Слезы Кьерры. Маги Бреслингии

– Ради? Герберт поспешил спуститься в гостиную. Мальчик тоже как раз вышел из спальни и бежал навстречу только что вернувшейся Эхсе. Женщина быстро разулась, подбежала к принцу, подхватила его на руки и сообщила: – А я тебе кое-что принесла. Уверена, что тебе понравится. Идем-идем. Она опустила мальчика на полу, зашла в гостиную и сняла большую сумку, перекинутую через плечо. Ее волосы в этот момент плавно опустились на плечи, и она изящным движением поправила их. Герберт усмехнулся, поймав взгляд подруги: кажется, она сделала этот жест специально для него. Поставив сумку на пол, Эхса одернула кофту, и только теперь Герберт понял, что упустил момент, когда та соблазнительно обтянула грудь Эхсы. Он снова усмехнулся. А женщина тем временем присела на корточки над сумкой и начала в ней копаться. Радхери уселся на колени перед ней, сгорая от любопытства, что же ему хотят показать. – Ради, ты у нас еще маленький мальчик, а маленьким мальчикам кроме изучения букв, – тут она метнула быстрый взгляд на Герберта. Тот лишь слегка изогнул бровь («Да неужто!»), но больше никак не отреагировал. Не получив результата, Эхса хмыкнула и вернулась к сумке и принцу. – Так вот, кроме изучения букв интересны игры. Ты ведь любишь играть, Ради? Тот закивал. Герберт обратил внимание, что мальчик не кинул на него вопросительный взгляд в страхе, что его ответ может разгневать грозного мага. Что ж, похоже, он чувствовал себя здесь как в кругу семьи, и Герберт в его глазах почти заменил отца, а Эхса – мать. Заслуга в этом была полностью на ней, да и все те жесты, которыми она одаривала Герберта, казались ему еще одной позой для Радхери, мол, смотри, мама любит папу, у нас нормальная семья, радуйся жизни и расти хорошим мальчиком. – Вот умница, – похвалила принца Эхса, потрепала по плечу и поцеловала в темную макушку. – Поэтому я для тебя привезла игрушки. Смотри, что это у нас… О, лошадка! – она достала небольшую деревянную лошадь, грубо раскрашенную в пестрые цвета, и вручила мальчику. – А вот… солдатик, да. И еще один. А это, смотри как, это король! Похож на Реджинальда, да? Ради принимал подарки и заверил Эхсу, что король очень похож. Герберту с его места были не видны детали, но издалека сходства он не заметил. Принесенные подругой игрушки ему совсем не нравились. – А вот это, – достав еще одну фигурку, торжественно провозгласила Эхса, – это наш Герберт! Не знаю, думали ли крестьяне о тебе, когда ее делали, но получился вылитый ты. И такой же хмурый. Она крутила игрушку, демонстрируя ее Герберту, но тот даже не думал приближаться и тем более не собирался брать ее в руки. – Зачем это все? – спросил он, поскольку Эхса и не думала возвращать внимание Радхери. – Ребенку нужны игрушки, – заметила она таким тоном, будто Герберт об этом даже не подозревал. – То, что ты не помнишь своего детства, не значит, что следует испортить и детство Ради. – Идем, – скомандовал Герберт. Эхса вручила последнюю фигурку Радхери и поднялась с пола. Мальчик, держа ее в ладони, тоже встал и пошел за ними: его любопытство не знало границ, особенно если никто не запрещал что-то делать. Герберт привел их на кухню, где стоял обеденный стол, и указал на поделки, расставленные на нем. Они были грубы и не покрашены, но они нравились Герберту намного больше деревенских игрушек, и не только потому, что они с Ради их сделали сами, но и потому, что среди них не было ни одного солдата. – И что это? – фыркнула Эхса. – Это лошадь, – с готовностью ответил мальчик, указывая на хромое существо из веточек с травяной гривой и хвостом. – А это олень. А вот волк. Или это собака? – он посмотрел на Герберта, ища подсказку, но Эхса не дала ответить мужчине, наклонилась к ребенку и ласково спросила: – А моя лошадь хуже этой? – Неа, – покачал головой Ради. – Она… цветная. И она не сломается быстро. Но эта лошадь пахнет мхом, почти как наши, живые, а цветная не пахнет. – Так тебе не нравятся принесенные мной игрушки? – Нравятся! – тут же выпалил мальчик, глядя в глаза Эхсе, а затем отвернулся и тихо вздохнул: – Но игрушки Герберта мне тоже нравятся. Хотя они и ломаются. Но их так