Слезы Кьерры. Маги Бреслингии

Дорога до Сигилы занимала три-четыре дня, если всадник мог позволить себе хорошего скакуна. К лошади Герберт не имел никаких претензий, а вот задерживающие обстоятельства… Впрочем, злился он не на них самих, а на ситуацию в целом: с каждым новым днем ему все сильнее казалось, что он не пытается предотвратить войну, а убегает от нее. Но даже если его предчувствия не были всего лишь разыгравшимися страхами, ехать быстрее у Герберта не вышло бы – Ради не так давно только исполнилось четыре. И все-таки для четырехлетнего мальчишки наследник вел себя идеально, и если Герберт и мог кого винить, так только себя за непродуманность плана до конца, а заодно и за излишнюю мнительность: принц Оэдмаль не обладал достаточными ресурсами, чтобы отправить шпиона по следам Карающего Пса. Или обладал, но слишком умело демонстрировал обратное, о чем неустанно напоминал червячок подозрительности, а потому Герберт предпочитал осторожничать. Однако, если судить здраво, спрятать Радхери и Меля, не вызвав при этом ненужных подозрений, можно было лишь двумя способами, одним из которых Герберт и воспользовался, а в Сигиле прибегнет ко второму. Только бы поскорее до нее добраться, и тогда… Герберт хотел обмануть себя обещанием, что потом он сможет ничего не опасаться, но не получилось. Он посмотрел на сидящего рядом Ради, испачканного, в простой одежде, настолько непохожего на принца, что можно было бы уже успокоиться и отмести любые страхи о его судьбе: мальчик жевал вяленое мясо, смотрел на окружающие тропу деревья и лишь изредка кидал на своего спутника быстрые взгляды. Когда он вновь посмотрел на Герберта, тот улыбнулся. Мальчик содрогнулся и предпочел вернуться к изучению деревьев. Герберт решил его не смущать. Уже в первый день Ради показал, на что способен: он пролежал весь день под покрывалом, ничем не выдавая свое присутствие, только время от времени подглядывал за Гербертом в искусно сделанную щелочку, которую со стороны вряд ли можно было заметить. Герберт даже пожалел, что не присутствовал при разговоре королевы Невены с сыном – та явно разбиралась в детях лучше него и дала Ради указание не просто слушаться во всем подозрительного незнакомца, увозящего его неизвестно куда, а сказала что-то еще, что подействовало намного эффективнее. В том, что Реджинальду повезло с супругой, имеющей не только прекрасную родословную, но и отличающейся умом и красотой, сомнений не было. Но послушается ли он мудрого совета этой женщины или станет действовать исключительно по-своему? Хотя как знать, что посчитает Невена мудрым решением в конкретной ситуации. Радхери не отставал в уме от матери, но все же оставался ребенком, а потому долгое лежание без движения закончилось вполне предсказуемо – большую часть первого дня мальчик проспал. Такое положение дел устроило бы Герберта, если бы ближе к ночи мальчишка не проснулся, а вся накопившаяся за день энергия не потребовала выхода. Конечно, он не ныл, что ему надоело лежать, но во время их короткого ужина в сумерках, который Герберт устроил, спрятавшись в рощице и удостоверившись, насколько мог, что поблизости нет лишних глаз, Ради ходил вокруг телеги и ни на минуту не замирал на месте. В ночи можно было бы рискнуть и позволить ему идти рядом или сидеть на козлах, но лошади требовался отдых, да и сам Герберт был не прочь вздремнуть. С собственным сном он мог бы, конечно, повременить, но с усталостью лошади ничего не поделаешь. К тому же Герберт понимал, что без сна долго не протянет. Пять дней (в лучшем случае) – слишком большой срок. Время показало, что дорога до Сигилы растянется на неделю. Решение, пришедшее тогда на ум Герберту, было рискованным, но ничего иного в тот момент он предпринять не мог. Чуть дальше дорога подходила довольно близко к речке с заболоченными берегами – грязи хватало. Ради, переодевшись в самые простые рубаху и штаны из тех, что ему сложила с собой мать, получил задание добраться до реки, испачкаться как следует и спрятаться в кустах. Разумеется, если он заметит рядом присутствие кого бы то ни было, мальчик должен был закричать, в ином же случае притвориться больным. Герберт отлично понимал, что мог потерять принца: не только потому, что не успел бы вовремя, даже услышав крик Радхери, но и потому, что мальчик мог утонуть в реке, не заметив в темноте ночи, где заканчивается берег, или позабыть задание и улечься в воде, а значит, простудиться. И все-таки Герберт считал, что скорее навредит принцу, если не устроит показательное для наблюдателей выступление. Пусть те думают, что по дороге в Сигилу маг подобрал крестьянского мальчишку и решил сделать его своим слугой. Если соглядатаи до сих пор не знали историю Рогнеды, то могли спросить о ней любого, и каждый бы рассказал, как Карающий Пес когда-то увез девчушку из сгоревшей деревни, не узнав о ней ничего, даже не выяснив, спаслись ли ее родители или нет, а стоило девушке созреть, как та стала его личной любовницей. Вряд ли после этого кто-либо удивится, что маг спас ребенка и забрал с собой. Им повезло: на мальчика никто не напал, а сам Ради проявил осторожность. Похоже, ответственность в нем воспитывали с малых лет, что Герберту нравилось – никакой возни с избалованным отпрыском. На рассвете он нашел испачканного мальчика спящим в кустах. Сначала даже не узнал его и шепотом позвал по имени, на что Ради ответил полусонным кивком. Еще некоторое время он продолжал спать в телеге, теперь уже не прячась