Nightmares

Он устроил пикник на крыше. Я осматриваюсь: одеяло, еда, все это. Он попытался воссоздать атмосферу нашего последнего дня перед Бойней. Я потеряла дар речи. Я не могу поверить, что он устроил все это ради меня. И…все это тот мальчик с хлебом, которому здорово влетело от матери за то, что он накормил меня, когда я голодала. Мой Пит. Конечно, он решил снова устроить нам пикник на крыше, и я бы провела здесь вечность. Все идеально. Но когда я думаю, сколько усилий ему пришлось приложить… — Пит… Это немного чересчур… — медленно произношу я, качая головой. — Но мы же не против? — спрашивает он, сжимая мою ладонь. — Не против, — отвечаю я, улыбаясь ему, моему мальчику с хлебом, сжимая его руку в ответ. – Пит, я… — моя речь обрывается. — Мне нравится. Мне нравишься ты, не произношу я вслух. Он улыбается мне милейшей улыбкой. — Тогда прошу, — говорит он. Пит подводит меня к одеялу, на котором мы и устраиваемся лицом друг к другу, и я замечаю, сколько же тут еды. Это сколько времени у него ушло, чтобы приготовить все это? Пюре, подливка, зеленый горошек, хлеб, и, к моему удивлению, даже курица. Она мне нравилась, но пробовать доводилось редко. Еще несколько шоколадных тортов, украшенных, как и всегда, потрясающе. На каждом из них красуются цветы стрелолиста* из белой глазури. И завершают это пиршество нарезанные яблоки. Помню, как мы ели яблоки тогда на крыше, помню, как с их помощью искали силовое поле. Это уже слишком. Я не заслуживаю всего этого. Этой еды нам двоим хватит за глаза, еще и на завтра останется. По крайней мере, ничего из этого не испортится, разве что подливку придется разогреть. Из всего этого курица придет в негодность быстрее всего, но, кажется, Пит купил несколько грудок, а не целую птицу, так что проблем возникнуть не должно. Мы едим. Кормим друг друга яблочными дольками. Добавляем подливку в пюре, смотрим, как она добирается до горошка, как впитывается в хлеб. И когда я чувствую, что больше в меня не влезет ни кусочка, я опускаюсь, уложив голову ему на колени, а он запускает пальцы в мои волосы. И я рада, что сегодня решила не заплетать косу. Мне нравится чувствовать его пальцы в своих волосах. И когда приходит время возвращаться домой, мы собираем всю оставшуюся еду и уносим ее с собой. Мы можем доесть все это завтра вечером, думаю я, на одеяле, перед камином. Это будет домашний пикник, перед камином, там же, где, может быть, однажды мы проведем ритуал. Ритуал? Хочу ли я этого? Я зареклась никогда не выходить замуж, но это было до того, как я полюбила Пита. Сейчас я не могу представить своей жизни без него, и, возможно, мне захочется, чтобы все было официально.. Но это вовсе не означает, что мы должны делать это прямо сейчас. Когда-нибудь. Подходя к дому, он берет меня за руку, и я не могу сдержать улыбку. Он улыбается в ответ, а у меня по спине бегают мурашки. И внезапно дорога домой становится невероятно долгой. Я прибавляю шаг, желая как можно скорее оказаться дома. А Пит, если и замечает это, то ничего не говорит. Как только мы, наконец, добрались до дома, мне едва хватает сил дотерпеть, пока мы разложим по местам всю еду. Я хватаю его за ворот кофты и притягиваю к себе. Обнимаю его за шею, страстно целуя. Как только он приходит в себя от моей прямолинейности, его руки оказываются у меня на талии. Языком он ласкает мою нижнюю губу, и я не могу сдержать тихого рыка. Он отрывается. -Китнисс? Кажется, у него на языке сейчас вертится с дюжину вопросов, но сейчас я не готова ответить ни на один, поэтому прикасаюсь губами к его линии челюсти, спускаюсь к шее, ключице. И каждый раз, когда я одариваю вниманием новое место, я слышу вздох Пита. — Китнисс.. что… почему? .. — Я хочу тебя, — отвечаю я. Кажется, такой ответ его удовлетворил, и он наконец снова меня целует. Я отрываюсь от него. — Я так и не поблагодарила тебя за этот вечер, — говорю я. — Спасибо. Мне понравилось. Ты мне нравишься, все еще не говорю я. И мне интересно, когда же настанет время произнести эти слова. Он легко целует меня в ответ, со всей любовью, и я вспоминаю наш первый поцелуй после возвращения в Двенадцатый. Я просыпаюсь в слезах. Бужу Пита, тряся за плечи, жмусь к нему, словно его руки могли соединить все те осколки, что остались от меня. — Кошмар? — спрашивает он, нежно убирая волосы с моего лба. Я нахожу силы лишь для того, чтобы кивнуть в ответ и сжать его еще сильнее, уткнувшись лицом ему в грудь. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, — отзываюсь я, качая головой. — Мне всегда будет так страшно? — Эй, — произносит он, крепче обнимая меня, и теперь мы сжимаем друг друга с равной силой. — Мы справимся с этим так же, как и со всем остальным: вместе. Несколько мгновений я пытаюсь понять, что же он имел в виду под «этим». Он говорит только о сегодняшней ночи? Или о послевоенной травме? Но затем до меня доходит, что он имел в виду жизнь. Мы переживем все вместе. Я вспоминаю все тёмные времена своей жизни и то, как он, так или иначе, помогал мне справиться с ними. Даже тогда, когда мы не были знакомы, он подарил мне надежду, в которой я так нуждалась после смерти отца, кинув мне ту буханку хлеба. Он всегда был рядом со мной, делал мою жизнь лучше. Он самый замечательный человек, которого я знаю. — Хорошо, — наконец произношу я. Заглядываю в его синие глаза, надеясь, что он поймет все лишь по моему лицу. Он смотрит мне в глаза, рукой поглаживая щеку, и я прижимаюсь губами к его. Это был наш первый поцелуй за долгие месяцы, и я чувствовала желание, повисшее между нами. Оно шипело, вспыхивало, но я не была готова позволить ему превратиться в пламя. Я все еще была истощена ночным кошмаром. Я оторвалась, прижавшись к его лбу своим. Мы оба пытались восстановить дыхание. И я поцеловала его еще раз, на этот раз куда мягче. Устроив голову у него на груди, я удовлетворенно выдохнула, когда его руки обвились вокруг меня. Его присутствие и объятия дарили спокойствие, что постепенно наполняло меня, и наконец, наконец я заснула. Больше мне ничего не снилось этой ночью. Я улыбаюсь ему. Это ведь Пит. И я молча поднимаюсь наверх, ведя его за собой.