весело чинить. – Хах! – только и выдала Эхса, выпрямилась и вышла обратно в гостиную. Герберт проследовал за ней. – Как видишь, я не только учу его читать, но и кое-что смыслю в детстве, – заметил он довольно, но на подругу желаемого эффекта не произвел. – Мне жаль, что в твоем детстве не было нормальных игрушек, – со вздохом отреагировала она и провела ладонью по его щеке. – Может быть, потому и вышло все это. – К возможной войне я не имею никакого отношения, – хмыкнул Герберт, игнорируя ее жест. – Мы спасаем наследника, помнишь? – А может, мы здесь по другой причине, а? По которой ты не слезаешь с чердака. Ах, Герберт, не мне тебя судить, но ты совершенно точно окончательно запутался. – В чем я запутался? – Да во всем! Мель. И твои отношения с богами. Когда ты последний раз использовал свою магию, не считая заклинания, наложенного на Меля? Как ты можешь называться магом, если не позволяешь своей силе действовать? – Однако она во мне есть, Эхса, и я ее чувствую каждый день. И другие ее тоже чувствуют. Иначе бы они не испытывали передо мной трепет. Про мои отношения с богами ты все прекрасно знаешь. – Про твою юношескую травму, ага. Но почему ты из-за одного случая ненавидишь всех богов? Да, Данхольт поступил некрасиво, но на то он и Плут. И ты Плут, как бы не хотел этого признавать! Но другие боги… – Что «другие боги»? – резко рявкнул Герберт и откинул руку Эхсы, которой она все это время ласково гладила его, будто тем самым намеревалась настроить его на верные мысли. Ничего не вышло. – Считаешь, Мейо, Великий Любовник, не интриган? Думаешь, ему все равно, что делают другие боги и во что играют? – Мейо – не Великий Любовник! – взвизгнула Эхса. – Он – Истинный Прородитель! – И семя свое, он, конечно, воздушными поцелуями рассылает и невинен, будто младенец! – расхохотался Герберт. Глаза Эхсы яростно блеснули, она вскинула руку, намереваясь отвесить Герберту пощечину, но тот ее перехватил. Хотел заломить ей руку за спину, чтобы хоть несколько остудить пыл, но тут заметил испуганного мальчика, наблюдавшего за ними в дверном проеме. Отпустив Эхсу, Герберт прошептал: – И что мы с тобой делаем? Напугали Радхери ссорой, а все из-за чего? Из-за богов. Эхса молчала. В ее взгляде читалась обида. Герберт не думал, что кто-то из его друзей-магов относится к богам иначе, нежели он сам. Ему казалось, что истинные маги, знающие всю правду о тех, кому они служат, не могут пылать к ним горячей любовью и продолжать быть настолько преданными. Возможно, в случае с Эхсой не последнюю роль сыграла связь с богом любви, питающимся чувствами к себе куда сильнее, нежели другие боги. Герберт нашел в себе перешагнуть собственную неприязнь к богам, протянул руку и легонько коснулся щеки Эхсы, точно так же, как она недавно дотрагивалась до него. – Извини, ладно? Ты права, мое отношение – это мое отношение. И… спасибо за игрушки. Думаю, Ради будет полезно поиграть в них тоже. Эхса немного постояла так, прижавшись к его ладони, затем кивнула, мягко отстранилась и вернулась к своей сумке. – Ради, милый, – позвала она мальчика. – У меня для тебя есть еще кое-что. Хочешь яблоко? Она достала большой сочный плод и показала принцу. Тот не сразу решился подойти, покосился на Герберта, будто спрашивая его разрешение – мужчина кивнул – и только затем приблизился. – Спасибо, – тихо произнес он и взял яблоко. То было слишком большим для его маленьких ладоней, так что Ради пришлось отдать Эхсе фигурку, которую он все это время сжимал в кулаке. Женщина взяла ее, и пока мальчик садился на тахту и ел яблоко, собрала все игрушки и выставила их на подоконнике. Герберт наблюдал, как быстро она восстановила прежнее душевное равновесие и снова была уверена в себе. Конечно, хорошо, что она не держала на него обиду и между ними не появилась стена, но такая резкая смена эмоций казалась Герберту подозрительной. «О, хватит! – велел он сам себе. – Хватит подозревать всех вокруг! Если ее реакция была вызвана связью с Мейо, понятно, почему она быстро взяла себя в руки». Отбросив ненужные мысли, Герберт направился обратно на чердак. Уже закрывая дверь, ведущую на лестницу, он услышал фырканье