Танцуй на битых стёклах и молчи

- А теперь четко и внятно объясни мне, зачем ты это сделал? Зейн не смел поднять глаз. В детстве кабинет герцога Лео Брэннана всегда казался ему этакой удивительной, запретной страной, куда маленькому омеге, как и его старшим братьям, входить строго-настрого запрещалось – чтобы они, не дай бог, не набедокурили во святая святых дедушки-педанта. Прошло много лет, и теперь он мог заходить в кабинет, но Зейн все равно ощущал благоговейный трепет, стоило ему переступить порог и оказаться в просторной светлой комнате с рабочим столом, жесткими креслами и книжными полками. Впрочем, сейчас молодой омега не ощущал ничего, кроме охватившего его жара, коим был стыд. Зейна трясло, он не мог смотреть на деда, вызвавшего его на серьезный разговор, который, понятное дело, не сулил ничего хорошего. - Не заставляй меня повторять, Зейн. - Что вы хотите услышать? – тихо прошептал омега, до боли сцепляя пальцы в тугой замок. - Разумное объяснение. Или ты будешь все отрицать? Зейн вскинул лицо и, преодолевая липкий страх, посмотрел-таки на герцога. Лео Брэннан был мастером скрывать свои эмоции, ничто не пробивалось сквозь эту жесткую маску, испещренную морщинами. Спокойным он выглядел и сейчас, но внук понимал – это лишь фасад. Оставалось только догадываться, что творится у деда в голове и душе. - Не буду… Это все правда… То, что написано. - А то, о чем судачили еще до этого? - О чем вы хотите услышать? - Стал ли мой внук тем, кем его пытаются представить сплетники? Тем, кто во время учебы сеял в престижном пансионе разврат, живя среди стольких альф? Взгляд деда прожигал и заставлял терять нить размышлений. Зейн подавился вдохом и яростно затряс головой. - Нет, нет! Такого не было! Я… Он… Там был только один, только один альфа, только он… Зейн даже не смог проконтролировать свои слова. Признание, которого он не хотел, само слетело с языка и повисло в воздухе. На лице герцога не дрогнул ни один мускул. - Я так и думал, - тихо произнес Лео Брэннан, постукивая пальцами по подлокотнику кресла и при этом отнюдь не выглядя удивленным. – Глупо, впрочем, было рассчитывать, что эта ваша дружба и твоя привязанность к нему выльется во что-то хорошее. Зейн слушал неспешную речь, чувствуя, как ноги начинают трястись и его предавать. Под ладонью деда лежала злополучная газетенка – одна из тех, которую в обществе приличные граждане поносили, но вечерами взапой читали ради светских сплетен. История о том, как Зейн Малик, внук члена Палаты Лордов, развлекся в ночном клубе и прилюдно чуть ли не запрыгнул на наследника одного из богатейших родов Великобритании, стала темой большой заметки, снабженной комментариями очевидцев и словами того самого будущего маркиза. Не прямыми, но и этого хватило, чтобы убедить лондонское общество в правдивости рассказа. - Вы откажетесь от меня? – спросил Зейн, изо всех сил стараясь звучать не так жалко, как себя ощущал. - О чем ты? - Родители уже не разговаривают со мной. С того момента, как… Это вышло, - омега неуклюже кивнул в сторону газеты. Герцог Брэннан молча встал и, обойдя внука, опустился на софу. - Иди сюда. Зейн, словно в трансе, сел рядом с альфой и через мгновение оказался в крепких объятиях. Ощутив вокруг себя сильные руки деда, вдохнув знакомый с детства запах одеколона, омега всхлипнул, а через несколько секунд и вовсе завыл в голос. Минут пять Зейн содрогался и задыхался от рыданий, а Лео Брэннан, редко проявляющий сентиментальность, ласково гладил внука по голове. - Я совершил ошибку, отправив тебя в «Абингтон», - горько сказал герцог, сильнее обнимая всхлипывающего омегу. – Меня так ослепила моя к тебе любовь, что я совсем не подумал о последствиях. Тебе было всего одиннадцать, кто же думает в этом возрасте о различиях между альфами и омегами? Только потом, после всех тех драк в пансионе, когда альфы стали проявлять к тебе интерес, стало понятно, что же я наделал. Мне хотелось забрать тебя оттуда, но у тебя так горели глаза, когда ты рассказывал о школе! У меня попросту не хватило духу. Зейн, почти не дыша, поднял за деда ошарашенный взгляд. Тот, сдвинув брови, смотрел в окно, больше не напоминая всемогущего герцога, приближенного к королевской семье. В этот момент Лео Брэннан был просто его дедушкой, который раскрывал внуку свои мысли и сожаления. Зейн сильнее вцепился в альфу, боясь его отпустить. - Простите меня… Я все испортил, но я… Я просто не знал, что делать. - Твоим родителям не стоило так все на тебя вываливать, - вздохнул герцог. – Да, я согласился с тем, чтобы тебе нашли мужа. Но стоило донести это до тебя иным образом и не приказным тоном. Кто знает, вдруг бы ты даже согласился с этим. Зейн не ответил, его взгляд вцепился в небо за окном. Сейчас, спустя три недели после памятного разговора с Луи Томлинсоном и вечера в клубе, омега начал осознавать, как же он сглупил. Его разум, обожженный резкостью родителей, безразличием Луи и собственной паникой, выдал самую дикую идею, на которую только был способен. Лишь попав под осуждающие взгляды знакомых, под волну гнева родителей и под холодное безразличие своего первого альфы, Зейн понял, что натворил. Непристойный скандал, в эпицентре которого оказывался молодой омега, всегда означал социальную смерть и несмываемую печать на лице. - Что ж, зато ты добился желаемого, - вдруг усмехнулся герцог Брэннан. – У Тристана был на примете один альфа, но он сбежал, сверкая титулами. Зейн издал нервный смешок, смешанный с очередной порцией всхлипов. Его слезы уже оставили пятно на плече герцогского сюртука. - Тихо-тихо, - дед снова погладил омегу по длинным волосам. – Это не конец света. - Правда? - Конечно, нет. Твои