Танцуй на битых стёклах и молчи

Спустя пару посещений Зейну стало казаться, что не было никакого перерыва длиной в полтора года, что он все так же регулярно посещал поместье Томлинсонов, где знал каждый закуток. Вот только его восприятие роскошного, старинного дома радикально изменилось, как и отношение к его обитателям. Зейн Малик улыбался Луи Томлинсону, вежливо кивал Найлу Хорану, придумывал все новые и с каждым разом менее правдоподобные поводы для частых визитов, поддерживал идущие по десятому кругу беседы… И все ради того, чтобы быть рядом, чтобы наблюдать, чтобы разгадать эту тайну, которая не давала ему спокойно спать. Оглядываясь назад, Зейн понимал, что практически целый апрель он потратил впустую. Визиты в дом Томлинсонов перестали радовать его, как раньше, но остановить себя омега уже не мог. Каждый раз, оказываясь в поместье, он старался разговорить Луи, вывести его на откровенную беседу, но терпел одно поражение за другим. Томлинсон то ли не понимал его намеков, то ли, наоборот, разгадал с первой попытки и теперь мастерски уходил от острых тем. - Вы слышали про семью графа Клиффорда? – спросил Зейн во время одного из ужинов в поместье. Луи вопросительно приподнял бровь, а Найл Хоран, весь день избегавший компании Малика, даже не шелохнулся. - Похоже, они разорены. Все состояние, доставшееся лорду Клиффорду от отца, было растрачено еще несколько лет назад, а последние годы они жили в долг. - Это ужасно, - вздохнул Луи, нахмурившись. – Мы же знаем их много лет, они хорошие люди. - Точно. Больно наблюдать, как все больше знакомых нам семей оказываются на грани разорения… Все больше громких фамилий затухает. Говоря это, Зейн исподлобья следил за Луи, но на лице Томлинсона не дрогнул ни один мускул. Альфа сочувственно покивал и вновь занялся едой. Но голос вдруг подал Найл Хоран, который, думал Малик, и вовсе не вслушивался в этот разговор. - А что они сделали для того, чтобы свое состояние сохранить? Зейн и Луи одновременно повернулись к омеге, оба не скрывая своего удивления. Хоран смотрел на них с вызовом, постукивая пальцем по столу. - Например, у моего отца налажен бизнес, но он не пускает все на самотек. Это постоянный контроль, полная погруженность в процесс. Он знает почти всех работников в лицо. А лорды мало того, что не следят за своими капиталами, думая, что они неисчерпаемы, так даже не знают домашний персонал по именам. Они сосредоточены только на себе, своих титулах. Чему тут удивляться? Лакеи, прислуживающие за столом, покраснели и опустили глаза в пол. Николас, стоящий за спиной Луи, с благоговейным ужасом смотрел на разошедшегося хозяина. А Зейн невольно заулыбался. Этот омега, сам того не зная, давал ему великолепный шанс разыграть партию. - Знаешь, Найл, я даже согласен с тобой. Теперь удивленный взгляд Луи достался ему самому. - Именно эта беспечность сегодня приводит многих аристократов к краху. Поэтому и я, и Луи работаем на благо владений своих семей, как и многие люди нашего круга. Другое дело, что все применяют разные методы. - Что ты имеешь ввиду? – Найл заинтересованно подался вперед. - Допустим, Луи и я делаем одинаковую работу – мы управляем нашими поместьями и землями, ведем дела с фермерами, привлекаем инвесторов, словом, делаем все, чтобы дома приносили доход. В случае необходимости даже согласимся на продажу части земель – по крайней мере, я. А кому-то не хочется мудрствовать. Даже мой дед в свое время подправил материальное положение дома Брэннанов, согласившись на брак своего единственного сына с безродным, но богатым синдхом. Думаю, и сейчас подобные случаи не редкость. Малик замолчал, предвкушая грядущую победу, но был разочарован. Луи спокойно завел разговор о том, как современная аристократия становится все ближе к народу и рабочим, а Найл и вовсе не придал словам омеги большого значения. То ли эти двое умело и сообща с ним играли, то ли один из них был притворщиком, а второму любовная лихорадка застилала глаза. Впрочем, вскоре Зейн стал понимать, что не всепоглощающее светлое чувство делало Найла Хорана слепым и глухим к его намекам. Этот ирландец изо всех сил делал вид, что его не волнуют посещения Малика, но стоило лишь присмотреться, чтобы понять – Найл тихо ненавидел его, красноречивые взгляды говорили все без слов. Омега терпел присутствие Зейна только из-за Луи, и в отсутствие мужа старался с «соперником» даже не пересекаться. Спустя недели этих бессмысленных визитов и попыток вывести альфу на чистую воду у Зейна уже шла кругом голова. Встречаясь с супругами Томлинсонами, Малик все сильнее запутывался в том, чего он хочет и как к кому относится. Несмотря на то, что благородство его рыцаря теперь было под большим вопросом, близость Луи все еще кружила ему голову. Порой Зейн просто не мог с собой совладать – ему хотелось ударить Томлинсона и призвать его к ответу, но в то же время он еле