Слезы Кьерры. Маги Бреслингии

Герберт старался держаться в стороне. Окажись в зале хоть один свободный угол — и он забился бы туда. Впрочем, наверняка из угла его довольно быстро извлекут. Лучшим из решений стало бы уйти отсюда, но никого не интересовали ни его желания, ни потребности. Пожалуй, именно от этого он устал больше всего. Герберту не мешала какофония звуков. И музыка, и разговоры, и громкий смех не могли отвлечь его от размышлений, и он не знал, радоваться тому или злиться, поскольку мысли крутились лишь вокруг одного из присутствующих. Герберт вполне мог уверить кого угодно, в том числе и себя самого, что попытка понять, откуда в Фесте появился Мель, пойдет на благо Бреслингии, ведь наверняка в случившемся замешаны боги, и, если не разгадать их план, спокойным дням государства конец, но лгать себе — последнее дело. Однако и говорить с собой откровенно невероятно трудно. Возможно, это даже труднее, чем пытаться уследить за остальными пришельцами из Осбруна, вслушиваясь в их разговоры с гостями, старательно избегая компании Меля. Часовой прогулки с ним по городу оказалось больше, чем достаточно. Первым делом, после обеда с гостями, Герберт, как и сказал Мелю, отправился в отведенную ему во дворце комнату. Только вместо того, чтобы писать отчет, он достал из-под кровати шкатулку, с которой не расставался. В ней отыскал свернутый пополам лист бумаги, казавшийся совершенно новым, не смотря на прошедшие годы. Знакомство с одним адептом Эйлимара позволило не только сохранить лист неповрежденным, но и дало много других преимуществ. Жаль, что он готовил восстание против Идфреда, ныне Усопшего. Хотя это уже не важно. И тот адепт, и Идфред касались прошлого Герберта, когда он откликался на другое имя, да и был совсем другим. Изображенный на листе бумаге юноша должен был остаться там же, но пожелал вернуться. И все-таки удивляться сохранности бумаги, даже без магии адепта принца мертвых не приходилось — Герберт не обладал свободным временем и не вытаскивал лист из шкатулки, не разворачивал его и не вглядывался в портрет. Пожалуй, после смерти Меля он даже не касался бумаги, и вот теперь… Не Герберт, а тот, кем он был слишком давно, что даже, казалось, позабыл, каким именно тогда являлся, смотрел на юношу, отличающегося от близкого друга принца Оэдмаля намного меньше, чем он прошлый от себя нынешнего. И хотя Герберт лучше иных правил помнил, что выпускать того парня даже на минуту не стоит, удержать его в узде оказалось делом непростым. Если бы не ограниченное время, возможно, он так бы и просидел над листом бумаги, пока какой-нибудь служка не постучал к нему в дверь и не сообщил, что один благородный господин ждет не дождется встречи с ним. Но Герберт каким-то чудом не забыл, что собирался сделать перед прогулкой с Мелем, а потому спрятал портрет в карман и поспешил в конюшню. Уже возвращаясь от Рогнеды, Герберт жалел, что не обладал достаточным временем, чтобы объяснить ей причину такой внезапной просьбы, не ответил ни на один ее вопрос — даже не дал задать их. Только к чему вся эта щепетильность, что бы она изменила? Герберту нужен был ответ, и он сделал все, чтобы уберечь девушку от опрометчивых поступков. Теперь ему следовало сосредоточиться на предстоящей прогулке с Мелем, за которую он должен попытаться выяснить хоть что-то. К назначенному времени он опоздал, но Мель все равно ждал его. Герберту показалось странным, что уставший после долгой дороги человек так сильно жаждет прогулки с ним, ведь на обеде он не сделал ничего, способного заинтересовать Меля. И все же никакая настороженность не могла помешать Герберту радоваться, когда Мель, заслышав приближающегося всадника, поднял глаза и улыбнулся. Герберт остановил коня и поспешил спешиться, чтобы скрыть от парня ответную улыбку, которую сдержать не вышло. Двойственность чувств мешала мыслить и влекла за собой такую же двойственность желаний, уводящих его все дальше от главных задач. Он попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал что-то подобное, и ответ вызывал усмешку: противоречивые эмоции были связаны с Мелем. Не напрямую, так что не стоило его приплетать к виноватым. Тогда все началось из-за упрямства Герберта и, что уж там, его глупости, а закончилось… Интересно: раньше он бы сразу же продолжил фразу «закончилось трагедией», но сейчас, ведя Меля в конюшню, чтобы предложить тому на выбор несколько скакунов для прогулки верхом, Герберт понимал, что не все так однозначно. Как и в нынешней ситуации. Мель выбрал спокойную лошадку, и пока Герберт помогал седлать ее (лишь усмехнувшись на шутку парня, что конюхи, видно, сильно заняты более важными делами, раз благородные лорды должны готовить лошадей сами), попытался обдумать, как стоит воспринимать происходящее: как шанс осознать, насколько непрост мир и события, происходящие в нем, или история пойдет по второму кругу и внутренняя борьба закончится новой драмой, страшнее прошлой в разы? Он так и не стал мудрецом, чтобы суметь понять, что же перед ним является реальностью, а что — морок, сотканный его чувствами и желаниями. И он не был адептом Висмуота и хотя мог бы помолиться ему и вызвать для разговора, цену такому шагу он знал наверняка. Ни с кем из богов он связываться не станет — только Айльберга и ее братишка-близнец Эйлимар не погрязли в игре. Хотя, как знать, быть может, они уже поменяли свое мнение и не стоят теперь в стороне. Удостовериться в роли Айльберги в божественных играх Герберт сможет уже завтра утром. Что же касается остальных — рисковать он не хотел. Уж лучше попытается разобраться сам, будет начеку, чем раскроется, станет легкой добычей. Конечно, можно было обратиться к Итто, истинному адепту Висмоута, но чутье подсказывало, что по этой ниточке боги с легкостью доберутся до Герберта, потому он решил прибегнуть к помощи друга только в крайнем случае. А пока Мель вел себя так, будто не признавал в Герберте человека из своего прошлого, хотя события тех лет, похоже, помнил превосходно. Они кружили по улочкам Фесты, вынуждая горожан расступаться, но не замечая их самих. Мель с готовностью пересказывал события своего детства, и только сила воли позволяла Герберту сохранять почти равнодушное лицо: часть этих историй он уже слышал от Меля, а в части из них даже принимал участие, но при пересказе отчего-то исчез, перестал быть одним из героев, будто не шел бок о бок с Мелем по тому переулку или не стоял спина к спине, когда на них набросилась стая мальчишек, уже жадная до чужого добра. Впрочем, Мель не останавливался на деталях, так что отсутствие еще одного