родители успокоятся. А нет, так я напомню Тристану, как он сам вел себя в твоем возрасте. Память, знаешь ли, бывает выборочна. - А другие? - А что другие? - Вряд ли приличные семьи теперь вообще пустят меня на порог… Герцог Брэннан взял внука за плечи и отстранил его от себя, заставляя сесть прямо. - Ты удивляешь меня, Зейн, - ровно сказал дед, вновь приобретая поистине величественный вид. – Мне всегда казалось, что тебе безразличны пересуды. - Мне тоже так казалось… - Пусть говорят, что хотят. - Но как же ваше положение? - Ох, дорогой мальчик, единственный аспект, в котором тебя должно волновать мое положение, это то, как скоро оно сыграет свою роль в восстановлении твоего положения в обществе. Они могут сколь угодно мести языками, но они будут улыбаться тебе и принимать тебя, если хотят и дальше принадлежать к избранному кругу. Жесткий тон деда отрезвлял и успокаивал гораздо лучше отцовских пощечин, полученным им несколько дней назад. Зейн утер мокрые щеки, силясь улыбнуться. - Ты молод и глуп. А мы глупы, потому что рассчитываем, что вы не будете совершать ошибок. То, что ты сделал, было ошибкой. Не позволяй ей отравлять всю твою оставшуюся жизнь и влиять на нее. - Не буду… - Знаешь, что? Поезжай домой, в Чатсуорт-Хаус. Отдохни, подумай, реши, что ты хочешь делать дальше. В конце концов, ты закончил «Абингтон», вряд ли тебе захочется заниматься тем же, чем и другие молодые омеги нашего круга… То есть, ничем. Зейн не выдержал и искренне рассмеялся – впервые за несколько недель. Дед с легкой улыбкой наблюдал за ожившим внуком, но потом вновь посерьезнел. - Только пообещай мне кое-что. Омега обратился в слух. - Не надо заезжать в Бивер-Касл по дороге. Никогда не стремись быть рядом с теми, кто не хочет твоего присутствия. В голосе герцога слышалось сожаление, слышались участие и забота. И Зейн, не желая расстраивать сейчас самого близкого и дорогого человека, согласно кивнул. - Хорошо, дедушка. Я запомню. *** Многочасовая поездка на поездах действовала успокаивающе. Уже в районе Лутона Зейн ощутил, как его сознание начинает проясняться, а разум – работать в прежнем режиме, с которого он сбился в этот последний, ужасный месяц. И хотя родители ни слова не сказали ему на прощание и даже не удостоили взглядом, омега чувствовал себя гораздо лучше и уверенней, зная, что его защищает могучая аура деда-герцога. Своды родового замка Брэннанов встретили его своим знакомым великолепием, несмотря на бушующую дождливую осень. Слуги оказали ему привычный теплый прием. И хотя большие дома всегда казались Зейну неуютными, Чатсуорт-Хаус был иным – омега вырос в этих стенах, знал каждый угол и не мог представить места лучше, чтобы отдохнуть и разобраться в себе. Бродя по пустынному дому, ставшему на время его личным дворцом, Зейн нашел успокоение. Если раньше месяц в одиночестве заставил бы его выть и чуть ли не бросаться на стены, сейчас это уединение оказалось тем, что омеге было так нужно. Он остался наедине с собой, сумел оглянуться назад и пробежаться трезвым взглядом по событиям последних трех лет и своим поступкам. К середине декабря Зейн, может, и не четко, но уже начал понимать, кто же он и чего хочет. Его блаженный отдых прервали рождественские праздники. Чатсуорт-Хаус вновь наполнился голосами возвратившейся из Лондона семьи, и с первых секунд их пребывания в доме Зейн ощутил, как все изведенные им мысли и ощущения начинают возвращаться. Родители до сих пор его игнорировали, близнецы, и раньше не жалующие младшего омегу, говорили отрешенно и только если он сам заводил беседу. Лишь герцог Брэннан делал вид, что ничего не произошло – его отношение к внуку даже стало куда более трепетным. В напряженной атмосфере прошла почти неделя. А в Сочельник, едва завидев из окна своей спальни подъезжающие к дому автомобили, Зейн вовсе потерял желание спускаться вниз на праздничный ужин. Граф Ратленд с супругом и сыном наверняка предупреждали о своем визите, но Зейну об этом никто не сообщил. Поразмыслив и решив, что хуже уже не будет, омега позволил камердинеру облачить себя в лучший костюм и красиво причесать, максимально открывая лицо. Внимательно смотря в зеркало, Зейн почему-то даже казался себе взрослее. Праздник, как и предполагал омега, обошел его стороной. Чета Маликов, как ни в чем не бывало, оживленно беседовала с графами Ратлендами, Вал и Дон о чем-то перешептывались в темном углу, дед поцеловал любимого внука в щеку и ушел спать еще до полуночи, а Луи Томлинсон пил и пил, не смотря Зейну в глаза. Омега, впрочем, и не пытался как-то с ним переглянуться и тем более заговорить. Их последняя встреча с Луи навсегда отпечаталась в его памяти, и одно воспоминание о ней заставляло Зейна болезненно морщиться. Мерзкая ноябрьская погода была лучшими декорациями в этой сцене – когда растерянный Зейн Малик прибежал в лондонский дом Томлинсонов, сжимая только что вышедшую злополучную газету. Как назло, такой же выпуск был и у Луи в руках. Они обменялись парой ничего не значащих фраз, и по тому пустому выражению, что замерло у Луи на лице, Зейн понял, что опять обратился не по адресу. Друга не волновали его похождения, более того, они вызывали у него отвращение. Зейн не мог не испытывать того же по отношению к самому себе, и этот стыд он носил внутри до самого разговора с дедом. Месяц, проведенный в одиночестве, и вовсе примирил омегу с самим собой. Вот только Луи Томлинсон снова появился и заставил все плоды «терапии» мгновенно подгнить с одного бока. Едва часы пробили полночь, Зейн удалился к себе, с удовольствием стирая с лица маску безразличия. За весь праздничный вечер он сказал от силы десяток слов – когда приветствовал