На грани

Кровавый Джон окончательно мёртв. Об этом Розалинда узнала не из новостей, как привыкла. Или из уст мисс Вэллар, её домработницы и хорошей подруги. И даже не от Патрика Джейна, хотя ей всегда казалось, что только он возьмёт на себя право сообщить ей о смерти Роя. Это была Тереза Лисбон. Едва открыв дверь, Харкер сразу пропустила ту в дом без лишних слов. Провела в гостиную, принесла чай и слоёное печенье, а после застыла на диване с идеально прямой осанкой и внутренней дрожью. Медленно, словно оттягивая момент истины, понятный обеим, Лисбон говорила о разваленном КБР, о её назначении в качестве шерифа, о Джейне, исчезнувшем со всех радаров страны. Розалинда слышала по голосу, что последнее волнует бывшего агента гораздо больше, чем она показывает, но молчала, с неким страхом внимая неторопливому рассказу. Харкер думала, что испытает облегчение, или боль, или отчаяние. Но, когда Тереза сказала именно то, что она ожидала, ничего такого не произошло. Мир не рухнул, земля не разверзлась, сердце не ухнуло вниз. Лишь в глаза словно впились острые осколки. Зажмурившись от вспышки, Розалинда с натянутой улыбкой поблагодарила Лисбон и попросила уйти. Той же не нужно было ничего объяснять или извиняться за нежелательную грубость. Тереза лишь на мгновение сжала её холодную ладонь в жесте поддержки и ушла, оставляя за собой шлейф тоски и сброшенного с плеч груза. Только тогда женщина приоткрыла веки и прислушалась к тикающим часам. Ей как никогда в жизни хотелось играть, выплескивая осадок притихших эмоций, но она не могла. Потому что Рой любил её музыку. Он часто мурлыкал вместе с ней, пока Розалинда скользила пальцами по клавишам фортепиано. Он говорил, что нет ничего прекраснее её мелодий, и этим заставлял расцветать нечто удивительное в одинокой душе. Он говорил, что благодаря игре он снова и снова вспоминает очень близкую подругу Анжелу, чья смерть очень запала в его сердце, и девушка с большим рвением и самоотдачей творила Шопена, Бетховена и особенно Баха, с ликованием отмечая, что этим радует Роя. Затем Розалинде сильно захотелось продать этот пропитанный ложью дом и уехать куда-нибудь на юг. Потому что Рой любил её дом. Он говорил, что в нём есть сердце, что тот дышит и чувствует всё вокруг. И в его стенах - <i>на его стенах - есть история, которая теперь будет напоминать о присутствии здесь когда-то Роя. А в каждой мелочи отражается дух его хозяйки. Он говорил, что мечтает однажды привести сюда своего друга, сошедшего с верного пути, но Рой обязательно ему поможет. И они будут вместе пить чай здесь, путешествовать по стране и быть теми, кем являются.</i> После Харкер осторожно прикоснулась к ресницам и подавила мимолётное желание вырвать себе глаза. Потому что Рой любил её глаза. Он обхватывал бледное лицо ладонями и с вибрирующим восхищением касался тонких век, повторяя о том, что верит в выражение "глаза - зеркало души". А когда Розалинда спрашивала, что же тот видит в слепых зрачках, отвечал с немного странной интонацией: - Лучшую версию себя. Он говорил, что её глаза - чистые, белые, превосходные, как и душа - вызывали кадры из памяти о хрупкой Шарлотте, смотревшей на него с невинностью ребенка. Он говорил с такой искренней печалью, что Харкер не выдерживала и тянулась к его лицу, чтобы после успокаивающе гладить по щекам и волосам. Розалинда считала, что разбирается в людях, но Кровавый Джон, волк в овечьей шкуре, с удивительной лёгкостью доказал обратное. Как она на самом деле наивна в надетых им розовых очках. И почему-то сейчас, зная и принимая всю правду об убийце, жившим с ней под одной крышей, Харкер так и не смогла сказать Терезе о письме, затесавшимся у неё в комоде. Она никогда его не откроет и никогда не выбросит, превратив в воплощение яркой боли и бесцветной радости. И будет снова и снова водить пальцами по выпуклым буквам, напоминая себе о своей чудовищной незрячести. "Дорогой Розалинде, моему прекрасному зеркалу".