действующего лица можно было списать на нежелание вдаваться в подробности. И все же внутри холодело от мысли, что он просто вычеркнул Герберта из своей жизни, вынудил себя забыть о нем. Что ж, имел полное право и злиться на него из-за этого глупо и даже эгоистично. И все-таки выдержка чуть не предала Герберта, когда Мель спешился, взял лошадку под уздцы и сделал ему сигнал поступить так же. Улочка, куда тот направлялся, была до боли знакома Герберту. Наверное, нелепо было думать, что Мель не показывал ее никому другому, и все-таки… Ведь он знал Герберта, как утверждал, всего несколько часов, а теперь беззаботно рассказывает про свое секретное место, к которому с трепетом относился почти до самой гибели. Герберт искоса смотрел на него и понимал, что прошлое действительно уже не имеет над Мелем власти. Он без щемящего чувства рассказывал о дорогих прежде сердцу вещах, даже будто бы удивлялся, что когда-то придавал им особое значение. Мель словно действительно родился заново, стал другой личностью. Или же являлся превосходным актером. Не зря же он носит знак преданности рыжей хитрице. Впрочем, полностью другим Мель не был. Его жесты и интонация не случайно так сильно выбивали из колеи Герберта — он не просто вспоминал собственное прошлое, он видел отражение его в нынешнем Меле. Да, тот почти насмехался над тайным местом и спрашивал Герберта, не нелепо ли иметь нечто подобное подросткам и тем более взрослым, но говорил он это с хорошо знакомой улыбкой и прекрасно предугадываемыми нотками в голосе. Голова Герберта кружилась, но он сумел сохранить дистанцию, достойно закончить прогулку и запереться в своей комнате, чтобы подготовиться к балу. Реджинальд Первый не отправится спать, пока не получит предварительные отчеты. Он вызовет к себе каждого из наблюдателей по-одному, и только Герберт будет присутствовать при каждом рассказе. Обновленное заклинание должно будет действовать до самого утра и к тому времени Герберт успеет сделать некоторые выводы. С заклинанием он придумал достаточно хорошо — так он считал, пока не начал чувствовать побочные эффекты. Уже сейчас он ощущал тяжесть в голове и старался даже не представлять, что будет через несколько часов. И, пожалуй, узнай кто, каким именно заклинанием Герберт воспользовался, решил бы, что тот сошел с ума. Возможно, так и было. Даже адепт Селестины обладал лучшей кратковременной памятью в сравнении с другими людьми, а шедший за Данхольтом мог усилить ее настолько, насколько понадобится, и Герберт прекрасно владел этим умением. Однако использовать заклинания и не оставить след, видный богу, через которого творит его адепт, практически невозможно. Достаточно сильный истинный маг, получивший от своего бога все знания, возможно, и может оторваться, использовать магию, не связываясь даже незначительно с богом, но об этом Герберт только слышал. Свободные маги — практически миф, а если они и существуют, то боги почти наверняка ведут на них охоту. И как бы Герберту ни хотелось получить настоящую свободу, а не иллюзию, которой он тешил себя, он был не в том положении, чтобы пытаться. И потому вместо использования собственных способностей он обратился к Себальду, адепту Нордлейпа, так что все события образами замораживались в его мозгу. Видимо, черепная коробка имеет свой предел, так что оставалось надеяться, что до утра она не пойдет трещинами. А затем весь лед растает, и Герберт даже не стал спрашивать, что будет ощущать при этом: утро казалось чем-то невообразимо далеким, будто в него войдет не он, а какой-то другой лорд Герберт, Карающий Пес Его Величества Реджинальда Первого. — Это правда? Действительно «Карающий пес»? Герберт отвлекся от своих мыслей и внезапно осознал, что только что не сам себя назвал таким напыщенным титулом, а услышал его извне. Взгляд нашел говорящего, и маг понял, что должен подать в отставку, хотя отлично знал, что не сделает этого. — Вы слушаете все, что доносят длинные языки? — спросил он с легкой улыбкой. — Как видите, решил узнать, насколько они далеки от истины, — непринужденно отозвался Мель. — Так вот в чем кроется причина того, что вы не танцуете! Герберт ответил молчаливой улыбкой, размышляя, есть ли у него шанс скрыться в толпе и попытаться отыскать Хелока Торвальда — поучаствовать в беседе с ним было бы крайне интересно. Но Мель не собирался отступать. — Только не надо начинать эти «Я не умею танцевать», — фыркнул он. — Ложная скромность никому не шла на пользу, тем более не пойдет и вам. — А если я скажу, что давно не присутствовал на балах? — Хуже ответ вы придумать и не смогли бы, — заметил Мель, не отводя своих темных глаз от глаз Герберта. То, что он спокойно выдерживал колкий взгляд мага, несказанно радовало, но в то же время это значило, что его не смутить и таким простым способом не избавиться от его компании. И словно в доказательство предположений Герберта, Мель продолжил: — Теперь вам придется объяснять, что же мешало участвовать в подобных мероприятиях. Только не начинайте про свои обязанности! — Считаете, что это — просто отговорка? — Именно! Причем не лучше, чем заезженное «Я не умею танцевать». Так сказать, мужской ее вариант. Герберт улыбнулся шире. Все-таки Мель остался Мелем. Только подумать, а ведь минутой раньше он хотел избежать его компании! — Судя по слухам и вашему нежеланию их тут же опровергнуть, предположу, что вы, лорд, знатный буян. Подрались с кем-то из господ? Или фривольно вели себя с дамами, так что никто теперь не соглашается составить вам компанию в танце? — Я похож на буяна? — Нет. Но я не заметил, чтобы вы успели осушить хотя бы один бокал. А все эти напитки действуют на характер непредсказуемым образом. Герберт снова ответил улыбкой, но так и не сказал ничего вслух. — Вы женаты? — внезапно поинтересовался Мель, и Герберт не успел скрыть удивление таким поворотом беседы. — Вы же знаете, что магам это не запрещено? — Знаю, — кивнул Герберт. — Но не женат. — Ясно… — А к чему был вопрос? — Подумал, что на балы вас не пускала жена. Но сегодня у нее разболелась голова, и потому она легла раньше спать, а вы воспользовались моментом и ускользнули. — Спасибо, — широко улыбнулся Герберт и кивнул. — За предположение, что даже у вас может быть супруга? — удивленно приподнял бровь Мель. — За предположения, почему я не танцую. Теперь у меня будет несколько версий для других, задающих этот же вопрос. — Но правильный ответ вы не назовете, конечно? — Нет. — Будь я на месте вашей жены, точно не пускал бы на балы и прочие увеселения, — хмуро отозвался Мель. — Нельзя же быть таким брюзгой! Ладно, оставим