гостей и разговаривал с дедом. Вдруг, оказавшись среди людей, омега остро ощутил потребность в диалоге, но большинство обитателей Чатсуорт-Хауса просто не хотели дать Зейну возможность ее удовлетворить. Омега разделся до кальсон, умылся, отпустил камердинера и забрался в постель. На тумбе у кровати заманчиво лежала стопка книг, которые в последние недели стали его лучшими друзьями, но Малик не притронулся к ним. Его мысли метнулись к тому, что должно было произойти в ближайшие дни – приближалась очередная течка, и уж от этого ему сбежать бы не удалось. У Зейна мелькали идеи о том, чтобы вновь начать пить какое-нибудь волшебное зелье, но что-то его останавливало – должно быть, подсознательная забота о своем здоровье. Полученные из справочников и брошюр знания все еще теплились в его голове, уберегая от импульсивных поступков. И хотя перспектива встретиться с сочетанием нескольких дней агонии и повисшего в доме напряжения была малопривлекательной, Зейн без особого энтузиазма решил плыть по течению. Когда омега завершил этот внутренний монолог и уже потянулся, чтобы погасить лампу, входная дверь скрипнула. Зейн не закричал от испуга лишь потому, что различил в темноте знакомый силуэт. Луи Томинсон пробрался в его спальню и без приглашения сел на край кровати. За пару секунд Зейн испытал целую гамму эмоций. Ему хотелось грубо выгнать Луи, ударить его, накричать, хотелось прикрыть одеялом свой обнаженный торс – но омега ничего из этого не сделал. Он молча глядел на Томлинсона, который, судя по мученическому выражению лица, силился подобрать слова. Наконец, Луи открыл рот и, к удивлению Малика, отвесил ему неуклюжий комплимент: - Ты отлично выглядел сегодня. Сердце сделало сальто, но разум приказал ему успокоиться. Зейн смерил альфу спокойным взглядом и холодно произнес: - Я знаю. - Зейн… - Что тебе стоило заговорить со мной там, внизу? Луи смолчал. - Уйди отсюда. Я не могу тебя видеть. - Нам надо поговорить. - Я сказал – уйди отсюда! Луи не сдвинулся с места, зато задал вопрос, который Зейн уже не раз задавал самому себе: - Почему ты сделал это? Нежелание Луи называть вещи своими именами и привычка использовать обтекаемые формулировки внезапно показалась Зейну до жути смешной. Омега растянул губы в улыбке и переспросил: - Что – это? - Ты знаешь. - Почему я переспал с тем почти что маркизом? Было видно, как Луи сцепил зубы и сжал кулаки. - Почему? - Ты меня подтолкнул на это! - Я?! - А кто?! Я пришел к тебе за советом, за поддержкой, и что ты сделал? Ничего ты не сделал! - Зейн, я не думал, что ты на такое пойдешь! – в отчаянии воскликнул Луи, но, опомнившись, тут же перешел на громкий шепот. – Я считал, что ты вернешься домой, все обдумаешь… А вместо этого ты… Как вообще?! Это так на тебя не похоже! Ты же… Ты не… - Не кто? - Зейн… - Давай, скажи, - едко бросил омега, криво ухмыляясь. – Я не кто? - Не шлюха… Зейн рассмеялся и упал на подушки. Он слышал это от отцов, сам не раз называл себя так, но из неуверенных уст Луи «плохое слово» даже не звучало оскорблением. - Видимо, наоборот, - беспечно произнес Малик, устраиваясь удобнее. - Не говори так! - Объясни мне Луи, а в чем разница между тем, что делали мы, и тем, что я делал с тем альфой? Повисла тишина. Зейн какое-то время разглядывал потолок, а после, не выдержав, снова сел, желая увидеть лицо Луи. Альфа смотрел на него с болью во взгляде, и на мгновение Зейн даже ощутил острый укол в груди. Но это ощущение быстро испарилось, уступив место копившимся обидам, от которых, как оказалось, омеге не удалось избавиться. - Ну, что ты молчишь? В чем разница? Луи не отвечал. - Ни в чем, Луи, ни в чем, - Зейн поражался собственному спокойному голосу. – Ни ты, ни он мне ничего не обещали. Вы не обещали отношений или свадьбы. Вы просто взяли то, что само упало в руки. А как называют омег, которые сами падают в руки любому альфе? Правильно, их называют… - Хватит! – резко рявкнул альфа. В следующее мгновение Зейн оказался прижатым к кровати. Луи навалился на него, схватив за руки и распяв на матрасе. В этом не было ничего сексуального, но Зейн, ощутив на лице горячее дыхание, с ужасом понял, что хочет поцелуя. Яркого, сильного, такого, какие они делили, будучи в одной постели. - Хватит! Не говори так о себе, ты не такой! – взмолился Луи. – Почему ты так себя не любишь, Зейн? Почему ты себя не ценишь? - А что тут любить? Он не хотел говорить это тусклым, надтреснутым голосом, но именно так все и получилось. Хватка Луи ослабла, альфа слез с него и с растерянным видом сел на пятки. Зейн осмелился посмотреть на друга и, к своему изумлению, увидел влажные, блестящие в полумраке глаза. - Поверить не могу, что ты не видишь того, что вижу я, - прошептал Луи со слезой в голосе. – Ты умный, интересный, упорный… Ты красивый! Ты столького добьешься! Да любой альфа был бы счастлив быть твоим мужем! - Но не ты, да? - Прости… По щекам альфы заструились молчаливые слезы. Зейн не помнил, когда вообще в последний раз видел Луи плачущим. Омега сел и осторожно тронул его за руку. - Я не могу, я просто этого не чувствую… Я, может, и хотел бы, Зейн, но ты мне друг, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь ответить… - Ты это уже говорил. Луи издал протяжный вдох и принялся яростно тереть лицо. А Зейн, чувствуя, как собственные глаза начинает щипать, тихо пробормотал: - Я сам виноват… Мне стоило понять это с первого раза. - Почему ты вообще выбрал меня? - Потому что ты умный, интересный… Красивый. Он одновременно рассмеялись, и смех этот смешался с громким всхлипыванием и шмыганьем носами в унисон. Зейн сам потянулся за объятиями, и Луи охотно его встретил, крепко сжав в своих руках. Было