Эхсы. *** Они больше не спорили о богах, хотя Эхса снова и снова возвращалась к разговору о них. Ее слова скорее походили на рассуждение, хотя Герберт так и не смог взять в толк, зачем она это делает. Видимо, мысли давно поселились в ее голове и теперь она нашла собеседника, который будет вынужден выслушать ее, не имея возможности сбежать. Впрочем, они могли родиться у нее здесь из-за вынужденного заточения. Эхса, конечно, ездила в соседнее селение и общалась с местными жителями, но те даже не подозревали о нависшей над их государством опасности, да и в целом были далеки от тонких материй. Если верить ее рассказам, в селении не имелось ни одного мага, даже самого слабого, и все, что они знали о богах, так это сказки, привезенные еще их прадедами и прабабками, первыми жителями этих земель. Герберт же, не рискующий выходить за пределы поляны, имел связь с Фродоардом, а потому знал последние столичные новости. Со всеми интригами обоих королей Герберт устал и от политики в целом, и от богов в частности, тени которых видел за каждым действием и Реджинальда, и слуг Эдерна. Его голова была забита совсем иными вопросами, ну а Эхса, не имеющая представления о происходящем, имела слишком много времени, чтобы не занять его раздумьями. Слушая ее очередное рассуждение и чувствуя раздражение по этому поводу, Герберт неоднократно винил себя, что держит подругу в стороне и если рассказывает о сообщениях Фродоарда, то только в общих чертах. Оправдывал же он себя тем, что тогда ему пришлось слишком долго пересказывать ей все подробности. Долго и утомительно, ведь создаваемые образы в видениях хоть и отбирали силы, но зато точно передавали, что он хотел сообщить друзьям в Фесте. Слова же не всегда включали в себя нужный смысл, и даже магия Салистины тут бы не помогла. Успокаивало Герберта одно: сама Эхса понимала причину выстроенной перед ней стены и не настаивала на том, чтобы разбить ее. Зато она думала о богах, а потом делилась своими мыслями с Гербертом. Ему не нравились идеи подруги о том, что не все боги хотят войны, а уж тем более его раздражали ее предположения, что те могут оказаться вообще ни при чем, а игру ведут только Реджинальд и Эдерн без чьего-либо благословения, но он держался и лишь молчанием выражал свой протест: устраивать снова скандал при Ради из-за богов Герберт не собирался. – Знаешь, Эхса, – сказал он, наконец, с грустью, когда понял, что от него требуется ответ и отмолчаться на этот раз не выйдет, – слышать нечто подобное от тебя несколько… странно. Мы стали истинными магами и узнали правду о богах, не для того, чтобы… – Не узнали, а получили возможность узнать, – поправила его женщина. – Да, мы знаем, кто скрывается под теми, в кого верит большинство, но мы всего лишь увидели их лица и услышали их имена. Нам доверили особое знание, открыли умение, доступное только нам, но не показали свою… душу… – Откуда у богов душа? – усмехнулся Герберт. – Ладно, хорошо, не душу, но мысли, – не стала спорить Эхса, поправляя прядь волос, которая и без того лежала аккуратно. Она оперлась локтями на обеденный стол и подалась чуть вперед, будто стараясь быть ближе к Герберту. Тот, не осознавая своих действий, кинул взгляд на дверной проем – Ради играл в гостиной в игрушки, подаренный Эхсой и смастеренный им и Гербертом. Мальчик не смотрел на них, увлеченный игрой, так что для чего Эхса вела себя так странно, осталось для Герберта сокрытым. Как и мысли истинных богов по ее предположениям. – Послушай, Герберт, – зашептала она, хотя ее слова не носили особой тайны, – ты так и не сказал, в чем смысл провоцировать войну тому же Мейо. Или же… Он громко хмыкнул и откинулся на спинку стула прежде, чем Эхса назвала имя, которое Герберт не хотел даже слышать. Но она была права: она не раз задавала этот вопрос, подходя к нему то одним, то другим способом, но Герберт молчал. Вздохнув, он облизнул губы, подумал, во что оформит мысли, и произнес: – Война – это пир для каждого из богов. Молитвы умирающих… – Да, молитвы умирающих, конечно! Но, Герберт, милый, сколько солдат уйдут с именем Тиорлинт на устах? Ее скорее вспомнят в темных спальнях влюбленные, но не идущие