эти фамильярности для богов и перейдем на более близкое общение. — Вот так просто? — Я показал тебе свое секретное место, которым дорожил в детстве. Этого недостаточно? Теперь Герберт улыбнулся дружелюбно, а его поза стала более расслабленной. Он сделал шаг по направлению к Мелю, сокращая расстояние между ними. И его реакция была оценена собеседником: тот победоносно улыбнулся и тут же наклонился к уху Герберта и зашептал: — Ну раз мы стали друзьями, то могу попросить о дружеском одолжении? Хочу пригласить на танец вон ту девушку, но она не оставит свою подругу в одиночестве — несколько мужчин уже проиграли этот бой. Я же собираюсь напасть сразу с подкреплением. Если у тебя нет причин не приглашать вторую, спаси друга. За один танец ты от нее ничем не заразишься, да и не скажу, что я отвлекаю тебя от более важного дела. — Ты же понимаешь, что будешь теперь мне должен? — так же тихо поинтересовался Герберт. — Не волнуйся, для меня «долг» — не пустое слово, — серьезно заверил его Мель, и Герберту не удалось понять, напустил ли он на себя такой вид или же реакция была естественной. Танец действительно оказался просто танцем. Мель нашел еще несколько жертв — девушек, держащихся рядом с подругой, родственницей или покровительницей. Герберт был не против брать вторую на себя, да и те не отказывали личному магу короля, так что у милых особ, к которым подступался Мель, не оставалось причин не танцевать с ним. Первые несколько раз Мель умолял Герберта спасти его, иначе он мог умереть если не на месте, то к концу бала уж точно, но вскоре он начал просто указывать на парочку и удовлетворялся единственным кивком Герберта. Зачем он участвовал во всем этом? Забыв о необходимости узнать, что задумали приезжие, не думая о причине, по которой может снова общаться с Мелем, о причине, фактически перечеркивающий один из самых важных моментов в его жизни, который повлек за собой слишком много событий, чтобы просто принять все, как есть, Герберт вел себя, как обычный молодой мужчина из знатного рода, попавший в компании друга на бал. Он пытался убедить себя, что тем самым хочет разобраться в поведении Меля, узнать, что им движет, но правда звучала иначе. На самом деле Герберту действительно нравилось проводить вечер таким образом, не думая ни о чем, и он отдался процессу с головой. Когда музыка стихнет и двери закроются за последними гостями, он должен будет снова стать лордом Гербертом, Карающим Псом и прочая, и прочая. Но музыканты еще не собирались расходиться, а потому он и не думал о том, что будет позже. И отчеты Реджинальду… О боги, ведь сам Данхольт достаточно лукав, так почему его истинному адепту, пусть и отказавшемуся от него, не стать таким на несколько часов? Данхольт не один — с ним всегда рядом Данквар, а значит, любому лжецу время от времени нужно быть честным. И именно честным Герберт сейчас и являлся. — Все-таки ты буянишь, — усмехнулся Мель, когда Герберт отказался от протянутого бокала и взял себе стакан воды. — Жаль, что стесняешься продемонстрировать. — Обязанности, — с улыбкой напомнил тот и наигранно вздохнул. — Я обязан быть суровым, но сдержанным. — Буяны не производят нужного впечатления? — Буяны дураки. Или, по крайней мере, такими выглядят в чужих глазах. Конечно, они страшны тем, что не знаешь, чего от них ожидать, но уважения к ним нет. Мель внезапно подался вперед и провел большим пальцем по щеке Герберта от переносицы до уха. Тот замер, ошарашенный случившемся. Он даже не знал, как стоит реагировать, хотя понимал, что совершенно точно нельзя поддаваться импульсу. Спас его сам Мель, нахмурившись и заметив: — Не стирается. — Что? — удивленно спросил Герберт и отметил, что голос звучал вполне приемлемо. — Пудра. Или чем ты пользуешься, пряча веснушки? — Полагаешь, я бы использовал средство, которое легко стереть пальцем? — Не заметил, чтобы ты часто касался лица, так что вряд ли тебе нужно что-то особо стойкое. — Если берешься за что-то, глупо делать это лишь наполовину. Нужно доводить до конца. — Тебе не надоело быть настолько загадочным? Герберт промолчал. Но на этот раз не смог оставить собеседника без ответа. — Возможно. Только отказываться от некоторых привычек невероятно сложно. — Просто сложно. Не невероятно. Нужно только попытаться. Мель улыбнулся. И вернул замечтавшегося Герберта к реальности. Той самой, где он своей же рукой убил этого парня, улыбающегося ему когда-то точно такой же улыбкой. *** — Уверен, что это все? Герберт кивнул и принялся массировать виски. Хотелось положить голову на стол, за которым он сидел — шея не в состоянии вынести подобный вес —, но он держался и ждал, что же ответит Итто. Тот встал из-за стола и заходил по комнате, размышляя. Его огненно-рыжие волосы даже засаленные производили эффект, но сейчас Герберт обратил внимание на другую деталь: Итто не мог загореть должным образом, чтобы притворяться адептом Тагани, а потому каким-то образом нанес на лицо подобие веснушек и назывался слугой Салистины. Как ни странно, но маги госпожи дня имели некоторые сходства с адептами богини плутов и поэтов и могли получить информацию, используя схожие методы. Итто не пользовался в открытую умениями, данными лишь магам Тагани, да и учился он довольно быстро, а несведущие не вдавались в подробности и принимали его за того, кем он себя называл. Вся эта путаница забавляла Герберта, тем более если учесть, что Итто, используя силу, обращался к истинному богу, Висмуоту, вносящему еще большие сложности в понимание, на что действительно способен этот мужчина. Но такое положение дел было им только на руку. Или же в Герберте говорили отголоски Данхольта, который словно питался ложью — настолько ее любил? — Неважно выглядишь, — сочувственно заметил Себальд, продолжающий сидеть за столом. Даже в помещении, в собственной комнате он не снимал широкополую шляпу, скрывающую льдисто-голубые глаза. Мало кто мог знать, что они являются признаком его служения Нордлейпу, а не даны магу от рождения. Перчатки Себальд тоже не снимал, иначе бы взявшие его за руку заметили, что ладонь не холодна в жаркую погоду и не обжигает в студеную. Себальд тоже старательно скрывал свою Истинность, а заодно претворялся слабым магом. Странно было думать, что он пошел во служение к простому лекарю и ходил с ним по больным лишь для того, чтобы снять у тех лихорадку. Платили Себальду мало, но не ради денег он начал работать, а для создания образа, с чем великолепно справился. — Чувствую себя не сильно лучше, — проскрипел в ответ Герберт. - И, к сожалению, это слишком заметно. Его Величество