сдерживался, чтобы не подскочить к альфе и не поцеловать его прямо в присутствии мужа. Лишь каким-то чудом Зейн себя контролировал – должно быть, активировалась часть его мозга, отвечающая за здравый смысл. А еще был Найл. Омега, который забрал у Зейна то, чего он жаждал больше всего в жизни, должен был вызывать у него лишь чувство безграничной неприязни. Но постепенно, прислушиваясь к себе, Зейн стал понимать, что он просто не в состоянии слепо ненавидеть этого ирландца. Малик признал – этот омега был не так уж плох, и, встреться они при других обстоятельствах, возможно, Зейн и Найл могли бы даже поладить, несмотря на ханжеские взгляды последнего. Но, увы, они столкнулись лбами на поле боя, и битва эта велась отнюдь не на кулаках, а куда более изощренными способами. И сейчас Найл видел в нем угрозу, что и заставляло омегу кривить губы, стоило Малику пройти сквозь двери. И в чем-то Зейн его понимал – вряд ли он сам остался бы равнодушным, если бы к его супругу зачастил «друг», с которым их связывает столь бурное прошлое. Но изнутри Малика жгла настоящая обида. Хоран явно считал, что приезды Зейна рассчитаны на соблазнение стоящего между ними альфы. В то время как на самом деле Зейн работал совсем в ином направлении, стараясь пролить свет на помыслы и планы Луи Томлинсона. Словом, апрель стал месяцем разочарований. Добившись лишь того, что Луи теперь встречал его куда менее приветливо, чем раньше, в конце месяца Зейн отправился в Лондон, где вознамерился провести течку с одним из своих старых и очень умелых любовников. Но прикосновения альфы, которого дома ждали супруг и маленький ребенок, стали противны уже на следующий день, и омега выпроводил его, проведя еще полтора суток в одиночестве. Едва агония его отпустила, Зейн сел на поезд и покинул столицу, почему-то впервые после секса ощущая себя грязным. *** Долгий путь до Чатсуорт-Хауса из-за неудобного расписания поездов вновь пришлось делать с остановкой в поместье Томлинсонов. Измотанный Зейн пережил ужин в прохладной обстановке, а когда все обитатели дома разошлись спать, спустился в обновленную библиотеку. Малик силился ответить на собственный вопрос – зачем он вообще опять приехал сюда, но никак не мог. Поместье тянуло его, и не только из-за необходимости где-то переночевать до утреннего поезда. Усевшись в кресло и раскрыв книгу Стоупса на середине, Зейн уставился в стену. Собственное поведение в последний месяц почему-то в одночасье стало казаться глупым и ребяческим. Луи Томлинсон не должен был быть его заботой, но Малик упорно возвращался к нему, следуя за своим глупым сердцем, которое, похоже, в отличие от головы, ни на год не повзрослело с момента выпуска из «Абингтона». Вновь запутавшись в своих мыслях, Зейн тряхнул головой и погрузился в знакомый текст Стоупса, который неизменно заставлял его отвлечься от насущных проблем. «…Движение за эмансипацию омег и присвоение им равных с альфами прав направлено, в том числе, и на внедрение понятия сексуальной свободы. Долгое время считалось, что омеги не имеют права на интимную жизнь до брака. Однако даже многочисленные эксперименты и исследования, проводимые врачами-альфами и психологами-альфами, не подтверждают основных тезисов сторонников концепции сохранения омегами девственности до свадьбы. Омеги, имеющие сексуальные контакты до свадьбы, не становятся худшими мужьями, а рожденные ими дети не уступают здоровьем тем, кто был рожден от союза альфы с девственным до брака омегой. Что касается здоровья омег, то современные врачи подтверждают – половые контакты даже полезны для организма омеги, который каждые два месяца проходит через период течки. И хотя ранние связи пагубны для здоровья молодых омег (см. глава 1, стр. 16), не должно быть ничего предосудительного в том, что омега, достигший определенного возраста, начинает вести половую жизнь. Многие омеги выходят замуж поздно или не делают этого вовсе, однако это не значит, что они обязаны отказывать себе и собственному телу в том, чего требует их организм. Секс и связка с альфой, натуральные природные явления, в определенной мере необходимы омегам для правильного функционирования их организма и репродуктивной системы (подробнее – глава 4, стр. 75)…» От книги его отвлек тот, кто вошел в библиотеку. Найл Хоран, во время ужина перебросившийся с ним парой ничего не значащих фраз, на мгновение замер на пороге, после чего молча прошел в комнату, уставившись на полки. Зейн пару мгновений рассматривал его профиль, прежде чем у него невольно вырвалось: - Я ведь ничего о тебе не знаю. Найл только дернул плечом, явно не желая начинать очередную напряженную беседу. - Серьезно, мы знакомы уже сколько? – Малик произвел в уме подсчеты с момента их первой встречи в ноябре. - Почти пять месяцев? - Разве Луи тебе ничего обо мне не рассказывает? – резко спросил Найл, стрельнув-таки взглядом в его сторону. Зейн лишь горько