На грани

Мари Дельфина ЛаЛори всегда очень любила своих дочерей. Злые, мерзкие языки шептали другое, говорили, что она - чудовище без сердца и души. Впрочем, спустя пару часов наедине с графиней, они клялись преданно служить ей, святой Мари, пуская слюну на пол в виду отсутствия губ или складывая беспалые ладони в молитве. ЛаЛори блаженно слушала хрипы и стоны в своей мастерской, мягко ступала по доскам, намертво впитавшим литры крови. И за это её считали монстром? За то, что она показывала этим чёрным ишакам, где их настоящее место? Нет, она была права. И дочерей воспитывала так, как считала нужным. Её мать воспитывала через удары кочергой за каждый промах, так что девочкам ещё повезло с ней. Дельфина безмерно их любила, потому так тщательно и скрупулезно отсеивала потенциальных супругов. Но мужской род мельчал - все женишки ломились вон из поместья, тронув потроха рабов или увидев любимца ЛаЛори - её Минотавра. Любила, поэтому раздавала оплеухи, ломала носы и кости, когда девочки начинали вести себя вызывающе. Великодушно оставила их в живых, когда эти неблагодарные особы задумали её убить. И считала, что их взгляды к ней были наполнены подростковым вызовом. Но то была выжигающая нутро ненависть. Настолько сильная и агонизирующая, что Паулина сношалась с рабом, тем самым буквально размазывая черную грязь по лицу матери. Что ж, наказание она получила за это сполна. Дельфина контролировала каждый их шаг, каждый вдох, оправдывая себя тем, что ей не нужны были безродные щенки и разбитые сердца девочек. Она душила их, выкачивая всю радость, взамен оставляя лишь боль и злобу. Мари поняла это, лишь просидев почти два века под землей и с трудом вклинившись в новый, быстрый ход жизни. Всё было не так, неправильно. Чёрт возьми, да чернокожий раб, которого ЛаЛори в свое время разрезала бы на куски, чтобы потом наносить его кровь на своё лицо, управлял Америкой! Какая мерзость! Тем не менее, с каждым днём, проведённым с Куинни (она стала служанкой чёрной сучки, уму непостижимо!) Дельфина чувствовала, как рушатся её устои, покрываются пылью принципы. На самом деле, вины Куинни в этом не было. Конечно, та заставляла стирать её белье, готовить, прибираться в комнате, но очень редко опускалась до рукоприкладства. Они ежедневно поливали друг друга отборными ругательствами, но Мари исправно готовила курицу в кляре, а девушка с удовольствием поглощала её еду. И пусть ЛаЛори вновь и вновь выплевывала слова о том, что на холодильник пора повесить замок, видеть, как та ест её пищу, смакуя и удовлетворенно улыбаясь, было необычно. Потому как сразу возникали мысли "а как выглядели её дочери, поглощая её еду?". Каков же был ужас, когда она поняла, что уже совершенно этого не помнит. "Как бы они отреагировали на технологии вроде телефона, интернета и твиттера?". Почему-то графиня была стопроцентно уверена - все трое легко и с радостью влились бы в двадцать первый век, познавая все радости фастфуда, мини-юбок и секса с любым представителем другой расы, будь то мужчина... или женщина. Раньше от подобных образов Дельфина бы впала в дикую ярость, круша все на своем пути. Но чем больше проходило времени, чем больше она общалась с Фионой, Куинни, Нэн, Корделией и Зои, тем больше копалась в собственном прошлом, вдруг действительно ощущая себя чудовищем. Ей стало снится то, что её дочери предпочитают с улыбкой повеситься на подготовленных ведьмой петлях, чем жить с собственной матерью. Оттого она была в таком отчаянии напополам с радостью, когда в Хэллоуин за дверью особняка оказались её девочки. Изъеденные червями, испускающими дух смрада и земли, они смотрели на неё белесыми пустыми глазами, а ЛаЛори по-прежнему видела их милые лица и чувствовала их ненависть. Мари захлопнула дверь, и внутри неё, в чёрством, зловонном сердце, проклюнулись ростки чёрного вьюна, опутывающего органы стыдом, виной, гневом на себя, неубиенной любовью, а ещё душащей горло яростью на ту, что сотворила такое с её плотью и кровью. Графиня пыталась попросить прощения, пыталась достучаться до разума Боркиты. На миг Дельфине даже показалось, что на испещрённом тленом лице промелькнуло узнавание, но контроль проклятой Лаво был безупречен. А, возможно, ненависть девочки впервые была согласна с целью жрицы вуду. Когда встал выбор между Куинни, той, что одним своим существованием ломала всю выстроенную логику её мира, и свободолюбивой дочерью, всегда считавшей себя уродом из-за отношения к ней Мари, ЛаЛори, почти не колеблясь, проткнула восставший труп Паулины прямо в сердце. Хотя казалось, что вонзила в своё собственное. Дважды. - Её мать была чудовищем. И этот поступок – лучшее из всего, что я для неё могла сделать, - сказала Лалори, глотая слезы и остывающую ненависть дочери к себе. Кровавая графиня наконец-то освободила дочерей от контроля материнской озлобленности. Она их любила. И не могла позволить кому-то помешать их вечному покою.