Имя Розы

      Стоя на берегу, они смотрели, как медленно складывается беседка, гаснут фонарики, задвигается мостик. Миродиотиха готовилась к отлету. Когда круглый, похожий на тыкву корабль выстрелил из воды и с хлопком исчез, пересекая границу скорости света, Роуз украдкой взглянула на Доктора. Он сунул руки в карманы, поднял голову вверх и разглядывал звезды, чуть приоткрыв рот и приподняв кончик языка — как он постоянно делал. Но сейчас, глядя на это, Роуз вспыхнула, в деталях вспомнив то, что было на корабле. Они целовались. Только что. Его губы раздвигали ее губы, его язык входил в ее рот. Нежно, сладко, чувственно, страстно, головокружительно, фантастически. Или это все-таки был сон? Но она ясно чувствовала крошечную ссадинку на нижней губе, оставленную им, — следствие этого безумного поцелуя, его отпечаток, упрямое доказательство реальности всего произошедшего. И эта реальность сводила ее с ума. — Думаю, — сказал Доктор небрежно, не глядя на Роуз и настраивая отвертку на освещение, так как им предстояло идти через темный парк, — можно идти домой. Она снова покраснела, вспомнив последнее наставление миродиотихи «быстрее бежать в свою синюю будку и насладиться друг другом». — Да, — отозвалась Роуз поспешно, — пойдем. Она не знала теперь, как себя вести. Он был так равнодушен и невозмутим, как будто ничего не произошло. Или для него действительно ничего не произошло? Неужели для него все это было только спектаклем? Неужели можно так притворяться — ведь она ясно ощущала, что он… увлекся. Она ясно чувствовала, что это было не притворство — невозможно так играть да и незачем, не ради же этой глупой инопланетной старухи! Или она опять смотрит на него как на обычного земного мужчину? Роуз боялась и одновременно надеялась, что Доктор заговорит с ней о том, что случилось. Что он скажет хоть что-то — потому что у нее не было сил начинать такой разговор первой. Ей и так было слишком больно чувствовать себя безответно влюбленной, она и так вечно ощущала рядом с ним свою человеческую неполноценность, глупость, она и так мучилась от постоянного желания большей близости, которую он ей никогда не позволял. И сейчас у нее не было сил сделать первый шаг. Поэтому она не могла ничего сказать. А Доктор не мог ничего сказать, потому что боялся себя. Он даже не взял Роуз за руку, как обычно. Он не мог — после всего. Сейчас ему казалось, что одно невинное прикосновение сломает все его старательно выстроенные защиты, пробьет эту плотину сдержанности, за которой — да, старуха уловила верно — была черная дыра чувств и желаний. Черная дыра, которая утянет в себя и его, и Роуз. Этого нельзя было допустить. После всего, в чем он наконец себе признался. После того, что он окончательно понял сегодня. После решения отпустить Роуз, смириться с тем, что она ему не принадлежит. После признания за ней права на человеческую жизнь. Нельзя допустить ни малейшего сближения, потому что последствия будут необратимы. В первую очередь, для нее. Он и без того уже не мог толком контролировать себя, когда в мыслях был только этот сумасшедший поцелуй, когда Роуз так неосторожно позволила ему слишком многое, когда он ворвался в ее рот, представив на мгновение, что так же он мог бы… мог бы войти… в нее… Он из последних сил отодвинул в сторону это опасное воспоминание, от которого его бросило в жар. Контроль над разумом. Подумать о чем-нибудь другом. О чем-нибудь другом. О чем-нибудь… Ремонт. Да, ремонт. Он выдохнул. Сейчас они зайдут в ТАРДИС, и он сразу займется ремонтом. Роуз уйдет к себе, снимет наконец это платье… О, нет, нет, нет, тут опять опасно, нет, к далекам платье, значит, ремонт. Ремонт. Он так и не успел понять причину неполадки — совсем не было времени… Доктор вдруг уловил какой-то звук. Это Роуз всхлипнула? Роуз?! — Роуз? — спросил он встревожено, оглядываясь на нее. — Что случилось? — Ничего, — отозвалась она преувеличенно бодро, почему-то глядя в сторону. — Все в порядке. Если ты не заметил, мы почти пришли. Впереди действительно виднелись развалины беседки, в которых застряла ТАРДИС. Оставалось совсем немного, и Роуз старалась держаться изо всех сил. Это было невыносимо для нее — идти рядом с Доктором, но так разобщенно, так отдельно друг от друга. Этот леденящий холод сразу после испепеляющего жара, эта отчужденность после близости разрывали ей сердце. Видимо, он больше не хотел даже касаться ее. Ему были так неприятны ее истинные чувства, что сейчас он молчал. Ее чувства — глупой обезьяны, влюбленной, бестолковой, постоянно забывающей, что он не обычный земной мужчина. Не земной мужчина, который сначала целовал ее так, что она чуть не упала в обморок, а потом просто сделал вид, что ничего не было. Просто потому что ничего такого он и не хотел. Просто потому что, вероятно, он умеет вызывать в себе нужные чувства, если в этом есть необходимость. Потому