усмехнулся. В последний его визит Луи и вовсе старался избегать старого друга, и это было нечто абсолютно новое для их отношений. Для себя Зейн сделал вывод, что, похоже, постоянные намеки на плачевное состояние капиталов Ратлендов дошли, наконец, до адресата. И теперь альфа пытался дистанцироваться от него, чтобы не спровоцировать очередную порцию неудобных вопросов. Поэтому Зейн сказал правду, подумав, что, возможно, хоть немного расположит к себе соперника: - Луи доверяет мне гораздо меньше, чем ты думаешь. Найл смерил его подозрительным взглядом, но, все же, сел на диван напротив. - Он, конечно, говорит о тебе. И очень часто. И только хорошее. А мне хочется услышать что-то иное… - Я родился и вырос в Дублине, - монотонно завел Найл. – Учился в пансионе для омег. В год, когда окончил учебу, умер мой отец-омега. Он не оправился от рождения последнего ребенка. Это было пять лет назад. С тех пор я помогал отцу с братьями… - Сколько их? - Четверо. Самому младшему сейчас уже шесть, старшему – четырнадцать. Я всегда был с ними, лишь изредка выезжал с отцом в Лондон. Вот и все. - То есть – все? - Все. Не знаю, что еще сказать. Твоя биография куда более интересна, чем моя. Зейн невольно нахмурился. Увлекшись играми в шпиона, он почему-то начал забывать, что не все омеги живут так же интересно, как он, даже те, кто принадлежит к богатым семьям. В отличие от путешествующих, веселящихся альф, большинство омег сразу после учебы выскакивали замуж, а те, кто медлил с браком, вели мирное существование под родительским крылом, чтобы, не приведи бог, не «опозорить» себя неудобными контактами или поступками. - Сначала тебя заперли в Дублине, а теперь здесь, - протянул Зейн, как ему казалось, сочувственно. – И тебе это нравится? Найл уставился на него, прежде чем неуверенно ответить: - Меня никто не запирает. - Конечно, - Зейн улыбнулся, понимая, что глупо было ожидать от такого омеги, как Найл, иного ответа. - Это ведь и есть наше основное предназначение, да? Найти альфу, осесть дома, завести детей. Большинство этим и довольствуется… - Если это должно меня как-то задеть, то… - Нет, что ты. Я и не думал. Возможно, я даже тебе завидую. Самую малость, - произнес Малик, удивляя сам себя, но эти мысли давно вертелись у него в голове и затребовали выхода. - Видишь ли, альфы обожают уверенных в себе омег, которым от них не нужно ничего, кроме развлечений. Но когда дело доходит до клятв и колец, самобытные и веселые остаются не у дел. Альфы лицемеры, правда? Последние слова осели горечью во рту. Он не раз думал о том, что, возможно, его жизнь повернулась бы иначе, не попроси он Луи Томлинсона стать его первым любовником. Вдруг, сохранив невинность, он был бы привлекательней для Луи? Не упади он этому альфе в руки, захотел бы Луи сам его заполучить? А может, это он сидел бы сейчас на месте Найла с кольцом, подаренным будущим графом Ратлендом? Зейн невольно схватился за свою левую ладонь. Вспышки сентиментальности и сожаления в последние месяцы навещали его непозволительно часто, и с этим нужно было кончать. Омега тряхнул головой, разгоняя их и злясь на себя. Но еще больший и внезапный прилив злости он ощутил, когда поймал на себе сочувственный взгляд Найла Хорана. Омега смотрел на него, как на ребенка, который натворил глупостей, а теперь осознает всю мощь неизбежного родительского гнева и последствий. Желание стереть эту жалось с его лица действовало быстрее здравого смысла. - О вас много говорят в Лондоне, - небрежно бросил Зейн, прекрасно осознавая, к чему все это приведет. - О нас с Луи? - Да. Вы не появляетесь на людях, естественно, всем интересно, что происходит. Недавно даже пошел слух, что вы ожидаете наследника, - омега невольно скользнул взглядом по животу омеги, к которому он стал часто присматриваться, пусть и не сознавался в этом сам себе. Но Найл проигнорировал эту провокацию. - И что еще говорят? - Разное. В основном, удивляются мезальянсу. Извини, если это слово тебя задевает, но ты же и сам употреблял его ранее. Мягкость, что ненадолго поселилась во взгляде омеги напротив, исчезла в тот же миг. Найл сощурился и сказал, очень неумело маскируя раздражение: - Я никогда не скрывал своего происхождения. Я его не стыжусь. И Луи тоже, если ты не заметил. Он мог выбрать любого родовитого омегу, но выбрал меня. Зейн пару мгновений внимательно смотрел на оппонента, а после вновь улыбнулся: - Как раз вот это меня совсем не удивляет. И хотя его грудь разрывало желание прямо здесь и сейчас разрушить милый, уютный мирок Найла Хорана, Зейн понял, что не способен на такую подлость. По крайней мере, не сегодня, когда он сам по непонятной причине находился в крайне растрепанных чувствах и рисковал скатиться в опасную сентиментальность. Вернее было просто уйти спать, что он и сделал, оставив Хорана наедине с его мыслями. *** За окном вступил в свои права солнечный май, но