под покрывалом. А когда чуть позже мальчик захотел есть и Герберт принялся искать провизию в мешках, из-за его неосторожности Ради увидел Меля. Во сне образов Мелю не требовались ни еда, ни вода, ни даже воздух – всю нужную энергию он тянул из Герберта, так что тому приходилось восполнять силы за двоих. Лежащий без движения и дыхания Мель производил сильное впечатление даже на самого Герберта, что же говорить о мальчишке? Тот сразу отшатнулся и даже отошел от телеги. – Он… не слушался вас? – тихо спросил Радхери, глядя на телегу так, будто вся она была способна причинить ему вред. У Герберта даже мелькнула мысль, что он теперь откажется на нее садиться. – Да, – ответил он на вопрос, не вдаваясь в подробности. И ведь не соврал: Мель не слушался его, упорно называя имя не той богини. А если вернее, то не тех богов. Мальчик походил в стороне, продолжая бросать опасливые взгляды то на телегу, то на своего проводника, но как только Герберт достал хлеб и протянул его, принц тут же оказался рядом, спешно забрал кусок и торопливо принялся его есть. – Не подавись, – предупредил его Герберт, чуть улыбнувшись, и мальчик в тот же момент начал медленно разжевывать откусанное, словно приняв рекомендацию за приказ. – Пить хочешь? Радхери кивнул. Герберт достал флягу и протянул мальчику. – Воды не слишком много, – сообщил он, вспомнив, как тот жадно пил накануне. Река, конечно, была рядом, но Герберт сомневался, что желудок ребенка, к тому же знатного происхождения, готов к подобному испытанию. Ближе к Сигиле они смогут набрать воду из родника – он точно знал, где тот находится, хотя им и придется свернуть с дороги и углубиться в лес. Оставшейся во фляге воды вполне хватит, если не пить ее часто и огромными глотками. Ради же сделал совсем небольшой глоток и попытался вернуть флягу Герберту. – Пей еще – ее не настолько мало. Мальчик кивнул, выпил еще немного и все-таки отдал флягу, буквально пихнув ее в руку Герберта. Мужчина доел свой хлеб и надежно спрятал вещи под покрывалом. На Меля он старался не смотреть. Прошло уже несколько дней, а Радхери продолжал вести себя послушно. Даже если иногда детская непосредственность поднимала голову, мальчишке хватало одного взгляда на покрывало, чтобы снова превратиться в образцового ребенка. Герберту это не нравилось: да, так ему значительно проще, но страх, с которым мальчишка поглядывал на него, нервировал, и с таким отношением жить уединившись друг с другом месяц, а может, и того больше, будет невыносимо. К тому же возникали и другие неприятные последствия: например, накануне Ради, отойдя в кусты по нужде, поранил ногу, но испугался сообщить об этом Герберту, спрятал рану под грязной штаниной, и если бы на следующем привале мужчина не заметил, как мальчишка хромал, все могло обернуться заражением. Нужно было строить мосты. – Ты умеешь читать? – спросил Герберт, когда придумал, о чем можно завести разговор. Мальчик сначала встрепенулся, обрадованный вопросом, посмотрел на Герберта, но тут же понурился, опустил голову и тихо выдавил: – Нет. Испугался, что теперь попадет под покрывало, превратившись в бездыханную куклу? Интересно, считает ли он Меля еще живым? Уточнять Герберт не захотел. Вместо этого предложил: – Научить? Ради снова взглянул на мужчину. Глаза мальчика горели жадным огнем, и потому, когда он поспешно закивал, Герберт был уверен, что видит его искреннее желание, а не попытку угодить грозному магу. Остановив телегу, он спрыгнул с козел, отыскал нужную сумку и принялся рыться в ней. Не взять книги Герберт не мог, хотя и пришлось ограничить себя при выборе подходящих. С содержанием двух из них он был еще не знаком, книга, полученная от Рамриха и какое-то время принадлежащая Рогнеде, тоже не являлась стоящей для чтения четырехлетнего мальчика – о богах он, конечно, узнает, но пусть это случится позже. Оставалась последняя книга. Герберт некоторое время смотрел на потрепанную обложку, стараясь не дать воспоминаниям заявить о себе, но провел большим пальцем по ней и улыбнулся. Тогда он был молод и настолько дерзок, что был убежден, будто сможет диктовать свои правила игры богам. Не в тот момент, а когда потребуется, а пока от богов он собирался получить умения, а потом о них забыть. Брачка утопала в цветах, а свежий солоноватый ветер кружил голову и толкал на авантюры. Поддаться его уговорам было делом времени, что он, и Мель отлично это понимали, и потому никто не удивился внезапно вспыхнувшему спору о том, можно ли на базаре приобрести что-либо стоящее. Они с Мелем уже не первый день гуляли среди ярких шатров, разглядывая заморские диковины, но какими бы уникальными те ни казались, они оставались бессмысленными побрякушками: ими можно украсить дом или спрятать в сундук, а когда придут гости, с гордостью показать невероятную вещь и рассказать связанную с ней легенду, а может, даже приврать, сообщая, как именно она попала в руки хозяина, но практической пользы от нее все равно не добиться. Все ценные товары продавались знати и с кораблей сразу поступали на склады согласно заключенным договорам. Временами устраивались и аукционы, на которые попадали лишь приглашенные. А базар – это так, яркие камни и перья, блестящее стекло и пестрые ткани, да немного редких фруктов и сладостей. Мель не был простолюдином, в отличие от своего безродного друга, воспитанника такого же безродного мага, а потому знал, о чем говорил. Он обещал Герберту достать приглашение на аукцион и показать, в