что глупая старуха все придумала — ей просто хотелось верить, что они и правда пара. Да, и глупой Роуз тоже так хотелось в это верить! Лучше бы действительно ничего этого не было! Она бы пережила, она бы как-нибудь справилась без этого, как привыкла справляться все это время, только бы все оставалось по-прежнему. Она теперь была готова отдать все на свете, только чтобы вернуть то, что было раньше — невинные прикосновения, дружеские объятия, легкие приветственные поцелуи. Но теперь она лишена даже этого, ее личная маленькая планета — планета, где они с Доктором были самыми лучшими и нежными друзьями — погибла. Она чувствовала, как слезы то и дело поднимаются к горлу, и вырвавшийся было всхлип чуть не выдал ее отчаянные попытки не заплакать. Но когда Доктор открыл дверь ТАРДИС, пропустив Роуз вперед, когда он, сняв плащ и бросив его на ближайший коралл, засучил рукава и полез под консоль, Роуз не выдержала. Слезы буквально хлынули из ее глаз, и она не могла их остановить, как ни старалась. — Ро… Роуз?! Доктор мгновенно подлетел к ней, отводя ее руки, чтобы заглянуть ей в лицо. — Роуз, что случилось? Она покачала головой, пытаясь отвернуться, она хотела уйти, она проклинала себя, за то что расплакалась здесь, перед ним, а не в своей комнате, но он настойчиво поворачивал ее к себе, требуя ответа: — Роуз, объясни… я… я тебя обидел? Она снова покачала головой. — Может быть… сегодня… я слишком… Он бормотал, не в силах внятно обозначить проблему. Он просто боялся — самого себя, чувствуя, как оба сердца начинают отчаянно разгоняться от близости этой хрупкой, всхлипывающей, нежной человеческой девушки. — Я забываю, что ты не человек, да, я все время забываю, что ты не обычный земной мужчина, — она говорила как будто сама с собой, — но я правда не могу понять, неужели даже неземной мужчина может сначала целовать меня до потери сознания, а потом вести себя так, как будто ничего не случилось? Доктор смотрел на Роуз, на ее сверкающие от слез глаза, на припухшие дрожащие губы и понимал, что это конец. Он пропал. — Я должна была понять, что это ничего не значит для тебя, — продолжала Роуз, снова всхлипывая, не в силах остановиться, понимая, что потом пожалеет об этом, но сейчас ей было наплевать на всякое «потом», все равно ничего уже нельзя было исправить. — Понять, что ты ничего не чувствуешь или не умеешь чувствовать, или умеешь, но просто так устроен — включать в себе одно, выключать другое, ты гениальный, ты так можешь, а я… я всего лишь глупая обезьяна… но тогда ты тоже мог бы понять, что я просто человек, да, я просто несовершенный человек с человеческими чувствами, и я не умею включать их и выключать, когда вздумается, и сейчас я плачу из-за них, потому что мне больно, но я справлюсь, да, я справлюсь, я перестану, правда, если только… Она пыталась продолжать, но он просто закрыл ей рот — поцелуем. Он просто не мог больше это выносить. Не мог позволить ей плакать. Продолжая целовать ее, он обнял ее одной рукой, а второй нашел ее ладонь, переплетая вместе их пальцы, а потом слегка толкнул Роуз назад, прижав ее собой к двери ТАРДИС. О Рассилон, она была здесь, вся, под ним. От того, как доверчиво она вся поддалась ему, как отвечала на поцелуи, как раскрыла для него губы, позволяя ему делать всё, что он хочет, он застонал. Это была его Роуз, живая, страдающая, так по-человечески чувствующая Роуз, воплощение всего того, что он так любил в людях, всей этой предельной искренности и страсти, доброты и любви, всего того нежного, живого жара жизни, который живет в человеческом сердце — в единственном сердце, ведь у людей нет запасного. И он не мог больше сопротивляться. И не хотел. Он оставил ее губы и как одержимый принялся покрывать поцелуями ее шею, заставив Роуз ахнуть. Ее пальцы запутались в его волосах, а он спустился к ее груди и приник губами к этой теплой, нежной, трепещущей плоти, которую сдерживал корсет. Как же он хотел ее! Отодвинув Роуз от двери, он прижал ее к себе, проводя руками по ее спине, ища застежки, чтобы расстегнуть проклятое платье. Он наконец снимет его сейчас и… Рушилось всё — все законы, запреты и правила, падали все барьеры, блокировки и защиты, и черная дыра единственного и всепоглощающего желания втягивала его в себя — неумолимо и страшно, пока среди беспорядочно мечущихся и сталкивающихся мыслей, не мелькнула наконец одна — ты ее убиваешь! Каким-то невероятным усилием воли он закрыл эту черную дыру, отпрыгнул от Роуз и схватился руками за голову. Он видел ее потрясенное лицо, ее раскрытые губы и огромные глаза, которые смотрели на него с болью и ужасом одновременно. Это было невыносимо. Что бы он ни делал, он все время причинял ей боль. — Роуз, послушай… — начал он хрипло. Она молчала. — Это заходит уже слишком далеко, — продолжал он. — Я поняла, что ты против, — сказала она отчужденно. — Я не… я… Да, он