настроение Зейна своей эмоциональной окраской больше напоминало промозглый, серый октябрь. Омега ругал себя, на чем свет стоит, он старался завалить себя работой, привязать к дому, но неведомая сила по-прежнему тянула его в поместье Томлинсонов, где теперь уже оба хозяина были явно ему не рады. Зейн ощущал, как по спине будто ползет кусок льда, стоило ему оказаться под раздраженным взглядом старого друга. Луи показательно его игнорировал, сбегал из дома, лишь бы снова не попасть под завуалированный допрос. Но самое страшное – теперь он не понимал, когда Луи врет, а когда говорит правду, хотя раньше всегда отличал одно от другого… Его равнодушие и неприязнь лишали Зейна сил – ему все труднее становилось улыбаться, маски выпадали из рук, приоткрывая его настоящее, измученное лицо. И все больше омега приходил к выводу, что сам же и виноват в своем нервном истощении. Ему хотелось реабилитировать благородный облик Луи Томлинсона, но сам альфа не давал этого сделать. Так почему Малик все еще цеплялся за свою идею? И к середине последнего весеннего месяца Зейн понял, что с него хватит. Пять дней из последних полутора недель он провел под крышей дома Томлинсонов, с каждым часом ненавидя самого себя все сильнее – за свою навязчивость, за свою глупость и ничтожность, ведь именно таким он и выглядел теперь в глазах супругов. Предпоследней каплей стал огонек радости, мелькнувший во взгляде Луи, когда Зейн еще до завтрака сказал ему о намерениях поехать в Италию. А последней – Найл Хоран, ворвавшийся в спальню собирающего вещи омеги и возмущенный находкой, которую он небрежно бросил на кровать. Зейн проследил взглядом полет книги Стоупса. Нестерпимо хотелось взять том и ударить Хорана по голове, чтобы вбить туда хоть немного здравомыслия, но он сдержался, умело отбивая нападки. Броня начала давать брешь, лишь когда Хоран с несвойственной ему твердостью заявил: - Я не хочу тебя здесь больше видеть. - Вот как? – Малик прищурился. - Именно так. Я теперь хозяин в этом доме, и имею право решать, кого здесь принимать, а кого нет, - уверенно припечатал Найл, пылая гневом. - Смотри, чтобы Луи тебя не услышал… - Луи со мной согласится. Ты что, совсем ничего не замечаешь? Ты осточертел ему, так же как и мне! Звучащая вслух правда оказалась еще хуже, чем та, что звенела у него в голове. Зейн вдруг снова ощутил тебя тем юношей, что стоял под деревом во дворе школы, которого впервые в жизни отвергли, и он не знал, как это вынести. Да, с тех пор он сильно повзрослел. А вот ощущение пустоты, образовавшееся внутри, было абсолютно идентичным. Но семь лет уверенного актерства в итоге все-таки выполняли свою задачу. Зейн собрал себя по кускам и, изобразив безразличную ухмылку, бросил: - Знаешь, я даже согласен с тобой. Этот дом мне мало что может предложить. Да и частые встречи не идут на пользу нашей с Луи дружбе. Он намеренно выделил слово «дружба» и не без удовольствия наблюдал, как щеки стоящего напротив омеги бледнеют, а ладони сжимаются в кулаки. Зейн быстро закинул последние вещи в чемодан и повернулся к мелко трясущемуся Хорану. - Поезд только в пять, но это ничего. Ты же будешь радушным хозяином и прикажешь слугам подготовить для меня автомобиль? Найл молча вылетел из гостевой комнаты, будто спасался от стаи разъяренных волков. И только когда за ним захлопнулась дверь, Зейн сумел шумно выдохнуть, еле сдержав при это предательский всхлип. Силы были на исходе, нервы – натянуты до предела, и он молился всем, кого знал, чтобы, не приведи боги, не расклеиться до загрузки в купе. Ему это почти удалось. Малик, широко улыбаясь, попрощался с Николасом, но не сумел удержать эту счастливую гримасу, когда сел в автомобиль. На полпути до станции шофер, уже несколько раз отвозящий его в Окем и теперь озабоченно поглядывающий на омегу в зеркало заднего вида, осторожно спросил: - Милорд, с вами все в порядке? Зейн вымученно улыбнулся – больше не заботе этого кареглазого альфы, а неправильному обращению. Однако момент был неподходящим, чтобы просвещать шофера о сложностях наследования титулов и фамилий в среде британской аристократии. Поэтому омега, будучи не в силах больше притворяться, тихо вздохнул: - Нет. Но я буду в порядке, и скоро. Шофер нахмурился, но больше ничего не сказал до самого прибытия на станцию. Альфа нес его чемодан и семенил за Маликом, пока тот покупал билет до Шеффилда и после устало падал на скамью в пустом зале ожидания. - Вы скоро вернетесь в поместье, милорд? - Не знаю. Шофер неуверенно переминался с ноги на ногу, маяча прямо перед его носом. Зейн поднял на него взгляд и, внезапно осознав, что даже не знает шофера по имени, спросил: - Как тебя зовут? - Пейн, милорд. - Ты можешь возвращаться, Пейн. Альфа покачал головой. - Я помогу вам донести вещи до купе, когда прибудет поезд. Омега скептически оглядел дорожный чемодан, который и подросток поднял бы без труда. Но