еще много одинаковых слов, после которых они вместе забрались под одеяло. Но в этом не было ничего интимного, все ощущалось как в детстве, когда они тайком пробирались в комнаты друг к другу. Пальцы Луи играли с его волосами, Зейн уткнулся носом в острые ключицы, выглядывающие из-под полурасстегнутой рубашки. В очередной раз омеге пришлось напомнить себе одну простую вещь – Луи не любил его, и вряд ли полюбит так, как того желает Зейн. Но Луи был частью его жизни, частью его самого, и Зейну до панической дрожи не хотелось друга терять. Где-то он слышал, что первая любовь имеет невероятную силу, но также и свойство однажды бесследно исчезать. Обнимая Луи Томлинсона, свою первую любовь и первого альфу, Зейн всей душой желал, чтобы они снова вернулись к началу, к той чистой дружбе, что была между ними в одиннадцатилетнем возрасте. И только его резко повзрослевший разум тихо подсказывал, что вернуться в прошлое невозможно. *** Декабрь завершился, наступил вьюжный январь нового 1906-го года, принесший в жизнь Зейна минимальные, но очень важные перемены. Через три недели нахождения с опальным сыном под одной крышей супруги Малики дрогнули. Зейн больше не ходил с несчастным видом, не делал попыток с кем-либо заговорить, наоборот, выглядел весьма спокойным и довольным жизнью, совсем не нуждающимся в родительском одобрении. На одном из ужинов в середине января Тристан напряженно поинтересовался мнением младшего сына о навыках нового повара, и с этого момента лед подтаял. И пусть тут и там все равно попадались лужи, на которых и Зейн, и его родители поскальзывались, главное было сделано. Омега переиграл своих родителей в этом негласном бою, те сдались первыми. И теперь Зейн ощущал себя обладателем какой-то определенной силы, возможности которой хотел опробовать на практике. После своего девятнадцатого дня рождения Зейн вернулся в Лондон, где все оказалось именно так, как он и ожидал, - не лучше и не хуже. Скандал, в центре которого фигурировало его имя, поутих, сплетники переключились на другие новости и других жертв. Но появление Зейна Малика в столице все равно не прошло незамеченным. Он не получил приглашений на несколько вечеринок, устраиваемых сильными мира сего, но зато стал частным гостем в других домах, где хозяева ни словом не поминали об осеннем инциденте. Герцог Брэннан сдержал слово, свой статус его внук сохранил. И хотя данный вопрос был, похоже, решен, перед Зейном стояла и другая, не менее важная личная дилемма. Молодые и именитые лондонские альфы с любопытством поглядывали на него, и никакие манеры не могли скрыть того желания, что читалось в их глазах. В то же время Малик понимал, что собственные желания и потребности отрицать глупо. В конце февраля Зейн одарил своей благосклонностью одного из них – миловидного скромника по имени Бенджамин Барнс, который стеснялся самостоятельно снять номер в отеле и послал на эту ответственную миссию своего слугу. Оказавшись с этим альфой в постели, Зейн не мог сдержать своего восторга. Прошел почти год с тех пор, как он проводил течку не в одиночестве, и вновь ощущать в себе узел альфы было изумительно. Неопытный Бенджамин купал его в нежности и внимании, его очаровательная неуклюжесть вызывала улыбку, и в целом альфа оказался достаточно приятным человеком. Их время вместе растянулось почти на три месяца, которые они провели в казавшемся бесконечном празднике тела и духа. Зейн наслаждался близостью Бенджамина, их шутками, разговорами, сексом. Все закончилось после течки омеги в апреле, когда Барнса отослали в Австро-Венгрию, якобы в деловую поездку с отцом. А на деле – ради знакомства с будущим мужем, выбранным обеспокоенными романом сына родителями. Зейн, прислушавшись к себе, понял, что даже не сильно расстроен. С Бенджамином было хорошо, но одна маленькая, навязчивая мысль, словно муха, постоянно жужжала у омеги в мозгу. Этот новый альфа был хорош во всем, кроме одного. Он не был Луи Томлинсоном. Который, стоит сказать, и словом не обмолвился против этого увлечения. Луи, видимо, очень ярко запомнил их разговор на прошедшее Рождество, и теперь, если и не поддерживал интрижку друга, то точно не осуждал. Ни первую с Бенджамином после их «разрыва», ни последовавшие за ней. Луи вел себя не как бывший любовник, а как понимающий друг, готовый подставить плечо и выслушать в любую минуту. Их отношения и вправду стали напоминать ту детскую дружбу – с поправкой на то, что теперь они говорили на взрослые темы и пили алкоголь открыто, не прячась от родителей. Вот только сердце Зейна все равно начинало биться чаще, стоило Томлинсону невзначай прикоснуться к нему, но со временем омега научился себя контролировать. На семейном фронте все обстояло несколько сложнее. Герцог Брэннан быстро смирился с нравом своего внука, а вот родители Зейна с трудом принимали резкие перемены, что произошли с их сыном. Зейн, не желая плести вокруг себя паутину лжи, рассудил, что не имеет смысла врать или скрывать свои приключения. Репутация омеги уже была подпорчена, и вряд ли что-то могло ее полностью восстановить. Поэтому Зейн больше не таился, он открыто развлекался в компаниях таких же молодых и богатых альф и омег, но при этом не позволял себе чего-то фривольного на людях. Все свои интрижки – короткие и не очень, - омега не афишировал, но и что-то отрицать считал глупым. Подобное поведение спровоцировало еще несколько домашних скандалов, пока голос не подал Лео Брэннан, приказавший сыну и зятю оставить Зейна в покое. Чета Маликов приняла-таки поражение и больше разговоров об интимной жизни сына не инициировала. Так пролетело полтора года – время веселой и относительно спокойной жизни