смотрел на меня так, будто сомневается в моей возможности полноценно выполнять обязанности. Надеюсь, Итто, хоть ты веришь в меня. — Я уверен в заклинании Себальда, — заметил тот, продолжая обдумывать услышанное. Герберт криво усмехнулся — Итто, конечно, не собирался осадить его или задеть, да и вряд ли заметил, что его слова резанули друга, и все-таки не почувствовать себя уязвленным не вышло. Однако Итто прав — именно заклинание Себальда уберегало от сомнения в словах Герберта. Тому пришлось рассказать все, кроме своих мыслей, конечно. Утаил он лишь свою отлучку к Рогнеде и не сказал, что был знаком с Мелем до переворота, в котором и Итто, и Себальд, ровно как и сам Герберт, сыграли не последнюю роль. Но эти сведения не могли дать ответ на вопрос: по какой именно причине принц Оэдмаль пожаловал в Фесту. Однако информации явно не хватало, и потому Итто хмурился и снова спрашивал: — Это действительно все? — Видимо, они слишком хорошо скрывают свои планы, — вздохнул Герберт. — Именно так мне и пришлось сказать королю. Их поведение кажется совершенно нормальным, но оттого и невероятно подозрительным. Так что будем продолжать следить за ними, но уже без заклинаний. — Посторонним к нему часто прибегать нельзя, — согласился Себальд. — Даже такому сильному, как ты, нужны хотя бы сутки перерыва. Скоро начнется «таяние», поэтому тебе лучше лечь и проспать до утра, пока процесс не закончится. Останешься у меня. — Неужели я даже со сном не справлюсь? — поинтересовался Герберт, стараясь, чтобы слова не звучали слишком ядовиты. — Во время «таяния» — вряд ли. Мне долго приходилось учиться сохранять сон, а ты никогда этого не делал. Из-за переполняющей тебя информации ты будешь все время просыпаться. Так что я обязан проследить, чтобы ты засыпал вновь. Не пререкайся — так поступают все адепты Изанбранда, если наложили заклинание на кого-то, кроме себя самого. Хотя если задуматься, то и во втором случае они следят за клиентом. Только клиент — это он сам. — Хватит говорить! — взмолился Герберт. — Я продолжаю все запоминать, а это уже слишком. Так что если настаиваешь, чтобы я спал тут, расстилай кровать и дай мне уткнуться носом в стену. Вы можете делать все, что захотите, но в выводы посвятите меня уже завтра. — Тебя не будут искать? — поинтересовался Себальд. Его голос скверно передавал эмоции, а по лицу из-за шляпы их прочесть было нельзя, так что Герберт не знал, спросил ли тот из вежливости или же действительно волновался из-за возможного скандала. — Я пустил слух, что на балу соскучился по своей любовнице, так что отправился к ней. Реджинальда не слишком порадовали мои намеки, но он с ними смирился. — Интересно, сколько твоих выходок он способен проглотить, — бросил мужчина, уже занимаясь постелью. — Специально проверять не стану. Надеюсь, вы не будете шуметь? — Я, пожалуй, пойду, — отозвался Итто, будто только что заметивший, что Герберт намеревается лечь спать. — Подумаю еще дома, но, боюсь, пока ничего конкретного не скажу. Но этот малый, Мель, явно захотел добиться твоего расположения. Герберт, раздеваясь, заскрипел зубами — меньше всего ему сейчас хотелось вспоминать Меля, но застывшие образы услужливо всплыли в сознании и заискрились, как лед на солнце. И снова эта улыбка Меля. Герберт поспешил забраться под одеяло и зарыться лицом в подушку. Он приглушенно слышал, как Итто и Себальд попрощались друг с другом, договорившись завтра обсудить все с остальными. Герберт же, закрыв глаза, стал тут же уплывать на волнах сна. Его не пугали обещания часто вскакивать ночью — он был согласен на все, лишь бы на утро не помнить так отчетливо подробности прошедшего дня. *** Требование Себальда остаться в его доме оказалось не просто мудрым, а единственно верным. Каждый раз возвращаясь ото сна в реальность, Герберт был готов сделать что угодно, лишь бы снова не закрыть глаза, но подсунутый вовремя ко рту стакан с отваром вынуждал мужчину опустить голову на подушку и вернуться к видениям. Они повторяли пережитые накануне события, но до их насыщенности, яркости, точности деталей реальности было далеко. И они менялись: знакомое начало внезапно перетекало в непредсказуемый конец, обращая сны в кошмары. Герберт снова убеждал Рогнеду связаться с Айльбергой, и девушка сначала молчала, но стоило Герберту развернуться, чтобы уйти, как она хватала его за руку и начинала плакать. «Ты правда готов пожертвовать мной, Герберт? Вдруг она не согласится взять мои косы? Вдруг она захочет меня всю? Стоит ли твой вопрос моей жизни? Ах да, он же спасет Бреслингию! Или же подарит покой исключительно тебе, Герберт?» И опять он и Мель, утомленные танцем, останавливались у стола с напитками. Мель предложил выпить, а Герберт отказался. Те же шутки про буйства, а затем Мель подался вперед, но не для того, чтобы стереть несуществующую пудру. Кинжал, неизвестно откуда взявшийся в руке Меля, с еле слышным звуком вошел в живот Герберта, но сам Мель не отстранился, не вытащил оружие, а приобнял Герберта и аккуратно опустил его на пол, неотрывно глядя в глаза и улыбаясь. «Больно, не так ли? Точно так же, как было мне, когда ты всадил в меня кинжал. Даже не знаю, что хуже: что ты, зная об операции, не предупредил меня, не сказал в ту ночь не ходить на собрание, или же что оружие оказалось в твоих руках. А ведь ты спокойно разговаривал со мной, шутил, улыбался. Даже в тот момент, когда пустил в ход кинжал. Ты помнишь, что значила эта улыбка, а, Герберт?» Но среди кошмаров были и другие сны. Некоторые сцены повторялись полностью и не менялись, хотя, пересматривая их, Герберт подмечал какие-то детали, которые, как ему казалось, он забыл упомянуть Итто. Тогда, вскочив, он хватал подоспевшего Себальда за отворот рубашки или рукав и просил карандаш и бумагу. Тот выполнял просьбу, хотя и с явной неохотой, а стоило Герберту записать важный момент, вновь подсовывал ему отвар и отправлял спать дальше. И только ближе к утру, когда сны перестали иметь ранящую четкость, кое-какие из них принялись оборачиваться в миражи, с которыми Герберту не хотелось расставаться. Он переплывал из одного неслучившегося в другой, пока не перестал различать объекты и слова и лишь ловил ощущения. Потом потухли и они. Проснувшись в очередной раз, Герберт не увидел рядом Себальда. Комнату заполнял солнечный свет, который не могли остановить тонкие занавески. Встав, приведя себя в порядок и одевшись, Герберт обнаружил оставленный ему завтрак и записку: «Все закончилось хорошо. Можешь заниматься своими делами. Написанное ночью передам Итто. Увидимся вечером, если сможешь прийти» Он