прогонять единственного человека, который сегодня смотрел на него без злобы или жалости во взгляде, не хотелось. - Ну тогда садись, зачем стоять, - усмехнулся Малик, двигаясь к краю. Шофер помедлил, но опустился на скамью, соблюдая приличную дистанцию. Они сидели в молчании, и то и дело Зейн ловил на себе короткие, задумчивые взгляды Пейна. В итоге альфа, похоже, не выдержал, и заговорил: - Милорд, позвольте кое-что сказать. - Говори. - Вы явно чем-то расстроены. Обычно, когда я вожу вас, вы улыбчивы, приветливы... Знаете, мой отец всегда говорит, что те вещи, о которых мы переживаем сейчас, не будут иметь никакого значения уже через год… Малик заинтересованно приподнял брови, оглядывая шофера с головы до ног. Несмотря на качественную форму и собранный вид, в альфе все равно сквозило то, что называли «деревенская простота». Его искренние, чистые глаза лучились радушием, и Зейн, начавший уже привыкать к холоду, ощутил небольшую каплю тепла. - Твой отец умный человек, - искренне улыбнулся омега, но его голос перекрыл шум подошедшего поезда. Пейн занес чемодан в купе, придержал для омеги дверь и, сняв фуражку, склонил голову. - До свидания, милорд. Надеемся увидеть вас скоро. - Только ты один. Шофер вскинул на него удивленный взгляд, но Зейн уже отвернулся. Слабость снова полезла наружу. Поезд тронулся, унося его в сторону родного Чатсуорт-Хауса. И Зейн жалел о том, что не может выдрать из груди все сожаления, воспоминания, тяжелые мысли и вышвырнуть их в окно на полном ходу. Но по мере того, как он удалялся от Окема, Малику становилось легче дышать. Он уезжал, оставляя позади Луи и свою глупую идею о том, что его прекрасный принц даже под давлением жестокого взрослого мира не изменился с десятилетнего возраста. *** Подгоняемый желанием быстрее сбежать на континент, Зейн в кратчайшие сроки привел бумажные дела Чатсуорт-Хуса в надлежащий вид и назначил временного управляющего взамен себя, при этом не особо вслушиваясь в недовольное бурчание Донована, решившего в кои-то веки проявить интерес к работе на благо поместья. Должно быть, младший близнец совсем растерялся без старшего, но Зейн не хотел распыляться на жалость или даже просто засорять этими заботами голову. Собственное благополучие и спокойствие стали приоритетом впервые за много месяцев. Уже через неделю омега собрал необходимые вещи и покинул Чатсуорт-Хаус, на пару дней остановившись в лондонском доме – до отбытия в Портсмут, где он должен был сесть на пароход до Гавра. Мысль о том, что на пути в Геную он снова окажется в Париже, растекалась внутри горячим сиропом, даря приятное тепло. В последний вечер перед отъездом Зейн постучал в дверь «запретного» кабинета. Герцог Брэннан, несмотря на поздний час, сидел за столом, вчитываясь в какие-то бумаги. Завидев на пороге внука, пожилой альфа снял очки и устало улыбнулся. - Я уеду рано утром, хотел попрощаться заранее, - Зейн сел напротив деда. Лео Брэннан тепло улыбнулся и откинулся на спинку кресла. - Мне начинает казаться, что ты вознамерился большую часть года провести вне родной страны. - Там лучше думается. - Прямо хочется заглянуть в твою голову и узнать, о чем же ты думаешь. - Поверьте, от этого лучше держаться подальше, - омега заулыбался, хотя поднятая тема была не из веселых. - В любом случае, я тебя поддержу, - герцог Брэннан посерьезнел. – Нельзя терять расположение единственного внука, унаследовавшего мой ум и хватку. - Вы нескромны… - Не могу себе этого позволить, увы. Внук и дед оба рассмеялись, и напряжение, повисшее в комнате, ослабло. До тех пор, пока герцог не спросил нарочито небрежно: - Едешь через Париж? - Да, скорее всего. - Ты почти не рассказывал о зимней поездке. Но я слышал, что в прошлый визит в Париж ты очень увлекся автомобилями, - альфа загадочно сверкнул глазами. Зейн недоуменно молчал, пока, наконец, этот намек не обрел смысл. - Но… откуда вы знаете? - Ты удивишься, но у твоего старого деда очень много знакомых за пределами Британии, - герцог усмехнулся. – Мальчик мой, нельзя быть частью высшего общества и рассчитывать хоть на какую-то анонимность. Очевидцы мне сразу доложили, что во Франции ты очень часто и плодотворно посещал светские мероприятия и заводил интересные знакомства. Зейн промолчал. Те времена, когда он стыдился, что ушей деда достигли сплетни о его личной жизни, давно прошли. Но почему-то сейчас он вновь ощутил смущение. Должно быть, оттого, что речь теперь шла не только о том, с кем внук герцога Брэннана делил постель, а о чем-то более серьезном. О том, что давно навязчиво билось у него в голове маленькой, юркой идейкой. - Гаррель – известная, уважаемая фамилия. Достойные люди, - как ни в чем не бывало, продолжал герцог. – Я встречался с Филиппом Гаррелем пару лет назад. И даже слышал, что его сын думает о поездке в Америку. Похоже, он тот еще авантюрист. Зейн проглотил вставшие в горле слова. Так