на смерть защитники родины. Маги – возможно, но последняя молитва, сколько бы силы ни давала, все будет скуднее, чем долгие годы службы. В этом нет смысла. Если и будут твердить чье-то имя, то Нидгара, если и случится для кого-то пышный пир, то для Рейнгильд. Так хочешь сказать, что это она стоит за помрачением рассудка обоих королей? – Вполне возможно, – пожал плечами Герберт, чем вызвал у Эхсы приступ громкого смеха. – Тогда почему я не видела ни одного ее адепта во дворце? – отсмеявшись, поинтересовалась она. – Может, они скрываются, как и мы? Или действуют через третьи лица. – Ох, Герберт, не знаю, доводилось ли тебе встречать слуг войны, но я разговаривала с многими из них, и они не такие, какими рисуются в твоем воображении. Они не спят и видят ратные подвиги и великие сражения, хотя и любят подраться. Так что, может, на самом деле и Рейнгильд эта война не нужна. Герберт лишь презрительно хмыкнул, но от комментариев воздержался. Эхса чуть наклонила голову и внимательно посмотрела в его глаза, требуя высказаться вслух. – Хочешь знать, что я думаю? – спросил он, изогнув бровь. – Да, милый, хочу. Герберт снова положил руки на стол и подался навстречу женщине. – Я думаю, что даже если она не толкала ни Реджинальда, ни Эдерна к мысли об объединении Кьерры, если мы ее позовем и попросим помочь остановить войну, она этого не сделает. – Почему же? – поведя плечами и очаровательно улыбнувшись, поинтересовалась Эхса. – Мы не пытались. – Потому что она не откажется от пира, дорогая. Я бы не отказался. – О, Герберт, знаток желаний истинных богов! – воскликнула она, подняв вверх руки и закатив глаза, будто молилась ему, и тут же рассмеялась и покачала головой. – Ты говоришь, что мы знаем, какие боги на самом деле, не так ли? Герберт кивнул. – Если я сейчас пойду в селение и задам те же вопросы, то получу ровно такой же ответ, только вместо имени «Рейнгильд» услышу «Нидгар». Так мы действительно знаем больше, чем остальные, а, Герберт? – Плутовка! – расхохотался Герберт в ответ. – Ты уверена, что выбрала того бога? – Уверена. Не обязательно быть адептом хитреца, чтобы уметь играть словами. Герберт согласно кивнул, потер лоб, усмехнулся и признался: – Да, я действительно не знаю ни Рейнгильд, ни даже Нидгара, и быть может, заблуждаюсь на их счет, но насчет остальных богов и их отношения к войне… Ты ведь в своих рассуждениях не берешь в расчет, что после ее окончания земли придется восстанавливать. Так кому будут тогда петь песни крестьяне? Кого будут молить девушки, мечтающие о новых семьях? А ведь последствия войны могут быть и более существенными. Не ты ли говоришь, что нам не дано знать ход мыслей богов. Так почему ты решила, что узнала? – А я и не решила. Всего лишь размышляю вслух. – Ты словно сочувствуешь богам, которых я неоднократно называл двуличными, будто их так задевает, что о них думает один-единственный маг. – Так ты же засеял свои ядовитые семена в души всех наших друзей, и те вполне могли дать всходы. Насколько я помню, каждый из них предпочитает быть с богами крайне осторожным. – А я тут ни при чем, – поднял руки Герберт и отгородился от необоснованных обвинений. – В такие времена стоит быть осторожными со всеми: с дворцовыми вельможами, с магами разной силы, с богами. Да и опыт у них есть свой. Впрочем, как и у тебя. Так что не думаю, что богам нужны заступники, милая. – Я и не хочу быть заступницей, – она протянула руку и легонько провела пальцем по его носу. – Всего лишь хочу разобраться. А времена… Пожалуй, сейчас именно те времена, когда нужно учиться доверять. Ты не один, Герберт, ты же помнишь об этом? Он кивнул, хотя и не соглашался с ее словами. Но Эхса не могла понять его сомнений, ведь она не знала всей истории Меля, она не была в тот вечер вместе с ним. Она даже не имела представления, кто такой Сиран – только с его слов, а Герберт был явно не тем, кто мог объективно обо всем рассказать. *** Как ни странно, но согласившись на один-единственный разговор, Герберт освободил себя от дальнейших бесед. Эхса не закрылась – она вела себя, как и прежде, время от времени красуюсь перед ним, улыбалась ему, проявляла заботу, только