наконец должен объясниться. Ему придется все сказать — ради нее. Он только надеялся, что она поймет. Она же всегда все понимала, его Роуз. — Роуз, нам надо поговорить. — Хорошо, — так же отчужденно отозвалась она. Эти американские горки чувств — слишком большая нагрузка для человеческой девушки. Он просто разрушает ее жизнь. Если уже не разрушил окончательно. Он взял ее за руку — сколько раз он делал это — но сейчас это простое прикосновение доставило ему невыносимую боль. Последний раз. Больше этого не будет. Беготни, объятий, прикосновений, болтовни, веселья — всего, что было только их — его и Роуз. Их с Роуз вообще, их пары, их дружбы, их любви — не будет. Сейчас они поговорят, и он отвезет ее домой. После всего, что он ей скажет, она не сможет тут остаться. И он не сможет оставить ее на своем корабле. Он вздрогнул, когда вспомнил, что у нее теперь нет и дома. По его вине… Он подвел Роуз к консоли и отпустил ее руку. Присев на панель управления, он сунул руки в карманы и посмотрел Роуз в глаза. Она молча стояла перед ним. Ждала. — Роуз Тайлер… Он запнулся. Сказать это было невыносимо. Он снова набрал воздуха: — я… А это надо говорить? — жалобно спросил он самого себя. Ради Роуз — придется. Третья попытка. — Я не знаю, как определить это на земном языке… понимаешь, здесь действительно сложно подобрать какой-то аналог… я… Он ненавидел себя за эту беспомощность. Трус. — Просто скажи уже прямо, — устало и как-то безжизненно произнесла она. — …люблю тебя. Глаза ее широко распахнулись, губы дрогнули, она хотела ответить, но он остановил ее: — Подожди. Не говори ничего. Она кивнула. — Это, возможно, сложно до конца понять человеку, потому что это… немного не то чувство, которое обычно имеют в виду люди. Это даже не чувство. Это связь. Глубинная и очень сильная связь. Роуз слушала его внимательно и молча, и он был ей благодарен, потому что слова давались ему с трудом. Признаваться во всем этом — в первую очередь самому себе — было невыносимо тяжело. Особенно понимая, что именно за этим последует. — Так чувствует моя раса. Ты знаешь, что в каком-то смысле мы улучшенный вариант людей, вернее, люди — ухудшенный вариант нас. Возможно, поэтому и наши чувства гораздо сильнее, больше, объемней человеческих. Даже страшней. Внутри больше, чем снаружи, да, тот же принцип работает и здесь, — он грустно улыбнулся. Помолчав, он вздохнул и продолжил: — Ты права, в каком-то смысле я умею переключаться. Точнее — блокировать чувства. Эта блокировка действует как предохранитель, потому что эти чувства слишком огромны, чтобы ощущать их постоянно и целиком. Я могу оставлять небольшую часть, как верхушку айсберга, пряча даже от самого себя все остальное. Иногда, на время, я могу почти до конца убрать чувства, и даже мне будет казаться, что ничего нет. Но они всегда есть — там, внутри, под водой, и это всегда — самая тайная, тяжелая и сильная часть, которая почти никогда не поднимается на поверхность. Он снова умолк, собираясь с духом. Роуз тоже молчала. — То, что… то, что только что произошло, что могло случиться… — он запнулся, но продолжал, — да, то, чего мы оба хотели… пойми, эта сторона отношений у моего народа отличается от человеческой. Для нашей расы все это… — он опять запнулся. — Видишь ли, у нас не было необходимости иметь интимные отношения для продолжения рода. Мы могли создавать себе детей искусственным путем. У нас обычно заключались сотруднические браки, когда мы объединялись в пары на почве взаимной дружбы и симпатии, чтобы вместе растить детей, о, там все было разумно, распределение обязанностей по выбору, идеальный подбор пары с учетом всех параметров, интимная жизнь — по желанию, она от брака не зависела, можно было растить детей с одним, а с другим заниматься любовью, меняя партнеров, но… Издревле мы однолюбы. Мы моногамны на всех уровнях. Это древний инстинкт, это что-то очень глубинное, почти магия, это не поддается логике, оно просто есть, как подводная часть айсберга. На самом деле мы не можем жить без пары, не можем переносить одиночество, а по-настоящему полюбить мы можем только один раз. И среди нас были такие пары. Настоящие пары. Не все находили себе такую пару и не все хотели этого, таких отношений, не все были готовы вынести эту глубину чувств и связанное с ними бремя, потому что это слишком серьезно и в чем-то даже страшно, а легкие сотруднические браки — это разумно, это хороший способ не быть одному, избегая при этом слишком большой ответственности. Но когда галлифрейцы находят настоящую пару, когда они любят друг друга, когда возникает эта глубинная взаимная связь, то… близость… близость между ними делает эту связь нерушимой, скрепляет ее навечно, связывает такую пару навсегда — их союз на человеческом языке можно назвать… браком. Настоящим, истинным, незыблемым браком. Они проникают друг в друга, они