хотелось выложить деду все – и о Томлинсоне, и о сомнениях, и о страхе, и о Гарреле… Но омега, привыкший все держать в себе, не мог поделиться даже со своими самыми близкими. К счастью, герцог Брэннан всегда был человеком проницательным и понимающим, в чем ошарашенный Зейн еще раз убедился, когда дед спокойно произнес: - Вы же наверняка говорили об этом, верно? Если хочешь мое мнение, то идея весьма неплоха. Ты изъездил всю Европу, но, похоже, никак не найдешь того, что тебе нужно. Может, пересечь океан – это ответ? Малик, с трудом делая вдохи, пробормотал: - А вы… Вы не будете против? Дед очень внимательно посмотрел на внука и выпрямился в своем кресле. Его голос растерял всю мягкость, а взгляд моментально обрел колкость – так он выглядел, обращаясь от лица герцога Лео Брэннана. - Зейн, я тебе скажу то, что уже давно пора было. Ты знаешь, что я никогда не вмешивался в личную жизнь сына или внуков без крайней необходимости. Но, видимо, это она и есть. Я вижу, как ты угасаешь, и допустить этого не могу. Прекрати свои потуги. И прекрати себя мучить. Все же было хорошо, но с самой его женитьбы ты будто с ума сошел! Ты думаешь, что любишь его, но, уверяю тебя, это не так. Ты не знаешь, что такое любовь. И не узнаешь, пока не испытаешь взаимное чувство. А твое никогда не было взаимным. Так хватит гнаться за тем, кто не хочет быть пойманным, так можно всю жизнь пробегать. Тугой узел, затянувшийся в груди омеги, мерзко заворочался внутри. Взгляд деда прожигал, его слова звенели в ушах, а собственная голова была готова взорваться. Герцог Брэннан без обиняков озвучил то, что Зейн упорно твердил себе день за днем. Вот только увещевания к самому себе не возымели действия. Так может, слова деда могли бы это сделать? - Вы правы, - тихо отозвался омега звенящим голосом. – Я все это понимаю. Но это так непросто… Я пытаюсь избавиться от него, но постоянно возвращаюсь… - Так может, для начала стоит уехать куда-нибудь, откуда будет проблемно возвратиться по первому зову? Зейн поднял на деда умоляющий взгляд. Он сам не мог озвучить это, дико нуждаясь в наставлении, чтобы кто-нибудь его направил. И пожилой альфа это в итоге сделал. - Поезжай в Италию, - твердо сказал герцог. – Почисти свою голову и подумай о том, что будет для тебя лучше. Если надо уехать – уезжай. Чатсуорт-Хаус стоит крепко и не развалится за год или два. - Но вы…, - начал, было, омега, но вовремя прикусил губу. На строгом лице герцога заиграла усмешка. - И я не развалюсь за этот срок. Уж поверь старику на слово. Как-как, а назвать своего деда «стариком» у Зейна бы не повернулся язык. Перед ним сидел сильный альфа, который на протяжении всей жизни омеги был его главным щитом. И если Лео Брэннан давал советы, тем более такие откровенные, к ним однозначно стоило прислушаться. *** Путь через Ла-Манш показался ему невероятно долгим, как и поездка из Гавра до Парижа. Едва ступив на землю, Зейн из порта связался с резиденцией Гаррелей в столице, оставив французу сообщение. Сидя в поезде, который должен был привести его на вокзал Сен-Лазар, омега гадал, дошло ли послание до адресата, и, главное, выполнит ли Гаррель его просьбу. Увидев из окна купе стоящую на платформе знакомую фигуру в костюме с иголочки, Малик ощутил, как его сердце забилось чуть быстрее. Квартира с видом на цветущий сад Тюильри была все такой же приветливой, а руки Луи Гарреля – столь же сильными, какими он их запомнил. Три дня, которые Зейн отвел себе на посещение Парижа, пролетели непозволительно быстро, но ярко, став так необходимым омеге фейерверком эмоций и ощущений. Они практически не покидали постель и не убирали друг от друга рук. Их разговоры были короткими, но такими содержательными и важными. Целуя Гарреля перед посадкой на поезд до Лиона, Зейн уже знал, что обязательно увидит его снова. План Луи о паре, которая потрясет американский свет, казался все привлекательнее с каждым вдохом, что они делили. Очарование этих мечтаний слегка померкло, когда Зейн вновь остался в одиночестве. Пересекая Францию, а затем и границу с Италией, омега даже пожалел, что когда-то давно отказался от постоянных услуг камердинера. Возможно, присутствие рядом еще одного человека лишило бы его многих развлечений и ярких воспоминаний, но оно бы и уберегло молодого омегу от многих проблем. Камердинер развлек бы его разговорами во время долгих поездок между городами. А так, Зейн оставался наедине с собой, и ничто не могло помешать его дурной голове снова броситься всеми мыслями обратно на родной остров. Слова герцога Брэннана все еще звенели в ушах, и Зейн не мог не задуматься о том чувстве, о котором все человечество говорили либо с придыханием, либо с пренебрежением. Проводя дни и ночи в объятиях француза, Зейн чувствовал многое. Симпатию, спокойствие, удовлетворение – физическое и моральное. Но он не любил этого альфу. Для того, чтобы внутри родилась