чем же разница, но опьяненный близостью к чужеземцам и ощущением собственного могущества, тот не мог не заявить, что найдет что-то ценное прямо здесь, на базаре. И он нашел. Хотя, конечно, Мель был тысячу раз прав, утверждая, что Герберт способен любые слова переделать под себя, превратив ложь в истину. Но тот разговор состоится значительно позже, а тогда, на базаре цветущей Брачки Герберт встретил путешественника. Этот человек хотел соединить два мира, разделенные океаном, и потому выучил язык Кьерры, оставшийся общим для всех трех государств, а затем начал переводить книгу о своей родине, копии которой он намеревался продавать в Бреслингии. Позже он хотел объехать земли Кьерры и написать такую же книгу о них. Увы, его мечты не осуществились: Идфред, ныне Усопший, не хотел пускать в свой уютный мир чужеземцев, ограничивая их присутствие лишь торговыми судами в порту Брачки. Такая политика могла показаться нелепой, если не помнить о сложных отношениях Бреслингии с Осбруном и Мирной, так что Идфред решил не вносить в свою жизнь и жизнь своего народа новых проблем и загадок, заодно лишив и соседние страны представления, как велик и разнообразен мир. Путешественник погиб, успев только завершить перевод первой книги, да и то лишь потому, что Герберт вызвался ему помочь. Обращаясь к Салистине, он быстро запоминал аналог тех или иных слов на языке путешественника и с легкостью превращал косные фразы путешественника в благозвучные, при этом не уходя от оригинала: их целью был не просто пересказ книги, но и попытка дать возможность выучить язык, читая ее. Именно поэтому в книге левую страницу занимал текст в оригинале, а правую – на языке Кьерры. Когда они закончили работу, путешественник отдал оригинал Герберту с просьбой сделать копии, пока он сам будет изучать Бреслингию, затем оригинал Герберт мог оставить себе. Но путешественник далеко не уехал – несчастный случай не позволил ему даже увидеть столицу – а Герберт не исполнил его последнюю просьбу, прекрасно представляя судьбу своих трудов. Но оригинал он оставил себе, как и договорились. Вместе с книгой Герберт вернулся к Ради, критически осмотрел его руки и велел слезть. Отведя в сторону, он потратил последнюю воду, чтобы отмыть ладони мальчику, объяснив свой поступок тем, что книги требуют уважительного отношения к себе, а особенно некоторые из них. – Эта книга – неповторимый экземпляр, – сказал Герберт, высушив пальцы Радхери. – Позже найду что-то более тебе подходящее, а пока начнем с нее. Кстати, в ней есть даже картинки. Думаю, тебе понравится. Они вновь уселись на козлы, и мальчик с благоговением принял книгу. Страницы с текстом он аккуратно, но все равно быстро пролистывал, а потом надолго зависал над изображениями фантастических пейзажей, диковинных растений и животных, невероятными картами. Карты заинтересовали его особенно, и Герберт подумал, не показывал ли ему отец свое сокровище – память о былых временах и мечту о недалеком будущем? – Это речка, а это гора, – сообщил Ради, повторяя пальцем линии на рисунке, стараясь не касаться страницы. – У папы очень много карт, больших и маленьких. Есть карта всей страны, прямо всей-всей, но она сама не очень-то большая. А есть карта города, но почему-то она занимает больше места, чем та, на которой нарисована целая страна. А еще есть карта части города, там всего несколько улиц, но можно разглядеть все дома и посчитать, сколько их. И я видел даже карту нашего дворца, где подписана каждая комната, но мама говорит, что это не карта, а что-то другое. Только почему, если там такой же вид сверху, как и на улицы, и город, и страну… – задумчиво закончил мальчик и замолчал. – Она называла ту карту планом? – уточнил Герберт. – Кажется, да… Да, точно! План. – На самом деле план и карта – не такие уж и разные вещи, хотя отличия и имеются. На планах больше деталей, чем на картах, зато карты охватывают большую территорию. – Тогда карта, где было всего несколько улочек, и каждый домик можно разглядеть, – тоже план? – изумился Ради, вызвав у Герберта улыбку. – Да, полагаю, что это тоже был план. Но я не видел ее, чтобы сказать уверенно. – Когда вернемся, спрошу у папы, – решительно заявил мальчик и снова посмотрел на книгу на своих коленях. – Он очень любит карты. Наверное, знает точно, где карта, а где план. Но этой у него нет. Как думаете, он бы все-все отдал, чтобы ее увидеть? – Если он будет себя хорошо вести, то я ему покажу ее просто так, – пообещал Герберт, поглядывая на Ради. – А если будет плохо, то… – вскрикнул мальчик и ошалело посмотрел на мага. Он даже чуть не выронил книгу. Договорить фразу он не смог, но Герберт прекрасно знал, чем она должна закончиться. – Почти. В любом случае, я его предупредил, так что о последствиях ему известно. Радхери покивал головой и вернулся к изучению книги. Запомнит ли мальчик, кто угрожал его отцу, и захочет ли отомстить, когда вырастет? Герберт предпочел не думать об этом. В конце концов, он продолжал надеяться, что разум Реджинальда Первого победит честолюбие, и тогда Герберт действительно покажет ему книгу и предложит сделать то, к чему не был готов его предшественник. Открыть границы, увидеть, что мир не ограничен тремя государствами, наладить действительно серьезные торговые и политические отношения с чужеземцами, а главное – показать все это простому народу и жителям Осбруна и Мирны. Такой поступок возвеличит имя Реджинальда куда сильнее, нежели объединение Кьерры под его гербом. И