принадлежат друг другу, они становятся одним целым, связанные вместе единым временным потоком, перетекающим из одного в другого. Они любят друг друга вечность. Это вечная любовь, Роуз. Он сделал паузу. Роуз терпеливо молчала. Теперь предстояла самая трудная часть. — Я… у меня с тобой связь. Именно поэтому нам нельзя допустить… нам нельзя… мы не можем перейти эту грань. Он наконец выдохнул и посмотрел на нее. — Ты не хочешь со мной вечной любви? — спросила Роуз спокойно. — Потому что потом, после… после меня… ты все равно останешься один. Я правильно тебя поняла? — Нет, не в этом дело, Роуз. Моя связь с тобой все равно уже есть, и это значит, что я ни с кем больше не буду иметь этой связи и никогда не смогу порвать ее. Я и так привязан к тебе навечно. Но… дело в том, что ты… ты еще не знаешь себя. Ты человеческая девушка, только начинающая жить. Если мы… если у нас будет… близость, — он сглотнул, — то связь будет уже нерушимой, ее нельзя будет разорвать. Ты тоже будешь связана со мной навечно. Ты не сможешь меня покинуть уже никогда, даже если очень захочешь. А ты захочешь. Да, ты говорила, что останешься со мной навсегда. Но человеческое «навсегда» — оно такое зыбкое, Роуз. Сейчас я нравлюсь тебе, тебе по вкусу такая жизнь, тебе весело и хорошо со мной, но пройдет несколько лет, хорошо, пусть даже десяток лет, и ты неизбежно повзрослеешь, ты изменишься, тебе наскучит бегать по вселенной с сумасшедшим пришельцем, ты захочешь нормальную семью, дом, детей, внуков. Это человеческая природа, Роуз. И тебе нужен для этого нормальный земной мужчина, тебе нужен муж, твоя пара. Это нормально для человека. Более того — это правильно для человека. Единственно правильно. Поэтому мы не можем идти на поводу у наших желаний. Нам нельзя заходить так далеко. У нас с тобой не выйдет легких временных отношений, только… только… да, брак. Вечный, Роуз. Я не хотел говорить этого, я думал, что еще немного мы могли бы побыть вместе, пока ты все же не решишь уйти… Но ты видела, что только что чуть не случилось из-за одного поцелуя. Это попросту опасно — в первую очередь для тебя. Раньше мне удавалось блокировать эту сторону своих чувств, но раньше мы с тобой не делали ничего подобного. А после сегодняшнего… этот айсберг лезет из-под воды против моей воли. Ты тоже не особенно пытаешься сдерживаться и довольно-таки усложняешь ситуацию, — он слабо улыбнулся. — Но тебе нужно понять всю серьезность нашего положения. И принять решение отправиться домой. Я обещаю тебе, я клянусь, что найду любой способ отправить тебя к Джеки и Питу и сразу же это сделаю, как только смогу, но пока ты могла бы немного пожить в своей старой квартире в Лондоне… — То есть, ты меня выгоняешь? — уточнила Роуз все так же спокойно. — Я не… — Доктор растерянно посмотрел на нее и вдруг ужаснулся: — Это все, что ты поняла из моих слов?! — Это была очень познавательная лекция о сексе на Галлифрее, к счастью, ты не напялил свои секс-очки, чтобы сделать ее еще более мучительной для меня, доктор эротических наук Джон Смит, — отчеканила Роуз, глядя ему в глаза, и в голосе ее было что-то от Джеки Тайлер, — но тебе не приходило в голову, в эту твою гениальную голову, улучшенную по сравнению с моей, человеческой, что ты не можешь решать такие вещи за меня? Она определенно злилась, и Доктор смотрел на нее с некоторым удивлением, чуть приоткрыв рот. — Почему ты уже продумал за меня всю мою жизнь, включая возможных внуков, и даже не поинтересовался моим мнением на этот счет? Он хотел что-то сказать, но Роуз подняла руку. — Нет, ты уже довольно болтал, теперь моя очередь. Ты только что сказал, что я должна отправиться домой. Ты опять все решил за меня. Как тогда, когда ты захотел отправить меня в параллельную вселенную и надел мне на шею эту штуку с желтой кнопкой, просто подкравшись сзади, не подумав, что это… это подло! Ни слова не говоря о себе, о том, что чувствуешь ты, не спросив меня о том, что чувствую я, ты просто принял такое решение! Не знаю, как у галлифрейцев, но у землян это называется «брось ее красиво». Все эти «дело не в тебе, дело во мне…» и часовая болтовня о том, что «нам нельзя быть вместе, потому что ты достойна лучшего», только чтобы девушке не было так обидно, что ее беспардонно бросили. В нашем случае — прямо с борта космического корабля. Если ты решил со мной расстаться, ты мог бы сказать прямо, не пытаясь подсластить пилюлю, без красивых слов о том, как заботишься обо мне… Он возмутился от такой несправедливости: — Но я правда… Она покачала головой и снова остановила его жестом, показывая, что еще не договорила. — И если ты не хочешь этого, этой самой связи навсегда, этой вечной любви, ты тоже можешь сказать прямо. Я понимаю, что тебя это напугало — страшный вечный брак со мной, я понимаю, что найдется немало женщин на каждой планете и в каждой временной линии, с которыми