любовь, Зейну требовалось куда больший срок знать Луи Гарреля… Зато Малик не помнил своей жизни без Луи Томлинсона. И то, что он испытывал по отношению к этому человеку, в итоге стало омегу пугать. Будучи вдали от дома, вдали от так странно действующего на него альфы, Зейн наконец-то смог прислушаться к внутреннему голосу, которому раньше никак не удавалось пробиться наружу. Он уже не мог назвать это любовью. Это была привязанность, собственничество, какая-то дикая одержимость, и он не мог ее укротить. Близость Луи Томлинсона делала его безвольным дураком, заставляла забывать о том, во что он верил, и ненавидеть тех, кто того не заслуживал. И одновременно Зейн стал задаваться вопросом – а умеет ли сам Луи Томлинсон любить? Мог ли его кто-нибудь научить этому? Зейн не вдавался в подробности отношений старого друга с родителями, но четко знал – особой теплоты там никогда не было, как и в его собственной семье. Большую часть их детства Марк и Джон Ратленд провели в попытках завести еще детей, при этом отдав своего первенца в руки нянек и воспитателей. Что касалось личной жизни, то во время учебы Луи не проявлял интереса к омегам, а после «Абингтона» ни разу не был замечен в серьезных увлечениях, до Зейна дошли лишь сплетни о нескольких любовниках Томлинсона, но ничего больше. Только Найл Хоран разбил это неведение. Но и он, как понял Зейн, не пробудил в Томлинсоне никаких светлых чувств. Как Луи не любил Зейна, так он, решил Малик, не любил и Найла. Ведь приезжая в их поместье, Зейн не спускал глаз с альфы и вскорости уже мог сказать – Луи точно не испытывал к своему мужу глубоких чувств. В то время как Найл Хоран смотрел на будущего графа Ратленда как на самое ценное, что есть в его жизни, Луи глядел на омегу, словно на хорошего знакомого. Неопытный Найл, и альф-то вблизи редко видящий, принимал это теплое, ровное отношение за любовь. Но Луи не любил своего мужа, и на это Зейн был готов поставить как минимум палец на правой руке, ведь он был уверен в выигрыше. Так, перебирая ценные воспоминания и наблюдения, Зейн и проводил свое время в Италии. Разъезжая между городами, заводя новых знакомых, получая новые впечатления, он все равно не мог до конца избавиться от преследовавших его призраков. Получилось это сделать лишь в конце июня, когда, уже планируя обратную дорогу до дома, он провел течку в компании итальянца – синеглазого банкира по имени Ливио. Фамилию Зейн даже не уточнял. Ласки альфы, умело удерживающего его на самой границе удовольствия и боли, смешивались с ценными советами по части строительного бизнеса. Ливио вел дела в Италии и Англии, и Зейн в очередной раз подивился своей «удаче» – как часто он встречал интересных, перспективных альф, которые не имели никаких шансов завоевать вместе с телом и его душу. Эта горькая мысль напомнила о себе и по возвращении в Париж, где его на вокзале вновь встречал Луи Гаррель. Все мысли и слова француза уже летели за океан, и в итоге Зейн не мог не поддаться этой эйфории. Вовремя вспомнился прощальный разговор с дедом – и это стало катализатором в принятии важного решения. Пока Гаррель кусал его в шею и рвано, жадно двигался внутри омеги, Зейн сумел-таки проскулить, что он согласен, а после повторил это снова – когда мог нормально говорить. Зейн Малик был на подъеме. Летние парижские улицы будто обрели дополнительную дозу шарма, когда альфа и омега прогуливались по ним, строя планы на поездку. Гаррель уже приобрел билеты на сентябрьский корабль до Нью-Йорка, выкупив комфортабельную двухместную каюту с собственной гостиной. Альфа сказал об этом, как о чем-то не столь важном, но почему-то Зейн решил, что именно для него предприимчивый француз и запланировал место. Необходимость делить постель с этим альфой его, конечно же, не смущала. Лишь накануне отъезда в Гавр, засыпая на груди любовника, Зейн упал в пучину запутанных размышлений. Ни он, ни Гаррель ни разу не поднимали вопрос об их статусе. Альфа не просил его руки или хотя бы подтверждения статуса пары, а омега не испытывал угрызений совести, когда в путешествии по Италии проводил время с другими. Но внутри у него все приятно теплело, когда он находился рядом с Луи Гаррелем, и это было не только сексуальное возбуждение. Тепло разливалось по груди и животу. А видя Луи Томлинсона, жар резко ударял омеге в голову, что совсем не билось с его теорией о собственном взрослом уме и подростковом сердце. Это был единственный раз, когда, будучи во Франции, Зейн вспомнил имя старого друга. Прощаясь с Гаррелем до сентября, прибывая в порт и даже пересекая Ла-Манш, Зейн думал лишь о том, что всего через каких-то два месяца он взойдет на корабль и оставит позади свое прошлое, чтобы построить будущее. *** Герцог Брэннан встретил его в лондонском доме, и когда внук с порога сказал о своем решении, крепко обнял омегу, похвалив за правильный выбор. Решив пока не сообщать другим