ведь не заметить эту возможность король не мог – стоило только обратить более пристальный взгляд на Брачку. Может, глазам, еще не научившимся различать, что находится за границей океана, требовалась подсказка, но делиться столь ценными сведениями лишь бы с кем Герберт не собирался. Ничего, осталось не так много времени, чтобы понять, верную ли ставку он сделал. *** Сигила навевала воспоминания – еще один призрак из прошлого, и на этот раз не из добрых, однако его Герберт навещал с завидной регулярностью. Большую ответственность, чем за государственный переворот, он чувствовал за те облавы, что предшествовали ему. Те жертвы не были сравнимы с погибшими во время смены власти, впрочем, Реджинальд довольно быстро подавил недовольства, обойдясь без казней, чем и упрочил свое положение. И все равно для истории Бреслингии именно период, начавшийся убийством короля Идфреда и закончившийся праздничной коронацией Реджинальда Первого, устроенной повторно для народа, принявшего нового правителя, считался темным временем, избавление же от подпольных организаций, готовящихся сменить власть, не казалось актом особой жестокости. Король хотел остаться на троне и потому делал все для этого возможное, тем более что обладал нужными ресурсами. И все сложилось бы иначе, если бы в игру не влезли боги. Не единожды, подъезжая к Сигиле и вспоминая тот вечер, из-за которого и появился Герберт, тот, каким он был теперь, мужчина раздумывал: не мог ли он поступить иначе, если слово, данное Мелю, все равно нарушил. Да, конечно, сам Мель об очередном хитром поступке своего друга так и не узнал, но быть честным перед мертвыми отчего-то хочется больше, чем перед живыми. Пока человек жив, кажется, что все можно исправить, а любую ложь или двойную игру перекрыть благородным делом, мертвые же такого шанса не дают. И ведь если смотреть на его поступок, не вдаваясь в детали, Герберт поступил так, как должен был, чтобы не увидеть в глазах Меля разочарования, а те намеки… Намеки – не руководство к действию и разными людьми они могут восприниматься по-разному. И то, что Марквин испугался их, а потому сумел избежать уничтожения, не значит, что Герберт ослушался приказа Идфреда и спас его, не так ли? Не так ли, Мель? Ради подал голос и Герберт вышел из оцепенения воспоминаний, посмотрел на удивленного мальчика и попытался улыбнуться. Тот не знал, почему его провожатый и охранник вдруг натянул вожжи и остановился, ведь по словам мага в том городе их ждал вкусный обед и мягкая кровать. Конечно, ему не терпелось получить и то, и другое. Герберт подмигнул мальчишке и направил лошадь в Сигилу. Какой бы сложной ни казалась предстоящая встреча теперь, после возвращения Меля, ее не избежать – Герберт нуждался в услуге Марквина, и чем скорее он ее получит, тем спокойнее будет у него на душе. Марквин встретил их с выражением безропотного подчинения негодяйке-судьбе. Маги стареют значительно медленнее, чем простые люди, но глядя на Марквина было сложно поверить, что он молодой маг. Казалось, он старше Герберта, хотя должен был походить на ровесника Меля. Высокий, исхудавший, не с серебристыми, как у каждого адепта Вертерун, но какими-то тусклыми волосами и бесконечно уставшим взглядом – он словно еще сильнее состарился с момента их с Гербертом последней встречи, состоявшейся около полугода назад. Увы, причину такого состояния Марквина Герберт знал хорошо. Марквин был близкими другом ему и Мелю: магом, как Герберт, и в то же время мечтающим о свободе от королевской службы, походившей на рабство. Герберт, никогда не считавший себя чьим-то слугой, с интересом слушал разговоры друзей, время от времени напоминая, к чему они могут привести. Меля напугать намеками на расправу было невозможно, но Марквин довольно скоро стал осторожным, а затем и вовсе превратился в параноика. Именно паранойя помогла ему поверить предупреждению в записке без подписи и в вечер, когда была назначена очередная встреча борцов за свободу, оказаться далеко от злополучного дома, в Сигиле, а значит, и вне каких-либо подозрений. Она спасла ему жизнь. Конечно, если ту тень существования, которую он теперь влачил, можно называть жизнью. Глядя теперь на Марквина и вспоминая, каким он был каких-то семь лет назад, Герберт жалел об оставленном предупреждении: вместе с жизнью Марквин получил самые тягостные ее проявления: боль утраты, разочарование, ненависть к предателю. Если бы он знал, что последние годы помогает не просто Карающему Псу Реджинальда Первого, но и бывшему другу, ставшему причиной трагедии, неизгладимой из памяти и постоянно возвращающейся в кошмарах, он бы не пустил Герберта на порог, предпочтя казнь даже разговору с ним. Но он не мог знать прошлого Герберта. Никто не мог. Ради положили спать. Марквин не узнал в нем принца, вопросов задавать не стал и даже не сказал ничего против того, чтобы грязный мальчишка спал в его постели. Сменить белье позже будет проще, чем тратить силы на возмущение и споры. Все эмоции Марквина были обращены к прошлому, а потому настоящее и будущее его уже не волновали. Герберт привел себя в порядок и только затем заговорил с Марквиным о деле, объяснил, что от него хочет, и тот только кивнул. – Отъедете к вечеру? – спросил он. – Да. – Отлично. На утро зелье подействует. Герберту не очень нравилось, как часто Марквин с помощью зелья стирает свою память, но в данном случае в такой мере имелась необходимость, а не только желание Марквина забыть любые серьезные