больше не размышляла вслух о потаенных мыслях богов, не желающих войны между Бреслингией о Осбруном. Герберт считал это хорошим знаком и радовался, что она отбросила пустые разговоры, поскольку видения Фродоарда волновали его значительно больше. Судя по ним, скоро план по спасению Оэдмаля будет приведен в исполнение. В чем он заключался, Герберт не знал: Фродоард благоразумно скрывал детали, только передавал картины, полные надежд, но отбросить тревогу, глядя на них, Герберт все равно не мог. Он боялся, что так просто ничего не выйдет – не в этом мире, однако старался не заражать мальчишку своими опасениями и лишь вновь и вновь просил быть осторожным. Герберт осознавал, что не вздохнет с облегчением, пока не получит видение, в котором Оэдмаль будет в безопасности, но не из-за своей подозрительности и мрачного взгляда на жизнь. Без них, конечно, не обошлось, только он не верил в удачу и по другой причине. Мель. Мель все так же лежал на чердаке, наотрез отказываясь замечать знаки Герберта. И даже несмотря на то, что Герберт в тайне хотел бы, чтобы ничего не менялось, он делал все возможное, чтобы выбить из головы друга имя Салистины. Он метался между желаниями жить в иллюзии Меля, где не найдется места войне, где глупые политические игры остались далеко позади, а они снова были лучшими друзьями, и почти физической потребностью не слышать из его уст имени Салистины. Одно оно разбивало то ощущение уюта, что царило в иллюзиях, а Мель будто и не замечал ничего подобного. Да, они ссорились из-за нее, но Мель умудрялся тут же мириться с Гербертом, а тому не оставалось ничего другого, как прощать очаровательно улыбающегося парня. Но он все равно старался, старался настолько, насколько мог, и потому хмыканья Эхсы и ее вопросы, не пора ли разбудить Меля, доводили его до исступления. Однажды он с трудом сдержался, чтобы не накричать на нее, ведь она не знала подробности ритуала, а потому не представляла, что просто так, по одному желанию мага, иллюзия не спадет. Он попытался ей это объяснить, но понял, что повышает голос, заставил себя остановиться и, махнув рукой, тут же поспешил на чердак. Эхса считала, что он специально тянет время, а он снова и снова поднимался наверх, стоило ей только заикнуться о Меле, и там вступал в борьбу, в которой не мог победить. Как так случилось, что Мель забыл имя бога, у которого должен черпать силы? Имя того, кому был всем обязан? Герберт не мог этого понять. И он перебрал все варианты, но так и не смог придумать, как еще указать другу верный путь. И именно поэтому он не верил, что борьба с богами – это не пустые попытки пройти сквозь стену, что кто-то сможет найти дверь, а за ней и спасение, выход из игры, за которую они все заплатят одинаково – жизнью. И Герберт был бы счастлив, если бы Фродоард в эти дни избавил его от сообщений и не показывал ничего, пока не случится побег. Потому что Фродоарду требовалась уверенность в их возможностях противостоять богам, которую Герберт дать не мог. *** Мель приподнялся на локте, окинул Герберта долгим внимательным взглядом, а затем медленно произнес: – Ты не знаешь, почему во мне крепкая уверенность, что прежде ты относился ко всему намного проще? Внезапный вопрос, но он показался Герберту добрым знаком. Неужели Мель наконец сложил все намеки и понял правду? Герберт повернул к нему голову и чуть улыбнулся: – Пожалуй, потому что так и есть. Они лежали в тени деревьев за домиком и смотрели, как солнечные лучи пытаются пробиться сквозь листву. У части из них выходило, но далеко не у всех. Герберт хмурился, полагая, что он остался среди тех лучей, что так и не добрались до их лиц и ладоней, и раздумывал, какими лучами были Фродоард и Оэдмаль. Фродоард вполне мог оказаться тем лучом, который Герберт сейчас поймал кончиками пальцев, но в Оэдмале он сомневался. Оэдмаль – обычная пешка для всех них, так что сам он ничего не сможет. Все зависело от руки, что взяла его последней. Куда она его переставит? Оставит где-то в кроне или опустит вниз, на траву? – И что же случилось? – поинтересовался Мель. Герберт отвлекся от разглядывания лучей и снова посмотрел в темно-карие глаза. – Где