с задумчивостью опустошил тарелку. Его вечер, каким он будет? День слишком долог, чтобы суметь что-либо предсказать. Наверняка его уже ищут во дворце. Реджинальд Первый, выслушав все сообщения, предположил, что Герберту следует продолжать сохранять короткую дистанцию между собой и Мелем. Возможно, позже Его Величество раздаст соглядатаям иные задания, и тогда Герберт станет наблюдать за кем-то другим, но еще день-два он должен быть занят близким другом принца Оэдмаля. Вполне логичное требование, нельзя не согласиться. Да и Мель сам, вполне возможно, попытается связаться с ним утром. Но он подождет, как и Его Величество и прочие вельможи. Найти лошадь в Фесте в самый разгар дня — задача невыполнимая, если только на рукаве не красуется серый косматый пес, удерживаемый на привязи огненным соколом. Нашивки с изображением сокола, символа Реджинальда Первого, могли носить лишь представители особых служб, а если в компании сокола оказывалась собака, никто не сомневался, что ее обладателю перечить нельзя — Карающих боялись даже служившие верой и правдой королю, и в данный момент такое отношение Герберту было только на руку. Уже забираясь на одолженного коня, он подумал, не забавно ли, что из всех Карающих Псом является лишь он один? *** Ее не оказалось дома — ни ее самой, ни намеков, куда она могла пойти. Не нашел он и следа завтрака, а вместо записки — лишь портрет Меля и имя — «Эрмуин». Больше ничего. Герберт заглянул в стойло — пропал и Предвестник, и телега. Зародившиеся было опасения чуть поутихли: если Рогнеда уехала на осле, значит, осталась среди живых. Возможно, она действительно обиделась на выходку Герберта и, узнав правду о Меле (а вряд ли Айльберга просто назвала имя и вернулась в царство мертвых), решила бросить наставника. Осознание не из приятных, но такой расклад устраивал Герберта: его девочка уже выросла и вполне могла начать самостоятельную жизнь. Конечно, он видел для нее, как и для себя иное будущее, но готов расстаться с этими планами, если будет уверен, что Рогнеда обретет счастье или хотя бы отыщет мир в душе. Пусть он останется для нее предателем — он не бог, чтобы страдать из-за неприязненного к себе отношения —, но зато она будет жива, здорова и распорядится жизнью по своему усмотрению. Рогнеда — умница, справится. Только подозрительность, ставшая новым внутреннем органом, напоминала, что так просто все сложиться не может. Только ни в стойле, ни в доме нет ни одного доказательства, что девушка пострадала, что ушла не сама по себе, а следом за богиней, на встречу с которой обрек ее Герберт. Выходит, стоит принять версию с побегом? Вернувшись в дом, он снова взял портрет Меля, но постарался не смотреть на рисунок, а сосредоточиться на имени. Эрмиун. Кто же еще? Истинный хранитель жизни. Он вполне мог договориться с Айльбергой и вернуть душу обратно в тело Меля. К той операции приложил свою руку Данхольт, так почему бы и Эрмиуну не оказаться поблизости? Значит, и этот милый юноша оказался замешан в игрищах богов. Печально. Герберт почему-то считал, что он, как и Айльберга, предпочтет сохранять нейтралитет. Вышло же наоборот. Очень жаль. Все так же держа лист бумаги в руке, Герберт зашел в спальню Рогнеды и лег на ее постель. Дом он скорее всего продаст — купил только ради нее. Сложнее будет с вещами девушки. Сможет ли он спокойно отдать их или захочет что-то оставить на память? Герберт повернулся на бок и вдохнул запах, исходящий от подушки — он напомнил аромат ее волос. Прикрыв глаза лишь на мгновение, он погрузился в дрему. Вопреки ожиданиям ему не приснилась Рогнеда: ни их последняя встреча, заканчивающаяся либо так, как это случилось на самом деле, либо повторяя кошмар прошлой ночи, ни их встреча, ни множество моментов их совместной жизни. Вместо нее перед глазами то и дело появлялся румяный мальчишка с круглым лицом и очаровательной широкой улыбкой. Эрмиун, будь он не ладен. Герберт знал о нем слишком мало, чтобы делать выводы, но сомневался, что его действиями движут совершенно иные мотивы, нежели обычные для других богов. А если он прав, то Эрмиун самолично вернул Меля лишь потому, что по какой-то причине оказался в нем заинтересован. И именно прикосновение Эрмиуна сделало из Меля мага. Наверное, не слишком могущественного, но для Меля — очень щедрый подарок. Если не брать в расчет возвращение к жизни. Иногда боги привечают обычных людей: когда им нужны очередные марионетки или когда человек просто нравится им. Возлюбленный Эрмиуна или же его кукла? Герберту не нравились оба варианта. А еще больше ему не нравился выбор Меля. Одно воспоминание, что тот решил следовать за Салистиной, а значит, и Данхольтом, заставляло рычать от ярости и беспомощности. Данхольт, опять Данхольт! Не смог убить, так прибрал к своим рукам? Впрочем, именно такой реакции он наверняка и добивался. Увы, Иллюзионист и Плут, но насладиться произведенным эффектом тебе не удастся. *** — Так что же тебя все-таки удерживает на этой службе? — спросил Мель с неподдельным сочувствием, так что Герберт даже задумался над его вопросом. Они прогуливались по королевскому саду, как и каждый прошлый вечер. Уже минула почти неделя с приезда Оэдмаля и его спутников, так что Герберт имел некоторое предположение, зачем они здесь. По крайней мере, Мель постепенно начал раскрываться, сводя разговоры в одно и то же русло. И все-таки его подход был достоин похвал: первое время Мель делал все, чтобы укрепить дружбу с Гербертом, сблизиться с ним настолько, насколько возможно для двух только что познакомившихся мужчин. После исчезновения Рогнеды, Герберт пустил слух, что его любовница нашла себе другого, а потому совместная жизнь, о которой в тайне мечтал маг, не состоится. В лице Меля он нашел не только понимающего собеседника, но и помощника в бытовых делах: все то время, пока Герберт занимался продажей дома и прочего имущества, Мель неотрывно следовал за ним и принимал активное участие, видя, насколько туго даются финансовые вопросы человеку, только что потерявшему определенное будущее. Герберт же продолжал наблюдать за его действиями и прощупывать Меля. И вот, стоило закончить последние дела, как новый близкий друг принялся расспрашивать, почему Герберт не бросит службу. — Да, раньше тебе нужны были деньги и статус для обеспечения семьи, но, признайся, давали они тебе не очень много. Вспомни тот дом в деревне. Или свою комнату в замке. Если ты действительно собирался жениться и обзавестись потомством, наследство твое выглядело более, чем скромненько. — Зато имя мое хорошо известно в Бреслингии, — парировал