вещи, в которых он оказывался замешан. Возможно, он надеялся, что, если они приведут к катастрофическим последствиям, не зная, что приложил к ним свою руку, он не будет мучиться угрызениями совести. – Работая с простыми клиентами, ты тоже пьешь зелье? – Если речь идет об адюльтерах, то нет. Даже если рогоносец или рогоносица узнает, что измена совершилась при поддержке слуги Вертерун, пострадает неверный, а не маг. Был случай, когда один маг помогал клиенту скрыться, чтобы он порезвился на стороне, а другой – его жене проследить за мужем. Жене повезло стать свидетельницей измены мужа, и хотя она знала, к какому магу тот обратился, никаких претензий ему не предъявила. Как и пострадавший клиент: жена застукала его, когда морок спал, а время наложения заказывал сам неверный. – Город, где измены в порядке вещей, – хмыкнул Герберт. – А где не так? Отличием Сигилы от других мест является только то, что маги зарабатывают на неверности других. – И убийства происходит в разы чаще… Герберту показалось, что Марквин действительно изумился. – С чего вы взяли? Мы не потакаем убийцам. – Разве разгневанные жертвы не убивают изменников? – Зачем, если они могут отсудить у них компенсацию? Может, это кажется извращением: позволять мужу ходить на сторону, но зато иметь право требовать с него все, что хочешь, но многие именно так и живут. Есть и верные супруги, но о них истории не рассказывают и в судах их не видят, но их достаточно. – А неверность плоти не приводит к неверности взглядов? В глазах Марквина промелькнула прежняя боль, которая скоро сменилась оскорбленной яростью. – Не вижу связи. За других говорить не стану, но меня восстания не интересуют. – Тогда будь осторожен. Возможно, нас скоро вновь ждут тяжелые времена, но надеюсь, что обойдется. – Герберт собрался уходить, но прежде отдал распоряжения: – Мальчишку не буди. Если проснется сам, искупай и накорми. Позаботься о лошади, в телегу не заглядывай. Марквин только кивнул, но этого было достаточно: Герберт чувствовал, что тот не попытается что-то выяснять. Апатия к настоящему, обычно беспокоящая его и заставляющая с горечью думать о судьбе бывшего друга, сейчас играла Герберту только на руку. Кивнув в ответ, он вышел и направился к дому наместника. Лорд Леубин Сигилский хоть и не ожидал приезд Карающего Пса, тут же принял его и выглядел вполне любезным. Он был невысоким, слегка полноватым мужчиной средних лет, взгляд которого по-прежнему ясно светился. Сигила процветала и все благодаря его политике. Герберт редко встречал таких наместников, к которым приходил скорее для приятного времяпрепровождения, нежели с настоящей инспекцией. Вот и теперь Леубин пригласил его разделить трапезу и поговорить о делах. – Мне кажется, я догадываюсь, почему вы здесь, лорд Герберт, – задумчиво произнес он, отламывая кусок хлеба. – Рискну пойти против воли короля. Во всех других вопросах я его уважаю и готов следовать за ним, но не тут. Герберт изумленно изогнул бровь. Леубин казался ему мудрым наместником, прекрасно знающим, какие силы стоят за спиной Реджинальда Первого. Леубина же могли поддержать только маги Сигилы, среди них ни одного истинного и все – адепты Вертерун. Но если они объединят усилия, пожалуй, способны дать отпор армии короля, а может, даже его магам. Герберту не хотелось проверять, так ли это: Сигила с ее особым укладом жизни казалась ему неповторимым городом, который стоит сберечь во что бы то ни стало. – Если потребуется, готов объяснить свою позицию на аудиенции королю. Понимаю, экономика государства… но это уже перегиб, ведущий к неприятным последствиям. – О чем вы, лорд Леубин? – О налогах на магическую деятельность. Мне сложно понять, чем их работа отличается от работы тех же сапожников, пекарей, кожевников, и почему она должна облагаться дополнительными сборами. Они используют особые силы? Как по мне, это их талант. Вы бы стали облагать дополнительными сборами талантливую швею, чье мастерство превосходит слабые способности ее соседок? Ей улыбнулись боги, и она использует их дар, чтобы накормить свою семью и сделать жизнь горожан лучше. С магами все то же самое. Им живется не легче простых людей, чтобы сдирать с них дополнительные суммы. А налог лишь за использование магии может оскорбить их, и мне понятно почему. Но даже если бы не понимал, лорд Герберт, в моем городе проживает достаточно магов, чтобы мне хотелось продолжать сохранять с ними дружеские отношения. Да, возможно, они не чета фестовским, но и они достаточно умелые, чтобы не оставить здесь и камня на камне. Не уверен, что Реджинальд Первый готов пожертвовать Сигилой ради нескольких дополнительных золотых монет. А если и готов… – Постойте, лорд Леубин, я все еще не понимаю, о чем вы ведете речь. Ваши мысли вполне разумны, но что стало причиной их появления? – Налог на магическую деятельность. Я же сказал. – Впервые слышу о таком. – Что? – теперь настала очередь наместника удивляться. Он даже чуть не подскочил на месте и долго вглядывался в глаза Герберта, пытаясь понять, не шутит ли тот. – Но мои соседи уже несколько месяцев собирают его и настоятельно предупреждают меня, что если я не последую их примеру, вскоре встречусь с вами, лорд Герберт, и нам будет уже не до разговоров. Вот мы и встретились, как они и предвещали… – И ведем беседу, – улыбнулся тот. И хотя он по-прежнему с уважением относился к Леубину, улыбка вышла холодной, похожей на оскал. – Так кто именно уже несколько месяцев собирает новый