тот, кого я когда-то знал? – Многое, – ответил Герберт, изучая серьезное лицо друга. – Многое случилось. Все не перечесть. – Тогда просто выкинь все из головы. Или хотя бы большую часть. И не делай такое лицо, будто это невозможно. Танцевать тогда ты тоже не хотел, но помнишь, что случилось потом? Герберт нахмурился: выходит, не понял, а лишь вспомнил начало своего знакомства с лордом Гербертом, Карающим Псом его величества Реджинальда Первого. Он усмехнулся, пытаясь увидеть того себя глазами Меля. Неужели тогда он мог казаться более беззаботным? Нелепость этого предположения вызвала смех. – Знаешь, я и правда могу попробовать это сделать, – устроившись на траве поудобнее, кивнул Герберт и чуть улыбнулся. – Раз уж ты так просишь. Но для этого мы должны прекратить говорить о богах – никаких имен и намеков. Любое упоминание их будит во мне неприятные воспоминания. – А ведь выполнить это условие очень просто! – улыбнулся ему Мель. – Поскольку не я начинаю разговоры о них. – Он потянулся и прикрыл глаза, продолжая улыбаться. – Иногда мне кажется, что тебе не нравится, что я маг. Только не пойму, почему. Надеюсь, я ошибаюсь в своих подозрениях. Мель приоткрыл один глаз и хитро посмотрел на Герберта. Тот смущенно кашлянул. – Это действительно не так, – проговорил он, отвечая на хитрую улыбку своей, несколько виноватой. – Я даже рад, что ты маг, очень рад. Просто то направление, что ты выбрал… – Цыц! – Кхм, да, ты прав, действительно начинаю я, – рассмеялся Герберт и прикрыл глаза. – Но если бы я не знал, на что ты способен на самом деле!.. – И на что же я способен? – в голосе Меля слышался искренний интерес. Герберт задумался, подбирая слова. В его голове складывались слишком громко звучащие фразы, которые Мель скорее всего поднимет на смех, но с ними Герберт ничего поделать не мог – никаких других слов, менее пафосных, не было. – Ты способен вдохнуть жизнь во что угодно, – спокойным тоном произнес он наконец, так и не открывая глаза, чтобы не увидеть смех на лице друга. А вот закрыть уши Герберт не мог и потому услышал, как захохотал Мель. – Я серьезно. Только посмотри на меня. Что ты делаешь с черствым магом, который с невероятным безразличием выполняет любой приказ короля? – Хм, манипулирую им? – предположил Мель и Герберт тут же открыл глаза и резко сел. Он смотрел на друга с грустью, почти равной той, что испытывал, когда хоронил его. Возможно, сейчас он снова предавал Меля земле: если тот даже почти прямую подсказку смог исковеркать на свой лад, он никогда не выберется из иллюзии, а значит, Герберту придется однажды его убить. Убить… Герберт попытался сказать Мелю, что он ошибается: он не манипулирует им, а именно вдыхает жизнь в того, кто отказался от полной жизни после его смерти. Попробовал назвать имя бога, наделившего Меля такой способностью, но, конечно, не смог. Правила иллюзии строги: он может расставлять подсказки на каждом углу, окружить Меля ими, буквально подсовывать под нос, но все они должны оставаться намеками, туманными обозначениями, не единого прямого слова. Герберт попытался прошептать имя одними губами, но даже это не получилось: губы его не слушали и выдали только: – Как скажешь. Герберт отвернулся и посмотрел вглубь леса. Захотелось встать и уйти, чтобы больше не возвращаться и не тратить время впустую, но он знал, что не вернуться не выйдет. Он обязан поддерживать иллюзию и выдавать подсказки, каким бы слепым ни был заключенный в нее. И он будет делать это до самого конца. Концов же, конечно, всего два. – Ты неисправим, да? – услышал он за спиной, но не обернулся. – Мы договорились, но ты словно не хочет что-то менять. «Я хочу!» – мысленно крикнул Герберт. – «Знал бы ты, чувствовал, насколько хочу! Но ты отчего-то упрям до безобразия. И я не могу предупредить тебя, к чему это приведет». Герберт был готов проклинать и себя, и Данхольта, да что толку? За столько времени, сколько он с яростью ненавидит своего бога, даже самое слабое проклятье должно было подействовать. Но не действовало, а значит, проклятий не существует. Только слова, произнесенные в отчаянии, от которых не легче. – Послушай… – Не думаю, что