членам семьи о планах на новую жизнь, Зейн погрузился в умеренный темп Лондона. И в первый же вечер он услышал имена, которые сам старался не упоминать. Луи Томлинсон с супругом, почти полгода жившие в изоляции поместья, в последние два месяца стали завсегдатаями столичных приемов. Найл Хоран очаровывал аристократию безупречными манерами и возмущал редкими радикальными высказываниями, но в целом элита Лондона благосклонно приняла нового члена в свое закрытое сообщество. Узнал он и слухи о Роберте Хоране, расширяющем бизнес благодаря налаженным связям в высшем обществе. Но внутри у омеги все вскипело, когда его ушей достигли вести о графе Марке Ратленде, активно вкладывающем средства в строительство железных дорог – как в Англии, так и в Ирландии. Похоже, принципиальный Роберт Хоран все-таки дрогнул, глядя на счастье своего сына. Вот только счастье было выстроено на лжи – и Зейн понятия не имел, как ему избавиться от этого знания или как им распорядиться. В его руках покоилась возможность перевернуть с ног на голову чью-то жизнь, и Малик не считал, что он в состоянии использовать эту власть. Найл Хоран был одним из многих омег, привлекших альфу исключительно богатством, и он точно не был последним. А что до Луи… Образ идеального рыцаря был уже неактуален, и Зейн, голову которого, по всей видимости, все-таки частично очистил средиземноморский соленых воздух, уже не хотел восстанавливать этот суррогат. С самого начала он действовал в своих интересах, а не в интересах Найла Хорана. И если ему удалось найти для себя выход из этой ситуации, значит, миссия была завершена, пусть многие вопросы так и остались без ответов. В таком ключе Зейн мерно рассуждал до одного утра в середине июля. Он по десятому кругу обдумывал содержимое чемоданов, что соберет для поездки в новую жизнь, хотя лишь на днях слуги разобрали его вещи после возвращения с континента. Омега уже решил, что вернется во Францию в августе, и последнюю течку перед отъездом проведет с Гаррелем. План привел его к пониманию того, что запас незаменимых резиновых колпачков, уберегавших его от беременностей, он благополучно потерял где-то на границе с Италией. День все равно был свободный, поэтому Малик, наслаждаясь солнечной погодой, направился в Сохо, где расположилась известная клиника для омег с прилегающей аптекой, в которой он уже стал завсегдатаем. Получив из рук провизора-омеги небольшую коробочку, Зейн уже собрался покинуть магазин, как сквозь арку увидел знакомое лицо. Найл Хоран прошел мимо входа в аптеку и обратился в медбрату в приемной. - Добрый день. У меня запись к доктору Брауну. Лорд Найл Томлинсон. Молодой омега в форме покивал, смотря в записи. - Пожалуйста, подождите немного, пока спустится предыдущий пациент. Хоран кивнул и присел на диван в коридоре, ожидая своей очереди к врачу, кабинет которого находился этажом выше. Зейн замешкался. Оставаться в аптеке было глупо, но и встречаться с ирландцем ему вовсе не хотелось. Чувствуя себя глупым школьником, омега чуть высунулся из арки, оглядывая бывшего соперника. Почему-то, после всех услышанных о чете Томлинсонов новостей, ему думалось, что Найл должен светиться радостью и гордостью. Но сидящий на диване омега выглядел по-настоящему удрученным. Он напряженно смотрел в стену перед собой и скреб ногтями по колену. Нетрудно было сложить два и два. Доктор Браун был известным специалистом по репродуктологии, который помог многим парам завести детей. Прием у Брауна стоил неприлично дорого, да и обращались к нему люди в случае большой нужды. То, что расстроенный супруг Луи Томлинсона сидел в приемной этого врача, говорило об одном – эти двое пытаются завести ребенка. С лестницы спустился глубоко беременный омега, которого Найл Хоран проводил хмурым взглядом. Ирландец тяжело вздохнул и, не теряя времени, быстро поднялся наверх. Зейн выскочил на улицу, чуть не сбив случайного прохожего. Ноги сами понесли его в сторону дома, а внутренний голос омеги не затыкался ни на секунду. Луи Томлинсон затащил обманутого им омегу в фиктивный брак, а теперь еще и пытался окончательно привязать к себе совместным ребенком. Явно ощущалось влияние графа Джона Ратленда, буквально помешанного на продолжении рода. И, судя по выражению лица увиденного им омеги, Найл явно не переживал лучшие моменты, готовясь к отцовству. Малик даже не успел толком обдумать свои действия. Поддаваясь порыву, Зейн вернулся домой, схватил дорожную сумку с необходимым минимумом вещей и помчался на Кингс-Кросс. Внезапная встреча с Найлом Хораном словно подтолкнула его в, как казалось, правильном направлении. Даже если ирландец прямо после приема поедет в поместье, все равно Зейн окажется там на несколько часов раньше из-за промежутка в расписании поездов. А нескольких часов Малику вполне хватит – чтобы высказать Луи Томлинсону все то, что накипело, и, наконец, призвать его к ответу. ***