между Лондоном, Чатсуорт-Хаусом и домами многочисленных знакомых. И тогда, поняв, что месяцы проходят по одному и тому же сценарию, Зейн вдруг вновь ощутил это жгучее желание – шокировать и оказаться главной темой у лондонских сплетников. Пораскинув мозгами и оценив свои силы, он отправился к герцогу Брэннану с предложением, от которого дед был не в силах отказаться. Ведь близнецы Малики, на которых возлагали большие надежды, совсем не интересовались делами семьи, молодые альфы предпочитали развлекаться по всему континенту и прожигать отцовские деньги. Вновь, как девять лет назад, выслушав аргументы и идеи своего любимого внука, Лео Брэннан сделал нечто из ряда вон – поставил молодого омегу во главе поместья Чатсуорт-Хаус. Тристан, сам не проявляющий к делам никакого интереса, чуть не рухнул в обморок от новостей, а Ясер Малик, занятый собственным бизнесом в колониях, только махнул рукой, позволив «распоясавшемуся» младшему сыну делать все, что тот пожелает. Видимо, думалось Зейну, родители совсем отчаялись и больше даже не пытались найти на него управу. Эта двойственность и вправду всех поразила. Омега, известный наплевательским отношениям к правилам и «неприличным» поведением, стал управляющим богатого старинного поместья, и теперь с молодым человеком нужно было считаться. Первые деловые встречи проходили в присутствии герцога Брэннана, который отдавал внуку слово, а сам лишь глубокомысленно кивал, соглашаясь с его речами. Зейн, чувствуя поддержку деда, смелел с каждым разом, и уже через несколько месяцев мог сам провести успешные переговоры, с блеском отвоевывая для земель их графства лучшие контракты по аренде и строительству. Видя, как меняется к нему отношение британской элиты, Зейн на волне вдохновения задумал и следующий дерзкий шаг. Тут и там слыша изумленные комплименты, где всегда фигурировали намеки на его природу, он решил стать первым в истории омегой, поступившим в Оксфорд. Затея провалилась – герцог Брэннан впервые отказал внуку в поддержке, а без протекции деда руководство университета неохотно шло на контакт с лондонской знаменитостью. Зейн, лелеющий мечту вдохновить молодых омег на получение лучшего образования, нежели в специализированных пансионах, принял удар стоически и только утроил усилия, работая на благо Чатсуорт-Хауса. Но его принадлежность к омежьему племени раз из раза давала о себе знать. Зейн больше не проводил течки в одиночку, каждый раз находя нового альфу или встречаясь со старыми знакомыми. Более того, омега понял, что по-настоящему любит секс, и уже не желал отказывать себе в этом удовольствии. Пусть альфы руководили этим миром, но Зейн умел руководить альфами. Ощущение власти, которое он испытывал, получая очередного альфу, было лучше любого другого чувства. Стабильно раз в несколько месяцев всплывали истории о его кратковременных романах, и они бросали тень на успехи мистера Малика, как называли его деловые партнеры. К двадцати двум годам Зейн был сыт по горло этими двойными стандартами, но в одиночку что-то исправить точно не мог. Омеги из высшего общества, из семей аристократов были воспитаны определенным образом, имели одинаковый на всех склад ума… А подобные Зейну были штучными экземплярами, и чаще всего их клеймили как позор семьи. Малику, превыше всего ценящему свою свободу, хотелось закричать на бездельничающих знакомых омег, сидящих, сложа руки, и с нетерпением ожидающих замужества. Ему самому брак казался все менее привлекательной перспективой. Кольцо на своей левой руке Зейн представлял крайне редко… Только в те моменты, когда его пальцев касался единственный альфа, которого он был готов рядом с собой терпеть. *** Луи Томлинсон, конечно же, все еще присутствовал в его жизни, был ему другом, но их отношения постепенно менялись. И эти перемены Зейна больше не пугали – он начал понимать, что и их дружба тоже растет, обретая новую форму. Она перестала быть тем ярким фейерверком, коим являлась раньше. Отправляясь в долгие поездки на континент, Зейн уже не чувствовал той щемящей тоски по другу, но и не сдерживал радости, когда они встречались вновь. Они стали по-настоящему взрослыми, занятыми людьми. Луи, как и положено альфе, отучился в университете, принял на себя добрую часть забот графа Ратленда. При встречах они обсуждали дела, семью, общих знакомых, вспоминали прошлое… Но одна тема словно была табу – их беседы редко вились вокруг личной жизни. Умом Зейн понимал, что Луи просто не хочет давить на его самую больную мозоль. И хотя уже несколько лет Малик успешно скрывал все еще теплящееся внутри чувство, Томлинсон был осторожен. Он не рассказывал о своих любовных похождениях, но Зейн был уверен – они в жизни молодого альфы точно были. По первости, когда им было по двадцать, до него через третьи руки доходили сплетни об интрижках Луи, но потом будущий граф словно залег на дно. Вокруг красивого наследника знатного рода вились юные омеги, но Луи никого не выделял, предпочитая общество старого друга. А Зейн, вспоминая сдержанный темперамент альфы в постели, вскоре перестал этому удивляться. Зато свою собственную сексуальность Зейн продолжал изучать, бесконечно шлифуя знания и умения. В 1909 году в его жизни появился новый друг и поводырь – Марион Стоупс и его скандальный труд. Будучи завсегдатаем магазинов и аптек для омег, Зейн одним из первых получил эту противоречивую книгу в свои руки. Он поглощал страницу за страницей, впитывая новую информацию и желая тут же применить ее на практике. Новые исследования, касающиеся их тел, новые способы контрацепции, новые советы для молодых омег – все это было ценным кладом в мире, где правили альфы. И если даже Зейн с его