нам стоит сейчас о чем-то говорить, – буркнул Герберт, все также глядя перед собой. – Да нет же. Послушай. Это… плеск воды? – Откуда здесь вода? – ошарашено отозвался Герберт и оглянулся. Часть деревьев расступилось и в двух шагах от Меля заструилась река, прорезая себе дорогу на глазах у мужчин. – Родная? – хмурясь, предположил Герберт. – Нет, не похоже… Река действительно была в разы шире Родной. Герберт и Мель огляделись, пытаясь понять, что происходит, и внезапно поняли, что лес исчез вообще. – Дар! – догадался Герберт, чувствуя, как в желудке образуется тугой комок. Солнце тоже пропало, а небо затянули низкие грозовые тучи, созданные словно из свинца, потому тяжелые и стремящиеся упасть на землю, раздавив собой и реку, и Герберта, и Меля… Герберт вздрогнул, когда понял, что Меля рядом нет. Он провел рукой по тому месту, где только что сидел друг, а затем снова посмотрел на реку. Откуда-то появился туман, он клочьями облеплял течение, придавленный тучами, и вот уже и Дар пропал из видимости, остались только туман и плеск воды. Кажется, от весел. Где-то в тумане Герберт с трудом различил темный силуэт. Он попытался придать ему более четкую форму: лодка, фигура человека в ней. Силуэт поддался, и Герберт даже смог узнать гребца. Комок из желудка поднялся к горлу, а Герберт, как завороженный, продолжал смотреть, не в силах сглотнуть. Воздух сгустился, облепляя его и не давая дышать. И туман, только туман, уже укравший даже небо, хотя ощущение, что тучи прямо над головой, никуда не делось. Гребец работал веслами изо всех сил, он старался, действительно пытался сбежать – от тумана ли или от тех, кто прятался в нем? – с таким упорством, какого Герберт от него никак не ожидал. Он был один? Герберту не удалось заставить туман расступиться и показать того, кто сидел в лодке, если он, конечно, был там. Раската грома не было – всего лишь яркая вспышка, прорвавшая туман и ударившая прямо в лодку. Она разбилась надвое, и гребец пошел ко дну. Тишина. А вокруг – только туман, серый и тяжелый, как тучи, налитые свинцом. Герберт смог подавить рвоту и быстро начал менять видение, рисуя перед собой хорошо знакомый образ. Итто. Туман съел его. Герберт снова нарисовал Итто. Туман разорвал его на части и утащил в свое логово. Итто. Принц Оэдмаль медленно опускается на дно водоема, над ним плавают обломки лодки. Итто! Принца вылавливают, кладут на бок, и тот, не открывая глаза, выплевывает воду. ИТТО! Оэдмаль в своей спальне в замке Реджинальда, кажется, он не до конца пришел в себя, но в целом здоров. Итто… Герберт почти не обращал внимания на возникающие образы, старательно вылепливая свой, внося в него необходимые детали: огненно-рыжая шевелюра, нарисованные, но выглядящие так естественно веснушки, мудрые глаза, мягкая, немного грустная улыбка. Ничего. Образ распадался, протекал сквозь пальцы, мерк за вереницей более ярких картинок. Герберт со злостью отшвыривал их, с упрямством заменяя на фигуру Итто, но безрезультатно. Он не мог получить ответ на свой вопрос, потому что того попросту не было. *** Он медленно спустился по лестнице и оглядел комнату, не понимая, где он находится. – Герберт! И кто эта женщина, что с испугом взглянула на него, зачем она подбежала к нему, зачем тянет руки, пытается обнять? Герберт с раздражением оттолкнул ее. Женщина упала и вскрикнула, но скорее от удивления, нежели от боли и обиды, продолжила смотреть на него. Эхса, такая заботливая и почти все понимающая… Герберт осознал, что натворил, наклонился к ней и попытался помочь встать: – Прости… прости, – глухо прошептал он. Эхса поднялась, опираясь на его руку, и, не поправляя упавшие на лицо пряди, заглянула в глаза Герберту. – Началась война? – только и спросила она, и Герберту показалось, что пол уходит из-под ног. Вернее, не так – пола нет, это всего лишь иллюзия, как и его вера в то, что они были способны сохранить мир. А Эхса сначала помогла ему устоять, а потом принялась гладить волосы, лицо. Герберт снова почувствовал раздражение. – Не надо, – рявкнул он и чуть не оттолкнул женщину с прежней силой, но удержался, медленно выдохнул и тише повторил: – Не надо, Эхса. Ни к