можно было бы слегка пофлиртовать, как ты любишь, а может, даже заниматься сексом без серьезных последствий… — Роуз, ты просто не понимаешь, что говоришь! — Я тебя не перебивала… Но тогда признайся самому себе, что ты просто бежишь — как всегда, впрочем — ты просто бежишь от серьезных отношений, что ты боишься глубоких чувств, что ты просто не хочешь… брака. Вот и все. Я понимаю также, что ты можешь не хотеть этой вечной любви со смертной земной девушкой, потому что в таком случае однажды ты все же останешься один. И если это так — то я пойму и приму твой выбор. Но это твой выбор. Это касается твоих чувств и тебя. И ты так и должен сказать мне — о себе. А не рассказывать вместо этого обо мне, о том, что для меня лучше, что я чувствую сейчас и что буду чувствовать потом. Может быть, ты и видишь весь временной поток сразу, все эти было, будет и может быть, но ты не можешь ничего знать про мои чувства. Ты не имеешь о них ни малейшего представления, как бы гениален ты ни был! Он смотрел на нее, не в силах отвести взгляда. Сейчас он снова видел в ней Злого Волка, ту светящуюся золотым свечением богиню, которая посмотрела в сердце ТАРДИС и перед которой тогда, в предыдущем воплощении, он стоял на коленях — потрясенный и растерянный. И теперь она снова смотрела ему в глаза своими расширившимися сверкающими глазами, а ее голос набирал силу, и эта сила его поражала: — А если ты действительно хочешь знать, что я думаю на самом деле, то я скажу тебе. Я уже сказала однажды, что буду с тобой всегда. И сейчас я могу повторить это, и через десять лет я скажу то же самое, и когда я буду умирать — я повторю свои слова все равно. В любом уголке вселенной и любой временной линии я скажу это снова и снова и снова. Может быть, я всего лишь несовершенная человеческая девушка и веду себя по-человечески, может быть, у меня нет внутри огромного скрытого айсберга из невыносимых чувств, нет улучшенного мозга, обходной дыхательной системы и двух сердец, но я люблю тебя. Я тебя люблю, Доктор, всем своим единственным сердцем, всей силой своей души, всем своим существом. Я никогда не захочу и не смогу покинуть тебя по своей воле. И если ты в этом сомневаешься, то тогда смотри. Она взяла его за обе руки и решительно прижала его пальцы к своим вискам, продолжая все так же прямо и бесстрашно смотреть ему в глаза. Он вздрогнул. Казалось, это не он вошел в ее разум, а она ворвалась к нему и бросила на самое видное место все, что чувствовала и думала. Первое, что он увидел — его Роуз повзрослела. Его Роуз выросла. Его Роуз — самая удивительная девушка во вселенной — стала еще прекрасней, и Доктор смотрел на нее с изумлением и восхищением: теперь она словно расцвела, раскрылась во всей своей красоте. Из простой юной девушки, которая думала, что работа в магазине, телевизор с мамой по вечерам и свидания с Микки в ближайшей пиццерии — это и есть вся ее жизнь, она превратилась в женщину, поражающую глубиной своих мыслей и чувств, своей силой, нежностью и страстью. Не утратив доброты, сострадательности и бесстрашия, она приобрела способность видеть суть вещей и чувствовать гармонию вселенной, понимать и принимать то, что, как казалось ему, было недоступно и непонятно человеку. Он видел ее тоску по умершему отцу и ее мечту о чуде. Она росла с этой мечтой, надеждой, с этим чувством, еще не осознаваемым ею тогда, — однажды встретить его, ее единственную любовь. Он видел, как был для нее сначала чудесным волшебником, который прилетел в синей будке и забрал с собой в сказку, видел ее восхищение, восторг и любопытство, а потом видел, как эти чувства менялись, как она все больше узнавала его, и он становился для нее единственным мужчиной, которого она принимала целиком, со всем его вселенским одиночеством и космическим чувством вины, с его геройством, постоянной болтовней и беготней, с его периодическим самолюбованием и таким же внезапным самоедством, с его желанием покрасоваться и жалостью ко всем живым и страдающим существам, с безумными идеями, гениальными озарениями, со всеми его кошмарами, страхами, черными неизведанными глубинами, попытками убежать от самого себя, со всем этим неподъемным грузом, который он тащил на себе сотни лет. Он видел, что она понимает все про него, понимает его до конца, понимает, но все равно любит. Да, он наконец увидел ее любовь. Она раскрыла ему ее, как будто бросила под ноги. Он видел, как много было этой любви, как она заполняла ее, как рвалась из нее, как пронизывала ее золотым пламенем, подобно временному вихрю — действительно всю, целиком. Это была ее суть, это была вся она, Роуз, вся эта любовь была ею и вся она была любовью, любовью к нему — без этой любви она просто перестала бы существовать. И он понял, что не смеет больше смотреть. Убрав руки от ее головы, Доктор потрясенно взглянул на нее, не в силах ничего сказать. Он наконец