тягой к самообразованию в вопросах секса при чтении «Супружеской любви» открыл для себя много нового, то что можно было сказать об омегах из консервативных семей, которые прятали «неприличную» книгу за пазухой и под столами? Зейн лишь по-доброму посмеивался, видя, как у очередного юного омеги при чтении краснеют уши, но глаза продолжают бегать по строчкам. Ему не удалось личным примером хоть как-то подтолкнуть лондонских омег к познанию себя, поэтому Малик только радовался появлению на прилавках столь полезной книги, которую отныне в каждую поездку брал с собой. Так, к двадцати четырем годам Зейн Малик стал лондонской легендой, и в высшем обществе не было человека, ни разу не слышавшего его имени. А сам омега научился управлять собой. Он обзавелся целой коллекцией масок, которые примерял от случая к случаю, оставляя окружающих в недоумении – кто же такой Зейн Малик на самом деле. Лишь единицам было позволено заглянуть за фальшивую личину из чистого, благородного фарфора. И только что-то очень сильное могло бы оставить след на всех разом прекрасных масках. Они надтреснули одновременно, когда в апреле 1912 года отдыхающего в Риме Малика настигли вести из Лондона. Луи Томлинсон начал открыто ухаживать за каким-то омегой со смутно знакомой фамилией. Зейн от полноты чувств чуть не раздавил стакан в своих тонких пальцах. Но настоящий ущерб был нанесен в июле, когда они с Луи встретились в Лондоне, и тот сам рассказал о своем сердечном друге, которого звали Найл Хоран. Имя и реальность происходящего вызывали у Зейна дрожь по всему телу. Он пытался представить себе этого человека, но не мог, даже несмотря на описания. Зейн старался сосредоточиться, старался проанализировать поведение Луи, его выражение лица, его интонации, но у омеги ничего не получалось. Луи говорил о Хоране, говорил о намерении сделать предложение уже в ближайшие недели. Зейн тупо кивал и что-то мычал в ответ, надеясь, что не выглядит совсем уж жалко и нелепо. Он внезапно осознал, что единственный альфа, которого он мог представить своим спутником жизни, от него ускользает. И, к собственному изумлению, Зейн ничего не сделал. Он подхватил еще не разобранные чемоданы и позорно сбежал обратно в Италию – приводить мысли в порядок. Четырехмесячный «отпуск», впрочем, ничем не помог. Понимая, что его уже тошнит от великолепной архитектуры и собственной ничтожности, Зейн направился в Лондон. Приближался конец ноября, а с ним – и день, когда Луи Томлинсон должен был официально сочетаться браком. И несмотря на неуверенность, на страхи и ревность, Зейн надел одну из треснувших, но самых ярких своих масок. Пора было встретиться с соперником, и Зейн Малик ехал на эту встречу во всеоружии. *** Окна лондонской резиденции Томлинсонов горели яркими огнями, и даже с улицы были слышны радостные голоса. Зейн курил уже третью сигарету подряд, уговаривая себя выйти из автомобиля. В итоге он сумел-таки натянуть на лицо радостное выражение и войти в дом, с которым было связано столько воспоминаний. Дворецкий принял его пальто, и омега поплыл среди гостей, в очередной раз одновременно наслаждаясь тем вниманием, что притягивал к себе, и ненавидя его. Зейн, впрочем, старался не обращать на тут же пошедшие по гостям шепотки внимания. Он искал главное действующее лицо – жениха, и вскоре увидел его, беспечно беседующего с графом Ратлендом. Чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке, он подкрался к Луи со спины. Марк Ратленд заметил его и успел лишь удивленно приподнять брови. Зейн ткнул Луи кулаком в плечо, а через мгновение уже оказался в его объятиях. Омега не сдержал радостного смеха. Пусть последние четыре месяца его мысли напоминали постоянно бурлящий хаос, но одно было неизменно – он действительно скучал по Луи. - Ты здесь! – воскликнул Томлинсон, хлопая омегу по плечам. – Но как же, я думал, ты в Италии! - Решил вернуться накануне праздников, да и дела меня ждут! Добрый вечер, лорд Ратленд, - Зейн почтительно кивнул пожилому альфе. - Рад тебя видеть, мальчик мой, - благосклонно пробасил граф, усмехаясь. – Я знал, что ты этого не пропустишь. Улыбаться стало сложнее, но маска так прочно приклеилась к его коже, что Зейн даже не изменился в лице. - Ну, и где второй герой вечера? – с энтузиазмом спросил он у Луи. Томлинсон мягко улыбнулся и, пошарив глазами по толпе, кивнул куда-то в противоположную сторону зала. Стараясь не выглядеть излишне заинтересованным, Зейн перевел взгляд на того, кто крал у него самое дорогое. У камина стоял омега, неотрывно смотрящий на него, так что ошибиться было невозможно. В те полминуты, что потребовались на прохождение гостиной, Зейн успел оглядеть ирландца с головы до ног. Жених вызывал недоумение. Малик, представляя себе омегу, которого выбрал в мужья сам Луи Томлинсон, видел первого красавца, уверенного в себе, яркого и запоминающегося. Но Найл Хоран был лишь миловиден, не более того. Его светлые волосы и веснушчатое лицо не притягивали взгляд и не заставляли терять дар речи. Омега явно был растерян, он нервно теребил в руках бокал, а светлые глаза шарили по фигуре Зейна, пока не остановились на его лице, стоило им сравняться. - Найл, позволь тебе представить! Мой друг, Зейн Малик, внук герцога Брэннана. Зейн занавесился широкой улыбкой и протянул омеге руку. - Очень рад. И поздравляю вас со скорой свадьбой. - Спасибо, - тихо отозвался Хоран. Его ладонь оказалось чуть теплой и влажной, выдавая нервозность. - Ты именно такой, каким Луи тебя описывал. Зейну, видящему растерянность соперника и теперь входящему во вкус, это даже нравилось. Считая, что встретит кого-то привлекательней и лучше себя, он морально готовился к схватке. Но