух зол меньшую, Честер так и не заметил, что давно выбирает не из зол, а из порошков. Честеру мало. Сколько бы он не принял, так уже не берет, он теряет себя прежнего, забывает какого это быть активным и жизнерадостным, какого это — любить. Он не знает, любит ли Майка.       Смотрит на кольцо, обнявшее тонкий палец, на кольцо уже практически сваливающееся, чувствует, как оно сжигает изнутри, прожигая кожу серебром, и ответ приходит сам собой. Любит. Любит до сих пор, ведь мог бы давно снять эту безделушку выкинуть в окно и, собрав вещи свалить, как можно дальше. Но нет. Что-то внутри, что-то так далеко запрятанное и ноющее не дает. И это далеко не простая привязанность, нет, даже не эгоизм, мол, мне здесь уютно. Нет! Любовь.       Забытая и потерянная, погребённая под тоннами белого порошка, под тоннами ненависти и безразличия... За высоким забором и каменной стеной, которой он вновь оградил себя от внешнего мира, от всех, кто живет на этой планете. Единственного он не понимает — почему Майк все еще тут. Больше трех месяцев уже длится эта катавасия, а он не уходит. Может, некуда? Или любит? Нет, бред. Наверно, просто не нашел еще квартиру.       Анна звонит все чаще, словно чувствуя неладное. Она на расстоянии пропитана тоской и больным сожалением, голос ее слишком приторный и впервые Чез не хочет разговаривать с ней. Он больше не берет трубку.       Вместо него на звонки отвечает Майк. Он уверяет, что с гонщиком все в порядке, рассыпается в приветствиях, вопросах и, может, Энн перестает чувствовать то гнетущее чувство беспокойства. Вокруг все белое. Белое-белое, настолько яркое и ненастоящее, что сложно описать. Такое же, как героин. Кажется, терпение Майка не имеет границ, он старается хоть чем-то помочь возлюбленному. Тщетно. Он сам хочет падать в эту бездну. — Нет смысла жить, Майки, — почти каждый, день, как мантра. Совсем невпопад, иногда на вопрос, никакого отношения не имеющий к этому... — Нет смысла. А разве Майк — не смысл? Раньше был. Чез ухмыляется своим мыслям. Внутри что-то предательски кричит и рвется наружу. И сейчас он — смысл. Странная любовь. Больная. Она приобрела психически нездоровый оттенок, она забрала все, что связывало их, но не отступила. Присосалась, как пиявка, проклятая. Шинода не может выдержать, когда видит Чеза на полу, возле дивана с запрокинутой на него головой. На руке жгут, шприц торчит из вены, а на губах блаженная улыбка. Видно, приход сильный.       Он не успел заметить, когда гонщик перешел на более сильные наркотики, когда в доме появилось первое «весло», вены покрылись синяками и Ши тихо сказал сам себе, что это конечная. Не помнит, когда его охватила паника, и когда он просил остановиться. Не помнит, когда получил отказ и медленно сползал по стене, вновь умирая от своего бессилия, когда изнутри его сжигало то самое пламя, что горело на руках Чеза. Синее и холодное, уничтожающее все на своем пути своей бесчувственностью и равнодушием.       Майк просто выходит из квартиры, зная, что сейчас с блондином никакой возможности поговорить. Дверь мягко хлопает, словно из глубины слышен звук. Честер под водой.       Но ему хорошо. Внутри тепло и приятно. Он не видит ничего, чувствует только, как спокойно и радостно на душе, как разливается сон, как отрава течет по венам, как она подходит к сердцу, обволакивая и его в туман, приносящий облегчение. Он всего лишь хотел уснуть. Теперь, с героином это легче и Чез совершенно не понимает такого злостного отношения Майка к опиатам. Сам он считает, что это намного лучше «спидов».       Завтра же Майк уходит. Он говорит, что больше не может. Говорит, что Честер совсем с ума сошел, что он не пытается сам выбраться из ямы, что он летит вниз. Не говорит даже, а кричит, яростно выплевывая слова прямо в лицо. Они больно хлестают по самолюбию, но Чез молчит. А потом просто тихо говорит «уходи». Так же как и всегда. Он, черт возьми, всегда это говорит. Только в этот раз Майк уходит.       Дверь захлопывается в последний раз, и гонщик чувствует огромные, длинные когти, впивающиеся в спину и проходящие под кожей. Чувствует, как они разрывают ее, как из горла вырывается крик, как голос берет невероятно высокие ноты и как вопль уже перестает быть похожим на человеческий. Внутри все смешивается — только что ушел последний, кто держал его на земле, кто спасал от холода и вьюги. Сейчас же он один посреди метели. Один, наедине с чудовищем, долго таившимся в потемках комнаты, в ее тени. Дом невероятно холодный и неприятный. От него воротит.       Чез подходит к календарю и, сорвав прозрачную ленту с красной херней, так заботливо переставляемой Шинодой каждое утро, жирно обводит сегодняшний день в кружок. А потом ужасается — он даже не заметил, как мимо них пролетело Рождество. Он порывается снять кольцо, но то словно намертво вросло в безымянный палец. Холод окутывает с новой силой, и гонщик меряет дом неровными шагами до потемнения в глазах, а потом сваливается где-то у стенки.       С утра натощак курит, чувствуя продолжающий разливаться холод. За семь месяцев он слишком привык к тому теплу, что дарил ему Майк. Семь месяцев... Чез помнил лишь первые три, смерть Роба, а все остальное слилось в один бесконечный, серый и ненужный день. Мороз охватывает голые ступни, ступая из открытого окна на паркет, и разбивается по нему колючим стеклом, больно цепляясь, гоня по телу стаю мурашек.       Спустя пару часов Чез покупает новую дозу белого, как и его волосы порошка, чтобы закинуться им. Для этого он продает автомобиль барыге. Тот, что получил за первую гонку из черного списка. Принцип со звоном ломается и крушится вся жизнь.       В гробу уже не так уютно. Тут тесно и нечем дышать, но нет возможности выбраться, да и желания. Последний гвоздь был забит, когда захлопнулась входная дверь. Майк ушел 27 января.