понял, как ошибался, как на самом деле глупо — по сравнению с Роуз — вел себя. И не знал, как сказать об этом вслух. Он просто молчал. Впрочем, разве действительно нужно было что-то говорить? Роуз тоже молча села рядом с ним на консоль и взяла его за руку, переплетя их пальцы вместе. — Я тоже немножко подглядела, — после некоторой паузы сказала она с лукавым вздохом, — это нехорошо, конечно, ты ведь не приглашал, но так само собой получилось, я почти сразу перестала… — И что же ты видела? — спросил Доктор с несколько смущенным смешком. — На самом деле, ничего необычного. — Вот как? — Он приподнял бровь. — Совсем ничего? Это в моей-то голове?! Его огорченный вид забавлял Роуз. — Ничего, что я бы не знала про тебя, — она улыбнулась, высунув кончик языка между зубами. — Ну, может быть, я просто так далеко не смотрела… Хотя было кое-что, что меня удивило… Она остановилась, внимательно глядя на Доктора. Он взглянул на нее озадаченно, опасаясь подвоха, но любопытство взяло верх: — Ну же, Роуз! — Ну… — Она кокетливо взглянула на него снизу вверх, провела по его руке, нежно прокравшись пальцами по его предплечью, и хихикнула: — Честно говоря, я не ожидала, что это платье тебя действительно так впечатлит… Она вдруг неожиданно смутилась, когда вновь вспомнила то, что видела, и, к ее удивлению, Доктор тоже смутился настолько, что щеки и даже кончики ушей у него слегка порозовели, но продолжал смотреть ей прямо в глаза, и Роуз тоже не могла отвести взгляда, когда он смотрел на нее так. В такие минуты время всегда замирало, а воздух становился густым и неподвижным, и не оставалось уже ничего, кроме этого нежного разговора глазами, во время которого они всегда говорили друг другу больше, чем осмеливались когда-либо сказать вслух, во время которого взаимное желание иногда становилось просто невыносимым, но сейчас, наконец сдавшись его силе, они уже не могли не рвануться навстречу друг другу. — Роуз… — выдохнул Доктор прямо ей в губы. — Да… — ответила она, крепче обнимая его за шею. — Да. Он прижал ее к себе изо всех сил, так что даже приподнял, но юбки мешали ей обхватить его ногами, и тогда он просто взял ее на руки и понес, не переставая целовать, — в ближайшую дверь, которая неожиданно возникла прямо перед ними. Раздался хлопок, и их вдруг осыпало сверху фейерверком мгновенно гаснущих разноцветных искр. — ТАРДИС, — прошептал Доктор, на мгновение оторвавшись от губ Роуз, — поздравила. Они ввалились в комнату, продолжая целоваться, и очнулись оттого, что дверь за ними с грохотом захлопнулась, а замок сам собой повернулся на два оборота. — Старая сводница, — сказал Доктор, поднимая голову, и тут же ахнул. Он поставил Роуз на пол, придерживая ее за талию, и изумленно огляделся. — Роуз, это же… это… древний брачный покой! … Комната была освещена только несколькими светильниками на стенах, которые бросали теплый рассеянный свет, создавая мягкий полумрак. Прямо перед Доктором и Роуз находилось изножье огромной высокой кровати с тяжелым бархатным балдахином, спускающимся с потолка. Кровать была застелена тончайшим белоснежным бельем, ряд пышных взбитых подушек громоздился у изголовья, и все вместе производило такое впечатление, что Роуз и Доктор одновременно потеряли дар речи. — Кажется, чтобы туда залезть, нужна лестница, — наконец смущенно пробормотала Роуз. Вся обстановка создавала настолько торжественное и серьезное настроение, что ей стало не по себе. Мысль о том, что они собираются делать на этой кровати, причем прямо сейчас, заставила ее покраснеть. А мысль о том, что она — фактически невеста, и это их первая брачная ночь, ее почти напугала. Видимо, Доктор подумал о том же самом, потому что вдруг выпустил Роуз из объятий. — Послушай… — начал он неуверенно. Она обернулась к нему. — Роуз… Вид у него был виноватый и очень несчастный. — Что ты придумал на этот раз? — осведомилась Роуз со вздохом. — Доктор, если ты не хочешь, то… — Роуз! — он перебил ее. — Послушай меня. Его потемневшие до черноты глаза казались огромными. — Я хочу этого, правда. Я мало чего хотел с такой силой. Скажи мне только — ты — точно этого хочешь? Потому что… потому что сейчас, когда я увидел все это… Роуз, все, что я тебе говорил — это правда, это действительно так, и обратного пути уже не будет… Ты уверена? Еще не поздно отказаться. Ты точно хочешь? Она положила руки ему на грудь, чувствуя, как отчаянно колотятся оба его сердца, и заглянула в темные расширившиеся глаза. Ее сердце стучало не менее отчаянно, от страха и желания одновременно. — Хочу, — сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал твердо. — Я хочу тебя. Я хочу быть с тобой, если ты тоже этого хочешь. И мне все равно, что будет дальше. Он прочитал в ее глазах решимость. Она всегда была такая храбрая, его Роуз. Счастливо вздохнув, он крепко прижал ее к себе. И времени больше не стало.