стоящий перед ним омега был явно слабее. И это вдохновляло, заставляя демонстрировать себя во всей красе. Зейн Малик знал, как произвести впечатление, как улыбнуться, как выпрямить спину или чуть наклонить голову. Все это действовало безотказно – как на альф, так и на омег. Только цели таких спектаклей всегда были различны. - Я уверен, у вас будет потрясающая свадьба, - собственный голос слышался будто издалека, и слова словно рождались сами собой, без участия хозяина. - И, надеюсь, вы будете счастливы. Я всегда переживаю за Луи, но сейчас вижу, что, похоже, он сделал правильный выбор. Зейн сам не верил в то, что говорил, но, похоже, в это верил Луи Томлинсон. Альфа улыбался и светился радостью, переводя взгляд с одного омеги на другого. А его жених-ирландец упорно молчал, с каждой репликой Малика выглядя все более забитым и закрытым. Через несколько минут Зейну самому надоела эта пытка. Оставив женихов, омега отошел подальше от них и, увидев одного из своих бывших любовников, тут же утянул его в ничего не значащий разговор. Но его мозг продолжал лихорадочно обрабатывать полученную информацию. Найл Хоран, который должен был быть прекрасным принцем, оказался деревенским простаком, и Зейн недоумевал, что же в этом человеке могло привлечь такого эстета и любителя красот, как Луи. Встрепенуться и вынырнуть из своих мыслей его заставил сам Томлинсон, появившийся словно из ниоткуда. Альфа деликатно забрал его у нахмурившегося собеседника, уверив того, что крадет у него омегу лишь на пару минут. Вдвоем они отошли в тихий угол, где Зейн позволил себе сбавить уровень актерства. - Куда опять пропал твой жених? - Ждет в холле, мы уезжаем. Найл устал, сам понимаешь, как он сейчас нервничает… Луи явно говорил это, не думая. Потому что Зейн не мог понимать того, что носило название «предсвадебная лихорадка». Но омега лишь улыбнулся и закивал, не желая указывать на промахи друга. - Я хочу встретиться наедине, нам столько надо обсудить. Может, завтра вечером? – предложил Луи. – Дом будет пуст, ограбим бар и засядем в мансарде. Волосы на загривке Зейна зашевелились, но он умел мастерски скрывать как радость, так и изумление. - То есть, устроим мальчишник? – омега игриво изогнул одну бровь. Луи тихо рассмеялся и кивнул. Получив согласие, альфа назначил время и, обняв друга на прощание, удалился, оставив омегу наедине с предвкушением завтрашней встречи. *** Мансарда дома Томлинсонов была своего рода священным местом. Осматривая старую, уютную мебель, деревянный пол, дорогие ковры и шторы, Зейн не мог не вспоминать те события, что некогда разворачивались здесь. Как полуденный свет косых окон падал на их обнаженную, соприкасающуюся кожу, когда они с Луи уединились на летних каникулах. Как болеющий зимой альфа чихал от гуляющей здесь пыли, а друг-омега отпаивал его стащенным с кухни глинтвейном. Как Луи Томлинсон всерьез предложил ему найти мужа, чтобы предотвратить назревающий скандал… Зейну пришлось потрясти головой, чтобы вынырнуть из омута воспоминаний обратно в реальность. Прошло шесть лет, тот вечер стал историей – лишь страницей в их длинной книге. И сейчас Малик не мог позволить одной несуразности испортить ему вечер, обещающий быть интересным. Могло показаться, что им снова по девятнадцать лет, и они, свободные от школы, свободные от родителей, развлекаются, как умеют – представляя себя великими бунтарями, а на деле, создавая лишь бурю в стакане воды… По крайней мере, большинство их попоек было именно таким – отпрыски аристократов набирали бутылок из родительских баров и уединялись в темных углах, перешептываясь на запретные темы. Теперь им было по двадцать пять – и будто ничего не изменилось. Зейн чувствовал, как бурбон кружит голову, но не мог остановиться, подливая себе еще. Их мальчишник на двоих тянулся уже несколько часов, но старые друзья и не думали о том, чтобы разойтись. Они говорили, смеялись, пили, говорили снова – они могли делать это бесконечно, у них было столько тем, столько событий… И Зейну приходилось даже напоминать себе, что он здесь не просто так, у него есть цель, и нужно сосредоточиться на ней. Отправив в рот виноградину, Малик поудобней сел на полу, облокачиваясь о кресло, и как бы невзначай поинтересовался: - Почему именно этот омега? Что в нем особенного? Луи ответил не сразу. Томлинсон застонал, потянулся и, задев ногу Малика своей, перебрался с пола на диван. Зейн, успешно усмиряя свой поддатый организм, следил за ним, как сокол за добычей. Луи удобно устроился и только после этого заулыбался, мечтательно смотря в темное окно. - Он приятный, открытый… Интересно мыслит, с ним интересно говорить, проводить время. Отлично воспитан… Думаю, он будет хорошим мужем. - И все? - А что еще нужно? «Любовь и желание», - подумал Зейн, но вслух этого не произнес. - Я ожидал увидеть писаного красавца, - шутливым тоном возвестил омега, поднимаясь на ноги, оступаясь и чуть не роняя тарелку с виноградом. Посмеиваясь над собственной неуклюжестью, под смешки Луи, Малик упал рядом с альфой на диван, подбирая под себя ноги. - Он красивый. - Хм-м-м… Зейн показательно откинул выбившиеся их хвоста пряди назад, демонстрируя свое лицо, повернулся, чтобы свет ламп выгодно упал на его скулы и точеные черты. Луи, усмехаясь, следил за ужимками омеги, пока не застонал вперемешку с хохотом. - Ну ладно, прекращай! Если каждого омегу на тебя равнять, то с брачного рынка можно смело убирать девяносто процентов кандидатов! - Всего-то девяносто? – Зейн обиженно поджал губы, но не сдержался и тоже рассмеялся в голос. Комплимент Луи юрким, теплым лучом вошел в его грудь и пригрелся где-то слева. - Да, может, Найл не такой