налог? – Выходит, с магов, зарабатывающих на своей деятельности деньги, не взымаются дополнительные суммы? – задумчиво протянул Леубин. – Нет, ведь это действительно может оскорбить их, что приведет к волнениям. Так что вы не откажетесь предупредить нас, какие города оказались под угрозой? – Да, конечно, – серьезно кивнул наместник. – Напишу списком после обеда, если вы не против. Герберт кивнул, думая о еще одном подарке, который преподнесет королю. Впрочем, прежде, чем объяснять, по какой именно причине появился тот список, следовало удостовериться, что идея собирать с магов дополнительный налог не придется Реджинальду по сердцу. – Выходит, ваши отношения с магами вполне дружелюбные? – поинтересовался он у наместника. – Да, у нас нет претензий друг к другу. – И они не участвуют в серьезных преступлениях? – Что вы имеете в виду, лорд Герберт? – Кражи, разбои, заговоры. – Думаю, не погрешу против истины, если скажу, что для магов Сигилы потворствовать грабежам или разбоям значит навредить собственной чести. Да, конечно, все эти измены, совершенные в тени адептов Вертерун, выглядят неприглядно, но на их фоне верность становится ценнее. Да и кроме того многие маги специализируются на предсказаниях и заглядывании в прошлое. К чему еще участвовать в воровстве? А про заговоры мне и того удивительнее слышать. – Неужели маги Сигилы не мечтают о свободе? – А они разве не свободны? – искренне изумился Леубин. – Считается, что они – слуги короля, а в мирное время – его наместника, то есть ваши, и, если вам, а уж тем более королю, потребуется их помощь, они тут же обязаны прийти на зов и без разговоров выполнить приказ. – Не знал, что могу так ими распоряжаться, – рассмеялся мужчина. – Если мне вдруг требуется что-то от магов, то я обращаюсь к ним, как обычный клиент. Впрочем, так же поступаю и с сапожником, и швеей, и булочником. – Полагаю, что в таком случае ни о каком восстании действительно не может быть и речи. Вам не попадались странные листовки или что-то в том же роде? – Нет, но я могу узнать у магов, поговорить с ними, выяснить их взгляды на правителя. Но предупреждаю сразу: если кто-то из них начнет высказываться не совсем уважительно, я не сообщу вам, пока не попытаюсь уладить ситуацию самостоятельно. Если окажется, что диалог невозможен, тогда вы узнаете имена недовольных, но прежде я попытаюсь избавиться от них своим способом. – Согласен. Что ж, мне остается получить от вас список и пожелать процветание Сигиле. Герберт встал из-за стола и задумался. Все-таки лорд Леубин ему нравился: он знал границы своих возможностей и не метил выше того, что смог бы держать под контролем. Если другие наместники нет-нет, а мечтали перебраться в столицу и хотя бы раз во сне видели на своей голове корону, за Леубином такого не водилось. А жаль, из него вышел бы превосходный правитель. – Есть еще кое-что, – все-таки решил сообщить Герберт. – Возможно, обойдется, но на всякий случай поговорите со своими магами, убедитесь, что они готовы сделать все, чтобы спасти и Сигилу, и вас. И если к вашим стенам приблизится гонец, объявляющий о мобилизации армии… Мне бы хотелось, чтобы Сигила осталась нетронутой, даже если Бреслингия падет. – Звучит несколько… по-бунтарски, не находите? – Я бы предпочел слово «разумно», лорд Леубин, – руины не способствуют светлому будущему государства, особенно руины крепких городов. *** Герберт вернулся в дом Марквина. Сам, вполне вероятно, не отыскал бы его, но маг вышел из теней и, держа за руку, довел его до двери. Герберт в очередной раз пожалел, что такой сильный маг так и не стал истинным. Да и без того Марквин тратил силы на разную мелочь. Покрывать супружескую измену, когда способен на большее! Тень, поглотившая улицу и дом Марквина надежно скрывала и выражение горечи, отразившееся на лице Герберта. Он настойчиво гнал от себя воспоминания, которые принадлежали и не ему вовсе. Друг Меля и Марквина мертв, и последний верно делает, что не оплакивает его. А Герберт унаследовал от него лишь силу и должен думать о настоящем. – Никого не смутят тени, что ты навесил над своим домом? – тихо поинтересовался Герберт, когда хозяин запер дверь. Комнаты тоже погрузились в сумрак, будто день подошел к концу или же солнце закрыла грозовая туча. – Обычная практика, – равнодушно отозвался Марквин. – Многие маги перед приходом клиента наводят тени. Даже если кто-то и поймет, что дело в вас, о деталях все равно не узнают. Герберт задумчиво кивнул, а затем зашел в пристройку, которая стала временной конюшней для его лошади. Та была накормлена, вычищена и теперь отдыхала. Повозку никто не трогал. До вечера еще было достаточно времени, чтобы и Герберт отдохнул. Вернувшись в дом, он узнал, что мальчик продолжает спать. Подумав, мужчина отдал еще несколько распоряжений Марквину, а сам отправился в спальню и лег рядом с Ради. Ему требовался отдых – до места, которое должно было стать надежной крепостью для принца, еще дней десять пути, если не пятнадцать. Конфликт за это время вполне мог разрешиться, и Герберт был бы счастлив повернуть телегу назад в любой момент, но надежды в нем не приживались, а потому он рассматривал мрачный вариант развития событий. Несколько часов сна на мягкой постели помогут телу восстановить силы, но полноценного отдыха Герберт не ждал: каждое погружение в сон оборачивалось встречей с Мелем в его иллюзии, где Герберт должен был оставлять ему подсказку на верный ответ, позволяющий избавиться от