Герберт, чуть улыбаясь. — Да, слава твоя хороша и могла бы сыграть на руку детям, но не думаю, что этого достаточно. Хороший просторный дом — вот что нужно для полноценной семьи. А ты сам не раз говорил, что не любишь делать что-либо на половину. — Может, она думала так же, как и ты, — вздохнул Герберт, пытаясь оценить, когда ему стоит прекратить изображать безутешного вдовца. В конце концов все вокруг понимали, что Рогнеда не могла разбить ему сердце. Выбила землю из-под ног и надругалась над чувством собственного достоинства — безусловно, но не более того. Тонкость ситуации состояла и в том, что основной зритель его представления - маг, прекрасно знающий, что любить и при этом продолжать идеально владеть силами невозможно. Но пока Мель не смотрел на него искоса, а значит, Герберт не переигрывал. Впрочем, завтра он уже не станет в беседе с ним вспоминать о любовнице. — Возможно, возможно… В любом случае, это уже не важно. Ты свободен, а на горизонте не видно дамы, с которой ты захочешь связать свою жизнь. А значит, и держаться не за что. — Кажется, я уже говорил, что Его Величество не позволит уйти со службы. Не такому магу, как мне. — А зачем оставаться в Бреслингии? Да, эта страна — твоя родина, а Феста — прекраснейший из городов, но кому, как не мне, знать, насколько опасны прогнившие корни? В Осбруне маги свободны! Они вольны делать все, что захотят! Нет этих вечных подозрений, что кто-то готовит переворот, нет Карающих, которым приходится убивать своих собратьев. Неужели тебе не надоело проливать кровь? Герберт остановился и посмотрел на Меля. На его лицо падал свет звезд, и сердце Герберта замерло: он снова увидел перед собой прежнего Меля, которого ему пришлось убить. Все так же наивно верящий, что маги должны быть полностью свободны, с той только разницей, что раньше он был всего лишь сочувствующим, а теперь — одним из тех магов, права которых защищал. И пусть он не сказал вслух, но между фраз Герберт слышал призыв: скинь Реджинальда Первого, подними восстание и уничтожь узурпатора. Именно этого он добивался своими словами, а не звал Герберта за собой. Или все-таки… — Предлагаешь мне уехать? — гулко переспросил он, с жадностью вглядываясь в знакомые черты и по малейшему движению мышц желая понять, правдив его ответ или лжив. Мель будто бы замялся, но все-таки кивнул. Не поспешно и лишь слегка, но именно такому жесту хотелось поверить. Или просто хотелось поверить Мелю, не взирая ни на что. Мель протянул руку и коснулся цепочки, что виднелась из-под воротника рубашки. Герберт не стал убирать его ладонь, хотя чувствовал, что пожалеет о своей пассивности. Разумеется, Мель выудил амулет Тиорлинт — небольшую призму голубого цвета. — Зачем ты его носишь? — спросил он, поглаживая камень большим пальцем и изучая его. — То есть днем — понятно, ведь вокруг так много различных женщин. Мало ли… Но сейчас, когда мы вдвоем… Неужели думаешь, что из-за кустов выпрыгнет какая-нибудь хорошенькая служаночка, и ты пропадешь? Герберт не отвечал, продолжая глядеть в лицо Меля, ставшее странно задумчивым. Тот перевел взгляд на глаза Герберта и серьезно спросил: — Ты же не ждешь от меня беды? Герберт знал, что не должен снимать амулет, однако в его представлении ответ на вопрос Меля был единственным. Расстегнув цепочку, он снял камень и положил его в нагрудный карман. Действительно могущественные амулеты Тиорлинт имели один существенный минус — они не действовали, если удерживающий их металл не замыкался вокруг оберегаемого. То есть заговоренный камень можно было носить не только на шее, а также сделать его частью браслета или камнем на кольце, однако ни брошь, ни пуговица уже не имели магического свойства. Вот и теперь, держа амулет рядом, Герберт ощущал себя полностью обнаженным перед Мелем, но иначе мог поступить кто угодно, только не он. — Если бы ты отправился со мной… — начал было Мель, но Герберт резко прервал его. — Почему Салистина? Она — не твоя богиня! — Что за ерунду ты несешь? — фыркнул Мель и тоже нахмурился. — Считаешь себя ее возлюбленным? Не хочу тебя огорчать, но ты не единственный ее адепт и никогда им не будешь. — Мне-то не знать, — расхохотался Герберт, притянул Меля к себе и перешел на злобный шепот: — Но она не твоя богиня. Ни она, ни Данхольт. — Что? О чем ты говоришь? Неприкрытое непонимание в глазах Меля взбесило Герберта. Он не желал мириться с осознанным выбором парня, открытие же того, что тот даже не подозревал, в чью ловушку угодил, вскружило голову. Нет, так не пойдет! Ожидать честную игру от Данхольта — верх идиотизма, но и тому не следовало думать, будто его адепт станет следовать правилам. Воспользовавшись моментом, Мель попытался вырваться, но Герберт лишь сильнее схватил его и снова притянул к себе. — Ты не достанешься ему, понял? — не сказал, прошипел он и коснулся лба Меля кончиками пальцев. *** — Герберт! Ему показалось, что его звала женщина, но одного смутного ощущения недостаточно, чтобы пожелать открыть глаза. А потом он почувствовал неприятный и довольно-таки сильный удар — сначала по одной щеке, затем по другой. Не среагировать было трудно. — Герберт, идиот! Что… что ты натворил? Он открыл глаза и увидел, как Фродоард удерживает руку Эхсы, явно намеревающейся дать ему третью пощечину. Между пальцев второй руки, сжатой в кулак, свисала цепочка, и Герберт догадался, что именно вызвало такую бурную реакцию женщины. — Не то, о чем ты подумала, дорогая, — вяло улыбнулся он и попытался подняться, а мысленно добавил: «Все намного хуже». — Что произошло? — накинулась Эхса на Фродоарда. Мальчишка выставил руки перед собой и принялся отступать, не имея ни малейшего представления, как совладать с буйствующей женщиной. — Он пришел ко мне в совершенно ужасном состоянии, — быстро проговорил он, пока Эхса не захотела приложить ладонь и к его щеке. — Я отправил его в сон, а ты его разбудила. Так что понятия не имею, что произошло. — Вот, вот что произошло! — Эхса перехватила цепочку и продемонстрировала амулет Тиорлинт сначала Фродоарду, а затем и Герберту. — Один умный мальчик решил, что способен сдержаться и не влюбиться. Однако, похоже, мальчик, приходя к этому решению, уже думал далеко не головой. И что теперь, моя радость? Кто? — Эхса, да не в любви дело! — простонал Герберт, садясь в постели Фродоарда. Ощущал он себя лишь немногим лучше, чем в тот момент, когда пришел к другу. Он смутно помнил, как доволок Меля до своей комнаты, как запер его там. Не попался ли он кому-то на глаза? Вроде нет. Да и какое дело до людей, если он так откровенно наследил, оставил магический маячок