***

Он отводит ее волосы в сторону и расстегивает корсет платья — медленно, крючок за крючком, и потом раскрывает его, мгновенно обнажая ее спину, к которой тут же приникает жарким поцелуем. Начиная от шеи, он целует ее ниже, ниже, ниже, как будто оставляет на ней свои метки, одновременно скользит руками под корсетом от ее талии вверх и наконец берет ее грудь, лаская ее пальцами и заставляя Роуз сделать судорожный вдох. А потом он нежно толкает ее вперед, и она ахает, когда оказывается на кровати, прижатая к ней его телом. Его грудь прижимается к ее спине, прядь его волос касается ее щеки, а дыхание щекочет ей шею, когда он целует ее снова и снова, а потом она чувствует, как его руки с двух сторон скользят по ее ногам, поднимая вверх все эти многослойные юбки — медленно и волнующе, обнажаемая кожа тут же покрывается мурашками. Проведя пальцами по ее бедрам, он легко сдвигает кружево белья — последнюю тонкую преграду, она чувствует, как невесомая ткань скользит между ее ног вниз, и понимает, что у нее не осталось никакой защиты, она вся обнажена и раскрыта для него, и от этой мысли по всему ее телу пробегает сладкая дрожь. Она слышит шорох его одежды, а потом чувствует его снова, сзади — его твердость и тяжесть, он сейчас войдет, все внутри нее трепещет в ожидании, ощущая его так близко, и она едва не теряет сознание, когда Доктор снова прижимает ее собой к кровати и медленно и нежно шепчет ей на ухо: — Ты готова, Роуз Тайлер? Потому что сейчас я тебя возьму. Полностью. Всю. Целиком. — Да… — еле слышно отвечает она и теряет дыхание, чувствуя только, как он сначала медленно касается ее, а потом вдруг входит — сильно и глубоко, сразу до конца, заставляя ее вскрикнуть от сладкого ощущения неожиданной наполненности, и он тут же нежно прикусывает ее плечо: — Моя Роуз… Это и правда так, она — его, она вся принадлежит ему, он внутри нее, он сверху, он накрывает ее собой, ее запястья сжаты его руками, на ней его запах, его поцелуи и укусы, и она чувствует, как вся раскрывается внутри, как принимает его целиком — его так много, и это так… фантастически. Ей кажется, что чем больше она соглашается взять, тем сильнее он заполняет ее, и она уступает до конца, она полностью поддается ему, отдается без остатка, почти теряя сознание от этого наслаждения — быть так наполненной им, принадлежать ему, быть с ним одним целым. Он выходит, вызывая у нее невольный стон, и тут же входит снова: — Ты моя, Роуз. — Да, — вздыхает она. Он входит опять. — Полностью. — Да… — Безоговорочно. — Да… — Больше никаких смазливых мальчиков, — он входит жестче, так что она вскрикивает, чувствуя, как внутри набухает, раздувается невыносимое пламя, а он неумолимо продолжает: — …никакого флирта… Снова жесткий толчок. — …кокетства… И снова. Она всхлипывает и стонет, и слышит, что у него тоже дрожит голос — он что-то говорит, и далекая мысль, как вспышка падающей звезды, на мгновение озаряет ее разум: это на его родном языке и это снова — моя. Последний жесткий толчок отправляет ее куда-то за грань сознания. — Да! — Роуз вскрикивает, чувствуя, как зреющее пламя внутри нее вот-вот взорвется. Но он вдруг выходит. И не входит вновь. Она задыхается, чуть не плача, желая немедленно получить его обратно, но слышит его голос: — Ш-ш-ш… Иди сюда. Я хочу смотреть тебе в глаза. Он помогает ей подняться, разворачивает к себе и сажает на кровать. Они в четыре руки возятся с запутавшимися юбками, пока наконец не откидывают их достаточно, и Роуз мгновенно обхватывает Доктора ногами, притягивая его бедра между своих бедер. — Бронза по гимнастике, — шепчет она хрипло, улыбаясь сквозь внезапные счастливые слезы. Он берет ее лицо в ладони, и она видит, что его темные глаза тоже влажны. Раскрывая ее губы в поцелуе, он глубоко входит языком в ее рот, его пальцы скользят к ее груди и натыкаются на корсет. Расстегнутый, он позволяет платью сползти с ее плеч, но недостаточно — Доктору нужно больше Роуз. — Я весь день хочу снять с тебя это проклятое платье, — шепчет он, нетерпеливо дергая мешающую ему ткань. — Я это видела, если ты помнишь, — хихикает Роуз в ответ. — И, кстати, ты почему-то тоже до сих пор в рубашке. С рубашкой они справляются относительно легко, платье сопротивляется дольше, но наконец со вздохом облегчения им удается отбросить его в сторону, и Доктор восхищенно выдыхает: — Роуз… Она на мгновение замирает под его взглядом — он смотрит на нее с таким желанием, что заставляет Роуз покраснеть и порывисто прижать к себе его голову, запустив пальцы в его волосы, пока он покрывает поцелуями ее шею, спускаясь все ниже и ниже, и пряди его растрепанных