иллюзии. Пока Мель оставался глух и слеп к намекам Герберта, но и сам Герберт не хотел, чтобы друг пробуждался. Сны выматывали, как и необходимость делиться с Мелем энергией, но в таком состоянии он точно не мог мутить воду, а значит, одной угрозой мирной жизни меньше. Герберт закрыл глаза. Услышав Лучезарный водопад, никогда ни с чем его не перепутаешь. Герберт еще блуждал в тенях, когда до него донеслось пение струй, и понял, где именно сейчас окажется. – А его облагородили! – присвистнул Мель, и Герберт не сдержал улыбки, увидев его сияющее лицо. Над ними пылало солнце и ничто не омрачало небо, а потому над чашей водопада поднялась радуга. Прежде, чем ответить, Герберт отдал дань мощному широкому потоку, срывающемуся с пятидесятиметровой высоты и толкающему в глубь страны Дар – одну из основных рек Бреслингии. Питался же Лучезарный из горной реки Неистовой, мчащей свои воды по плато, лежащему на территории Осбруна. Граница между двумя государствами проходила как раз по этому хребту, а чуть южнее переходила в границу с Мирной. Естественный заслон от возможных врагов. Но сейчас даже проскользнувшая мысль о войне разбивалась, будто вода о камни, разлеталась на сотни звенящих блестящих брызг. Как-то совсем не верилось, что это место когда-нибудь коснутся разрушения. И да, Мель был прав: окрестностями водопада занялся король. Не прошло и года после смены власти, как Реджинальд Первый встретил возле Лучезарного водопада свою будущую супругу, Невену, а когда они решили отпраздновать годовщину свадьбы на том же месте, король был взбешен, во что его превратили лорды, любившие здесь отдыхать, но не убирать после себя, и жители соседних деревень, тоже особым почтением к водопаду и реке не отличающиеся. Красивая легенда, если не вспоминать, что с Невеной Реджинальд познакомился в замке, да и увидел загрязненные берега Дара не во время романтической прогулки с супругой, а возвращаясь со встречи с королевой Мирны, Стерен Ясноокой. К тому же водопад не был слишком изуродован, хотя лорды и леди действительно, устроив на берегу реки пикник, не всегда убирали оставленные после себя объедки и прочий мусор. Почему этого не делали слуги, не ясно, но тратить время на выяснение виноватых Реджинальд не собирался. Местные же жители всего лишь рыбачили недалеко от водопада и собирали ягоды с кустов, чем скорее смущали лордов и леди, нежели мешали природе. И все равно Реджинальд решил изменить устоявшиеся порядки, тем более что дополнительные поступления в казну были очень кстати. Теперь большая зона рядом с водопадом была огорожена, и на ее территорию можно было попасть, заплатив определенную сумму. Пикники оказались под запретом, зато за границей построили таверну со столиками под навесами, откуда открывался живописный вид на Лучезарный и Дар. В таверне работали жители соседней деревни, заодно продавая местные мед и варенье, которые пользовались особым спросом у господ. А кроме того возле нее расхаживали художники, готовые за умеренную плату написать заказной портрет на фоне водопада. Художника можно привести с собой, но тогда следует оплатить некоторую пошлину королю. Разрешалось также устраивать свидания, делать предложения руки и сердца, играть свадьбы, пригласив собственных менестрелей, но в этом случае выплата выходила значительно больше, да и убрать разбросанные лепестки цветов и другие проявления романтики приходилось самим лордам. Отказавшиеся же платили весомый штраф и получали нелицеприятное клеймо на всю оставшуюся жизнь. Рыбачить и собирать ягоды на отгороженной территории тоже запрещалось. Впрочем, Герберт сомневался, что здесь подошло бы слово «облагороженный», а вот «приносящий дополнительные налоги» – другое дело. И все-таки это место сохранило атмосферу беззаботности, а смех Лучезарного прогонял любые сумрачные мысли. Герберт не понимал, почему Мель оказался именно здесь, как дороги иллюзий привели его к водопаду, где они были единожды, но в целом не имел ничего против такого поворота событий. –- В Осбруне много водопадов, – поделился Мель, подходя ближе к Герберту. Он обернулся на Лучезарный, продолжая говорить: – Каждый из них хорош по-своему. Я бы показал тебе некоторые из них – уверен, они бы пришлись тебе по душе. Но Лучезарный… Он словно символ юности, когда я верил, что чистыми могут быть не только его воды, но и помыслы окружающих меня людей. Он замолчал, задумавшись, и Герберт догадался, о ком именно друг говорил только что. Странно, ему казалось, что в этих иллюзиях Мель поймет правду о новом знакомце, но он хоть и тонул в известной ему магии, все равно не соотносил ее с прошлым. Наверное, так даже лучше: Герберт предпочел бы не ворошить духи ушедших. – Если вы продолжите философствовать, не успеете искупаться, – донесся голос от реки, и Герберт вздрогнул, получив ответ, откуда в видениях Меля взялся Лучезарный. Он вылез из воды и подошел к ним – такой, каким был в тот ясный безоблачный день, когда три друга, еще не вляпавшиеся в политические игры, решили отдохнуть в живописном месте. Герберт пригляделся к Марквину: нет, не совсем такой. Свои серебристые волосы и светлый цвет глаз Марквин обменял на не примечательную внешность, узнаваемую Гербертом и Мелем только на уровне некой дружеской связи, которая способна преодолеть магию. Значит, в мечтах Меля (а может, и самого Марквина) он променял службу Вертерун на преданность Рунхери. Герберт улыбнулся: именно так должно было быть в реальности. Может, друг подскажет