для возлюбленного своего бога. Как же он его ненавидел! И в то же время ощущал с ним связь настолько крепкую, какой не чувствовал раньше. И даже дело не в получаемой возможности преобразовывать собственную силу в нужном направлении, нет — их связь глубже, она проявляется в схожести характеров и неосознанном желании встретиться вновь. Будь проклят, Данхольт! Да только богов не проклясть. Герберт схватился за голову и пригнулся к коленям. Его снова начало мутить. — Все-все, не мучай его, — буркнул Фродоард и подошел к Герберту. Тот поднял глаза и уставился в обветренное лицо мальчишки — истинного адепта Гаспальда. Такой же предрасположенностью, как и он, обладала Рогнеда, но Герберт всегда ощущал ее нежелание связываться с водой и дорогами. Кого же она теперь выберет? Фродоард осторожно провел рукой по голове Герберта, и тот вымученно улыбнулся — хороший мальчишка и невероятно сильный, не смотря на свой возраст. А ведь он ровесник Рогнеды. Почему Герберт не познакомил их? Тогда бы девушка скорее поняла свои способности. Забавно: его жизнь полетела под откос, а он вновь и вновь возвращается мыслями к своей воспитаннице. — Подари мне еще немного снов, Фродо, — попросил он тихо. — Ты уверен? .. — Я совершил невероятную глупость и должен найти выход, если он есть, но в таком состоянии не могу. — Хорошо… Ладно… Надеюсь, у тебя получится. Эхса, все это время стоявшая где-то в стороне, лишь хмыкнула. Пока Фродоард держал ладонями голову Герберта и сосредотачивался, тот услышал удаляющиеся шаги и закрывающуюся дверь. Что она станет делать? .. Впрочем, не важно. Герберт тоже закрыл глаза, а в следующий миг совершил переход. Он уже не раз делал подобное, и основным проводником являлась Рогнеда. Она научилась этому самостоятельно, не понимая, как именно отправляет людей в странное место, которое называла миром снов. Фродоард говорил, что тот мир ко снам имеет лишь косвенное отношение, но даже он не мог точно назвать его. Чем бы ни являлось загадочное пространство, но оно помогало восстановить силы за считанные часы и Герберт к нему прибегал при всякой возможности. Именно из-за этого контакта он постоянно уединялся с Рогнедой, чем и создал слух об их любовной связи. Оспаривать его не стал потому, что так обеспечил девушке неприкосновенность — им встречалось несколько идиотов, решивших наплевать на статус Рогнеды и посчитавших, что любовница одного мужчины вполне может удовлетворить и других, и, разумеется, они отправились к Айльберге, даже не поцеловав объект вожделения. Погрузившись в волны неназванного мира, Герберт поплыл по ним. Ему следовало привести мысли в порядок, и лучшего варианта не нашлось бы. Первый переход отчасти привел его в чувства, но он оказался слишком коротким, теперь же ему никто не помешает довести дело до конца. Мир между реальностью и сном нравился Герберту тем, что там он мог быть самим собой. Там он имел право вымещать злость, обиду или любое другое сильное чувство, не думая о легенде, которой придерживался. Лорд Герберт не проявлял эмоций и именно тем вынуждал остальных держаться на почтительном расстоянии. Но наступали моменты, когда заглушать чувства одной силой воли не получалось, и тогда на помощь приходил этот мир. Кажется, на самом деле Герберт имел еще одного подручного — амулет Тиорлинт не только спасал его от возможных влюбленностей, которых, к слову, не намечалось, но и несколько приглушал иные эмоции. С остатками Герберт справлялся быстро. И вот стоило ему снять… Среди волн он увидел еще одну фигуру — та двигалась в отдалении, но Герберт тут же узнал ее. Рамрих — старый наставник, открывший Герберту, тогда носившему другое имя и выглядевшему иначе, не только магию, но и секреты богов. Вполне предугадываемым порывом было метнуться к старику, покаяться в содеянном и попросить совет, но Герберт сдержался. Рамрих не узнает его — он был наставником другого мальчишки, импульсивного, горячего, невероятно упрямого и не имеющего к Герберту никакого отношения — именно так они с Айльбергой решили, когда та по собственной воле открыла тайное знание. Он вспомнил ее, красивую молодую девушку, левая часть лица которой, как и левая рука, была лишена кожи и истекала кровью. Казалось, что та оплакивала жизнь, с которой Герберт решил расстаться раз и навсегда. За свою помощь она не попросила ничего, кроме обещания не совершить глупость, а что в итоге сделал он? Хотя нет, не Герберт снял цепочку с камнем, не Герберт бросил вызов Данхольту, не Герберт решил, что может вырвать Меля из рук хитрого бога — все это сделал тот мальчишка, с которым Герберт расстался, принимая помощь Айльберги. Оказалось, тот увязался за ним, бросив ненужное тело, оставляющее слишком хорошо знакомый многим богам магический след, и забрался в новое, где тут же уснул или притворился спящим, дожидаясь нужного момента. Прошлое невозможно перечеркнуть полностью, но об этом никто не предупреждает заранее, и каждый попытавшийся встречается с тем, от чего бежал, в самый неподходящий час. Герберт позволил Рамриху проплыть на расстоянии и не окрикнул его: мальчишке нужен был наставник, разумеется, но теперь его роль сыграет Герберт и сам он сможет найти решение. Айльберга не стала бы рисковать, не будь уверена, что тот исполнит обещание, так что он отыщет выход, и если не самостоятельно, то с помощью тех, кем окружил себя в новой жизни. Вынырнув, он заметил, что все они уже собрались. Фродоард, Эхса, Себальд, Итто — вместе с ним они составляли пятерку истинных, притворяющихся простыми магами. Только Герберт позволял множиться слухам о своем могуществе, но даже в россказнях никто и близко не подбирался к тому уровню магии, которой он владел. Смешным в этой ситуации было то, что магией он не пользовался. Но без легенды о его силе он не смог обойтись, иначе бы не подобрался к Реджинальду и стал его личным советником, пусть тот и не отдавал себе в этом отчет. Оставшиеся четверо прятались в тени, и даже король не знал, что именно они посадили его на трон. Конечно, в перевороте участвовали и другие маги, но все они были связаны с пятеркой, собравшейся в небольшой комнатке юного Фродоарда, утверждающего, что он — всего лишь слуга благородной дамы, миледи Эхсы Ковейн, обладающей невероятной красотой и притягательными формами от природы, а не в дар за службу Мейо. Многие из сильных магов предполагали, что пятерка обладает большим могуществом, чем демонстрирует, но об их Истинности не знал никто, и, если честно, Герберт не был уверен, что в Бреслингии остался хотя бы еще один Истинный маг. Разве только Рамрих, но Герберт