волос ласково щекочут ее обнаженную кожу. Он находит губами ее грудь, и она слегка вскрикивает, когда чувствует, как его язык касается ее возбужденной, чувствительной плоти, ей кажется, что это слишком для нее, но он наконец отрывается, запрыгивает на кровать, притягивает Роуз к себе и соблазнительно шепчет ей на ухо: — Мы не закончили, Роуз Тайлер. — Я заметила, — отвечает она, улыбаясь. — Ты еще способна разговаривать? — спрашивает Доктор, приподняв бровь, и наконец ловит ее язычок, краешек которого так соблазнительно высовывается между зубов. Он целует ее снова и снова и снова, а потом переворачивается с ней в руках, и, немного отодвинувшись, смотрит на нее — она лежит под ним, такая нежная, желанная и такая… его. Его Роуз. — Ты такая красивая, — шепчет он, касаясь пальцем ее приоткрытых влажных губ. Он хочет одновременно смотреть на нее, зацеловать ее всю и уже войти в нее, быть в ней как можно глубже, и не может понять, чего хочет больше. Он напоминает себе, что хотел быть нежным, и поэтому раздвигает ее бедра осторожно, а она смотрит на него, закусив губу, изнывая от желания, когда он наклоняется и целует ее — под коленом, потом выше, выше, выше, заставляя ее забыть, что нужно дышать. — Пожалуйста, — просит она еле слышно и обнимает его за шею, притягивая к себе. Он тоже не может больше ждать. Они оба теряют дыхание, когда он входит в нее снова. Глядя друг другу в глаза, они замирают на мгновение, ощущая друг друга, эту удивительную взаимную наполненность и соединенность, и тогда он целует ее снова и начинает двигаться — медленно и нежно, так что каждый толчок вызывает у нее тихий вздох. Словно поддавшись его молчаливому требованию, она безвольно расслабляет руки, позволяя ему накрыть ее ладонь своей, сплетая вместе пальцы, и смотрит ему в глаза — бесконечно долго, пока набухающее пламя не заполняет ее целиком, и тогда чувствует, как он тоже в изнеможении роняет голову ей на плечо.

***

— Привет, — прошептал ей на ухо Доктор. — Привет, — ответила Роуз, слабо улыбаясь. — Ты в порядке? Она даже не представляла, что у него может быть такой голос. Настолько довольно и удовлетворенно он звучал. — После секса? — уточнила она, хихикнув. — Эмм... ну... да, — он как будто мурлыкал — так тягуче и соблазнительно тянул слова. — После секса… со мной. Он все еще продолжал лежать на ней, и Роуз потянулась, чтобы обнять его за шею. Руки у нее дрожали от какой-то блаженной опустошенности. Доктор перевернулся, привлекая ее к себе на грудь, нежно поглаживая ее спину. Она счастливо вздохнула, отдыхая в его руках. — Это было не слишком?.. — вдруг забеспокоился он. — Как-то… инстинктивно… Ну… первая… ммм… часть? Она помолчала, не зная, как ответить, и он тут же испугался: — Роуз?! Она приподняла голову, коснулась его губ нежным ленивым поцелуем и тут же легла обратно: — Это было фантастически. К тому же я знала, что именно так все и будет. Доктор в свою очередь приподнял голову, изумленно уставившись на Роуз. — Я давно подозревала, что тебе очень нравятся платья, и догадывалась, какой ты собственник, ну и вообще просто я все это уже... эммм... видела в твоей голове, — пояснила она. Повисла секундная пауза, а потом они оба прыснули от смеха. — Может, хочешь посмотреть, чего ты еще не видела? — наконец соблазнительно протянул Доктор, прихватив зубами мочку ее уха. — Сейчас? — переспросила Роуз слабо, поднимая на него глаза. Он кивнул, приподняв бровь, глядя на нее сверху, и Роуз почувствовала, как по всему ее телу прошла сладкая дрожь. — А ты… — начала она и невольно посмотрела вниз. — Улучшенный вариант, как ты помнишь, — он улыбнулся. — Мне не нужно восстанавливаться. — Похоже, она была права, — хихикнула Роуз. — А я не поверила… — Кто? Эта старая эротоманка? Роуз кивнула: — Да, она, помнится, сказала, что ты очень темпераментный. Гм… — Ты не поверила? Ты не поверила, Роуз?! Ее забавляло его искреннее возмущение. — Ну… нет, — она кокетливо улыбнулась. — Не поверила. Ты всегда такой сдержанный и… — Я — сдержанный? Он быстро перевернулся, так что Роуз снова оказалась под ним. — Ну, ты ведь правда… Она продолжала смеяться, пытаясь оттолкнуть его, чтобы он дал ей договорить, но он поймал ее руку и прижал к кровати, а потом сделал то же самое с другой рукой. Роуз тут же сдалась, раскрывая для него губы, которые он сразу же накрыл своими, и она поняла, как сильно хочет его. Просто ужасно хочет его. Снова. — Раз так, Роуз Тайлер, — говорил он между поцелуями, — то мне придется показать тебе, как… ты… ошибалась… Возможно, не один раз… Определенно, одного… будет… недостаточно… И времени снова больше не стало.