яркий, как ты, - тон Луи посерьезнел. – Но для меня это не главное. - А что же для тебя главное? Луи помедлил с ответом, что для человека, принявшего такую дозу алкоголя, было удивительно. Зейн следил за ним – альфа тоже старался себя контролировать, и сейчас Малик мог читать его мысли. Луи обдумывал следующий шаг, опасаясь, что детальные обсуждения его выбора могут задеть старые раны друга. Поэтому Зейн ласково потрепал его по плечу и попросил: - Скажи. Мне интересно, правда. Луи облизнул пересохшие губы, и этот простой жест заставил омегу напрячься. - Внешность не главное. Даже родословная – не главное. Главное, как я ощущаю себя рядом с ним. Ответ был исчерпывающим, и Зейн не стал копать дальше. Он покивал, поулыбался и завел разговор об Италии, о диковинах, что он видел, о вине, которое пробовал, и даже упомянул местных альф – обделенных габаритами, но не умениями. Луи заливисто смеялся над его историями, а Зейн, сам не до конца понимая, зачем, подбирался все ближе, пока не коснулся коленками бедра альфы. Он отщипнул виноградину от кисти и, поднеся ее к губам Луи, шутливо приказал: - Открой рот. Альфа послушно разомкнул губы и съел ягоду, едва ощутимо мазнув языком по подушечкам тонких пальцев. Зейн почувствовал дрожь во всем теле, но тут же попытался замаскировать ее. - В Италии виноград лучше. - И этот неплох. - Серьезно? Ну раз тебе нравится… Вторая виноградина проделала тот же путь, а на третьей глаза Луи приняли осмысленное выражение. И когда он раскусил третью ягоду, сок заструился по его подбородку. Зейн, что-то бормоча о неуклюжих альфах, вытер сок пальцами, и через мгновение еле сдержал громкое «ох!», когда Луи взял его за ладонь и слизал сладкую влагу с его руки. Глаза альфы прожигали в нем дыру, Зейн кожей чувствовал этот жар и вызов. Омега оставил тарелку куда-то назад, не особо волнуясь, когда та полетела на пол. Внутри все начало гореть, и Зейн, видя перед собой столько возможностей, решил схватить их за хвосты. Может, он поступал неправильно, но затопившее омегу желание, ударивший в голову бурбон и близость первого в его жизни любовника сделали свое дело. Омега закусил губу и сказал, даже не потрудившись понизить голос: - А может, мы вспомним старое? С этими словами он ловко перекинул ногу и оседлал бедра Луи, укладывая руки на плечах альфы. Томлинсон вопросительно изогнул бровь и с интересом наблюдал за омегой, будто ждал его следующего шага. Зейн, не дожидаясь разрешения, подался вперед и, приподняв подбородок Луи липкими пальцами, соединил их губы, тут же запуская проворный язык в словно автоматически открывшийся рот. Их поцелуй был жарким, влажным, совсем развязным – таким, какими Зейн запомнил те многие, что они делили. Он целовал Луи впервые за много лет, и теперь в его голове снова взрывались фейерверки. Губы Луи все еще идеально подходили ему… Омега, не разрывая поцелуя, призывно заерзал поверх паха альфы. Ладони Луи тут же легли на его бедра, и мысленно Зейн уже избавлялся от брюк, когда Томлинсон твердо его остановил, отстраняясь. - Зейн. Нет. Малик раздосадовано хмыкнул и выпрямился, но с альфы, все же, не слез. - Почему нет? Я же не требую у тебя жениться на мне вместо него… Это просто секс. - В том-то и дело. У меня свадьба послезавтра. Зейн нахмурился и осторожно проскользил двумя пальцами от виска Луи по его гладковыбритой щеке. Томлинсон потянулся за лаской, но в этом не было и капли эротизма. Скорее, дружеское доверие, которое так резко контрастировало с тем, как их языки сплетались еще сорок секунд назад. - Ты вправду его любишь? – вопрос вырвался быстрее, чем Зейн сумел его проанализировать. Луи чуть нахмурился, будто подбирая слова. - Думаю, да... По крайней мере, надеюсь, что полюблю. Он хороший человек, это будет нетрудно. Они помолчали еще несколько мгновений, прежде чем Зейн слез с альфы и сел обратно на диван. В мансарде повисла какая-то холодная напряженность, а от былого веселья не осталось и следа. Малик уже жалел, что вообще позволил себе вновь подумать о Луи, как о любовнике. Томлинсон, выглядящий не менее задумчивым, искоса оглядел омегу с ног до головы и осторожно произнес: - Извини, если вдруг подал тебе какие-то странные знаки... Зейн, неожиданно сам для себя, звонко рассмеялся, запрокидывая голову. - Луи, да ты вечно подаешь знаки, даже сам того не понимая! Ты весь – один большой, ходячий знак! Общий смех заглушил неловкость, и вечер пошел своим прежним темпом. Зейн уснул прямо на диване в мансарде, а когда проснулся, обнаружил, что был заботливо укрыт одним из одеял, которые прекрасно помнил по прошлым визитам. Завтрак начался в приятной атмосфере, но к концу трапезы компания Луи, который ударился в рассуждения о предстоящем торжестве и постоянно отвечал на взволнованные вопросы радостных слуг, начала его раздражать. Дело было не в самом альфе, дело было именно в грядущей свадьбе. Зейн внезапно осознал, что женатый статус накладывает свои обязательства, и теперь Луи не сможет просто так приехать в Лондон или Чатсуорт-Хаус – его будет сопровождать супруг. Послезавтра Найл Хоран станет неотъемлемой и такой важной частью жизни будущего графа Ратленда, какой Зейн не станет никогда. Да, он и сам был важен для Луи, он был его самым давним и близким другом. Но муж – это гораздо серьезнее и важнее, чем друг. Муж – этот тот, кого выбирают, если вдруг ставится ультиматум. Уезжая из дома Томлинсонов, Зейн еле сдерживал крик. От вчерашнего веселья не осталось и следа. Омега временно забыл о реальности, но та его догнала – вместе с болезненной трезвостью. Луи Томлинсон по-настоящему и окончательно ускользнул из его рук, и Зейн Малик не знал, как мириться с этим. ***