сомневался, что бывший наставник не покинул страну. — Тебе лучше? — поинтересовался Фродоард и протянул ему стакан воды. — Намного, — улыбнулся тот. — Спасибо. — Затем Герберт окинул взглядом остальных и серьезно сказал: — А теперь послушайте историю моей глупости. Заодно расскажу, что успел узнать о планах Оэдмаля. Его не перебивали, а по завершению повествования не накинулись с обвинениями — прекрасно понимали, что тратить время на подобное не стоит. Дело сделано и нужно поскорее найти решение или же оставить Герберта расплачиваться за ошибки. Даже Эхса уже не злилась на него. Впрочем, оно и понятно — она накинулась на Герберта не из-за злости, а из-за страха, теперь же волноваться за его судьбу было поздно. Сколько длился их совет, Герберт не знал — в каморке Фродоарда не имелось окон — так что он лишь надеялся, что они примут решение до завтрака и Меля не успеют хватиться. — Почему нельзя снять заклинание? — поинтересовалась Эхса, впиваясь в Герберта взглядом. Ей явно не нравилось молчание Итто, означавшее, что тот придумывал элегантное решение проблемы, но совершенно не обещавшее продолжение жизни в прежнем русле. — Если он это сделает, то снова оставит след, — напомнил ей Себальд. — Один можно проглядеть — он похож на вспышку. Можно и заметить, но не сразу понять, не сразу ринуться к нему. Следы начнут остывать, и есть возможность уйти. Но если снова воспользоваться заклинанием, снова появится вспышка. Две вспышки, тем более почти одновременно, проигнорирует только глупый. Боги скверны характером, но не дураки. — А если он уедет? .. — Для богов не расстоянием следы меряются, а временем, — покачал головой Себальд. — Нельзя его снимать, — вступил в разговор Итто, поднялся и заходил по комнате, умудряясь находить, куда сделать шаг. — Нельзя его будить. Здесь не только для тебя ловушку, Герберт, если она и была. А может, ее и не было вовсе. Ловушка же расставлена для Реджинальда. Ты сам сказал, что он провоцировал тебя на восстание. — Возможно, это подсказала моя память, — возразил тот. — Мель и прежде переживал за угнетенных магов. — Какой милый мальчик, — усмехнулась Эхса. — Милый, под стать Герберту, — кивнул Итто, замерев ненадолго и снова продолжив мельтешить, но никто ему слова не сказал, зная, что иначе он не мог сосредоточиться на путающихся мыслях. Как-то раз он поведал Герберту, что видит решения как проложенные дороги, но понять, по какой из них стоит пойти, не наступив, невозможно. И потому он словно идет по дорогам-решениям, когда пересекает комнату из угла в угол. - Да, милый, — продолжил он, немного помолчав, —, но мы не о том. Он подступился к Герберту как к главной кандидатуре, но ведь Герберт — не единственный маг. Тебе придется уйти подальше, тут ничего не поделаешь, но оставлять революционера без присмотра нельзя. Заберешь с собой. — И как он все это объяснит? — напряглась Эхса, и Герберт понимал, что ее тревожит: без присмотра останется и Реджинальд Первый, а его-то увезти не представляется возможным. — Еще немного, и я расскажу. Герберт, от тебя потребуется очень многое. Самое важное на тебе. — Не удивительно — раз ошибка моя. — Не в ошибке дело. Подожди еще чуть-чуть, и я все расскажу. *** Реджинальд Первый отложил лист бумаги и поднялся из-за стола. Он был недоволен, что Герберт ворвался к нему в спальню до завтрака и потребовал встретиться в кабинете уже через пять минут. Герберт догадывался, что все эти пять минут король обдумывал приговор, по которому можно казнить наглого мага. Так же как и знал, что Его Величество ничего с ним не сделает. Сообщение, что Герберт понял намерения гостей из Осбурна, смягчило выражение лица Реджинальда, но прочтенное в протянутом письме вернуло его в прежнее настроение. — Ты уверен, что все обстоит именно так? — До такой степени, что явился в вашу спальню, не постучав, — тихо отозвался Герберт. Король кивнул и принялся поглаживать бородку, снова изучая письмо. — И даже насчет моего… — Да, даже насчет него. Не стоит произносить вслух написанное на листе. Там ниже об этом сказано. — Я прочел, — рыкнул Реджинальд, с яростью взглянув на мага. — Ты слишком осторожничаешь. — Не думаю, что в нашем положении есть место слову «слишком». Решать, впрочем, конечно, вам. — А насчет того мага, что вечно вертелся рядом с тобой, правда? — Не я один видел, как он на рассвете уезжал с миледи Ковейн. — Интересно… Когда же они успели, если он был все время с тобой? — Так только казалось, Ваше Величество. Я замечал нечто странное в его поведении, но не уделял нужного внимания. В конце концов, его роман — подарок для нас. — Влюбленный маг — обезвреженный маг, ха-ха! Помню эту присказку. Похоже, о нем и правда стоит забыть. Но об остальном… Мне не нравится, что ты предложил. — У вас есть другие варианты? Тот, что связан со мной, не терпит отлагательств. — Догадываюсь, — снова рыкнул король и отвернулся. Он простоял какое-то время, сосредоточенно обдумывая предложение, а затем снова посмотрел на Герберта. — Допустим, я соглашусь. А ты уверен, что тот маг, о котором ты пишешь, справится? — Иначе бы вы не прочли его имя, Ваше Величество. — Но разве он и миледи Ковейн… — Он не последовал за ней, посчитав ее поступок слишком импульсивным. И он верен Бреслингии. — Как могут быть верны стране мальчишки? — Невероятно преданно, милорд. — Итак, я должен действовать согласно твоей инструкции… — … не забыв ее сжечь, — тут же напомнил Герберт. — Да, сжечь, конечно. И ты гарантируешь, что для Бреслингии все закончится хорошо. — Все закончится миром — именно это и является целью разработанного плана. — Хм, миром, разумеется, — задумчиво произнес Реджинальд Первый и повернулся к столу, на котором снова лежала карта. Он погрузился в свои мысли, которые Герберт снова с легкостью предсказал, а потому не слышал, как Карающий Пес подобрался вплотную к Огненному Соколу. — Не советую, — прошептал Герберт, не ощущая, что сейчас разница в росте может сыграть против него. Реджинальд оглянулся и замер. На его лице читались настороженность и опасение — так близко рядом с собой он Герберта никогда не видел. — Вы должны сделать все, чтобы войны не случилось, милорд, — продолжил тихо говорить Герберт. — И если не получится, то пожалеете об этом в первую очередь именно вы. — Даже если твой план даст промах? — А разве правитель не для того нужен, чтобы принимать быстрые решения на благо жителей страны? Если же правитель не справляется со своей ролью, его место тут же занимает другой, Реджинальд. Помните об этом, принимая и озвучивая очередное решение. Король не стал спорить и только кивнул.