Мелю, как зовут его покровителя? – Здесь нельзя купаться, – напомнил тем временем Герберт, заметив, как Мель раздевается по пояс. – Мы маги, – рассмеялся Марквин, стоящий в одних мокрых штанах. – Кто нам запретит? – Мне кажется, что те лорды и леди вполне готовы попытаться, – ответил Герберт, указывая на устроившуюся невдалеке на траве величественную компанию. Разглядеть их лица, чтобы понять, с кем, возможно, предстоит иметь дело, ему не удалось, но он догадывался, что случайные свидетели близки к королю. – Они решатся запретить что-либо двум истинным магам? – изумился Марквин. – Ты серьезно? Даже если они не знают, чей ты адепт, имя моего бога им хорошо известно. Они могут воротить носы, сколько им вздумается, но все равно не встанут и не подойдут к нам, даже если мы разденемся догола. Хотя если мы так поступим, уверен, дамы будут даже счастливы. Герберт пожал плечами, затем взглянул на Лучезарный. И с чего он вдруг подумал, что ему действительно кто-то попытается что-то запретить? Не для того он создавал свою репутацию и научил вельмож бояться себя. Кроме того он хотел отдохнуть, так почему не расслабиться и не повеселиться в компании старых друзей, не помнящих о горестных событиях? И Герберт разделся, подбежал к воде и нырнул в реку. Ему не до конца верилось, что все происходит на самом деле, что иллюзия Меля не выматывает его, не заставляет тревожиться, и, главное, ему не приходится убеждать друга, что он думает не о тех богах. Они просто купались в реке, затем нежились на солнце и говорили о всяких пустяках. Мель, например, описывал водопады, что видел в Осбруне, а Марквин делился надеждой когда-нибудь побывать в Мирне и увидеть бесконечную степь своими глазами. Герберт, в свою очередь, грезил об океане и неведомых землях, что скрываются за горизонтом. Звучал ли этот разговор на самом деле в прошлом? Он не помнил, да и не задумывался о таких мелочах, наслаждаясь происходящим. Внезапно Марквин куда-то исчез, а когда вернулся, продемонстрировал друзьям холст, мольберт и краски. – Герберт, нарисуешь наш портрет на фоне водопада? – попросил он, дружески толкнув в плечо вставшего рядом Меля. – Надеюсь, за краски и холст ты заплатил, а не сказал, что являешься истинным магом, – рассмеялся Герберт, устанавливая мольберт. Конечно, придется обратиться к Салистине, чтобы на время стать художником, но он не чувствовал, что маленькая просьба повлечет за собой серьезные проблемы. – Уверен, что мне нужно что-то кому-то говорить? – рассмеялся Марквин. – Кажется, все написано на моем лице. – На твоем лице ничего не написано, – со знанием дела заметил Мель, на всякий случай вглядевшись в незапоминающиеся черты. – И это как раз говорит обо всем. Мне куда интереснее, станет ли нас рисовать наш честный художник или же побоится притронуться к краскам, за который не заплатили налог? Герберт криво усмехнулся, а затем распорядился, как друзьям следует сесть, чтобы не загораживать собой водопад. Какое-то время он спокойно рисовал, слушая шуточки друзей и на некоторые даже отвечая. Радость от происходящего заполняла его теплой волной, и он мысленно благодарил Марквина, что он или насланная им тень проникли в сознание Меля и создали столь невинное видение. Жаль, что Марквин на самом деле не мог разделить иллюзию с ними – его уставшей от терзаний душе так же требовался отдых. Мог ли Герберт сделать ответный подарок другу? В голову не шло ничего дельного, но он пообещал себе придумать достойную награду. – Герберт! – внезапно окликнул его Мель, выводя из размышлений. – Хочешь, я нарисую тебя и Марквина? Должна же остаться картина, где ты улыбаешься на фоне Лучезарного? Хочу сравнить твою улыбку с той радугой. – Ты не художник, Мель, – покачал головой Герберт, продолжая рисовать. – Думаю, Салли и мне позволит сотворить чуточку прекрасного. – Салли? – нахмурил брови Герберт, ощущая, как внутри что-то обрывается. – Я тоже адепт Салистины, – с улыбкой напомнил ему Мель, и Герберт перевел взгляд с картины на друга. – С Салистиной тебе не по пути, – холодно отрезал он и вновь взглянул на портрет. Надо же, не задумываясь, он сделал то, о чем мечтал в реальности: стер с щек Меля презираемые веснушки и нарисовал его адептом бога, который на самом деле коснулся его. – И снова эта странная ревность! – закатил глаза Мель. – Марквин, тебе повезло, что ты предпочел Рунхери и не позарился на дары, что обещала Рыжая Салли. – Мне бы не пошли веснушки, – пожал плечами тот. – А насчет ревности: разве он и прежде не пытался утверждать, чьим адептом кому стоит быть? Пока я служил Вертерун, он не раз упоминал Рунхери. Как бы там ни было, но я счастлив, что прислушался к его словам. – И тебе, Мель, стоило бы, – буркнул Герберт, продолжая рисовать. – Может, когда-нибудь. Если такое возможно, конечно! Ну а пока я все-таки адепт Салистины, позволишь нарисовать твой портрет? – Не думаю, что в этом имеется необходимость, – возразил Герберт и отошел от получившейся картины. Очередная битва проиграна. Что ж, по крайней мере, она не вытянула из него последние силы. – Я объяснил, почему необходимость все-таки есть, – простонал Мель, поднимаясь с травы. Марквин был уже на ногах и подошел к мольберту. – Знаешь, а он прав – нет необходимости. Сегодня ты не проявишь себя, как адепт Салистины. – Что за ерунду вы несете! Я хочу иметь у себя портрет с ним на фоне… Мель не договорил, потому что уже увидел картину, на которой Герберт кроме друзей запечатлел и себя самого.