чему все это, ты же знаешь. Она кивнула, но не отступила: взяла его за руку и повела за собой на кухню, усадила за обеденный стол и тут же поставила чайник на огонь. Герберт наблюдал за ней, но не был уверен, что видит на самом деле. Что это действительно происходит с ним, а не представляется в очередной нелепой иллюзии. Радхери, услышав шум, осторожно подкрался к кухне, но так и запер на пороге, не решаясь его переступить. Герберт заметил его, но не придал тому значение. Да и какая разница, услышит что мальчик или нет? Она не требовала от него рассказа, пока не заварила чай и не поставила перед ним чашку, а он пользовался возможностью и молчал, снова и снова прокручивая перед внутренним взором картинки, подкинутые Фродоардом, и пытаясь вспомнить каждую деталь, но падающие в окно солнечные лучи, шум листвы за ним и закипающей воды в чайнике делали и без того туманные образы миражом. А правда ли он видел все это? Действительно получил послание от друга? Не был ли это просто кошмар? Ведь когда-то он видел сны, самые обыкновенные, не имеющие к магии никакого отношения, основанные на его дневных мыслях и переживаниях. Может, сейчас он всего лишь задремал, и страхи последних дней обратились в сюжет, так подействовавший на него? Герберт взял в руки чашку и сделал глубокий вдох, втягивая в себя горячий ароматный пар, пытаясь заполнить им свои легкие и прогнать из них ледяной туман видения. А затем рассказал все Эхсе. Она слушала его внимательно, не перебивая, и даже кивком головы или выражением лица не показывала своего отношения к его словам: собиралась сначала выслушать все до конца и уже потом делать выводы. – Нет, война еще не началась – Оэдмаль жив, – подвел итог Герберт, не узнавая своего отстраненного голоса. Будто ему все равно, что происходит в Бреслингии! Он грустно усмехнулся, сделал глоток и продолжил: – Да, принц жив. Может, не совсем здоров, но… Никаких видений сражений Фродоард не показал. Ни войск, ни шума где-то… где-то вдалеке. Но, Итто, – он поднял голову и уставился прямо в глаза Эхсе. Неужели она не поняла главного? Уже дрожащим, почти срывающимся голосом он произнес: – Итто пропал! Фродоард не знает, где он, в порядке ли он… «Жив ли он», – мысленно добавил Герберт и почувствовал, как содрогнулось его тело. Чай из чашки расплескался, попал на руку, и Герберт выругался. – Да, Итто пропал, – подала голос Эхса, и звучал он вполне уверенно. Герберт отвел взгляд от руки и посмотрел на подругу. – Но, Герберт, милый, послушай: война не началась! – Да. Да… – Оэдмаль еще жив, а значит… – Ничего это не значит! – вспылил Герберт и даже вскочил на ноги. – Этот план! Он был их единственным вариантом! Эхса. Эхса… Итто пропал, и у них больше нет ни плана, ни того, кто мог бы что-то предложить. Проклятые боги! Он заходил по кухне, чувствуя, что вот-вот провалится в отчаяние. Его опасения сбылись: сбежать не удалось. И теперь Фродоард остался с Себальдом – последние маги на пути глупых амбиций или же тонкой манипуляции богов. В их смелости, силе и верности Бреслингии Герберт не сомневался, но что они могли сделать? – Мне надо туда, в Фесту! – решился он и уже развернулся к двери, готовый мчаться тут же во дворец, но Эхса схватила его за руку. Чтобы вывернуться, он остановился, и этого мгновения ей хватило, чтобы встретиться с ним взглядом. – Надо. Действительно, надо, – кивнула она. – Но сначала разбуди Меля. Герберт нервно рассмеялся, откидывая ее руку, но не двигаясь с места. – Ты же понимаешь, что если поедешь прямо сейчас, тебя почувствуют. Да, мы скрыли твои следы, но что мешает Данхольту найти толкового адепта Нордлейпа? Себальд же не один такой. Или обратиться к самому Нордлейпу? Да, я до сих пор не уверена, что мы не просто потворствовали твоим страхам, не имеющим ничего общего с реальностью, но если уж начали, нужно идти до конца, не так ли? Иначе зачем все это? – и она обвела рукой кухню. Герберт задумался и сел обратно. Да, он был нужен в Фесте как никогда, но Эхса снова права: если не разбудить Меля, от них продолжит исходить тонкий след. Почти прозрачный, неразличимый для других магов, даже истинных, но неспособный скрыться от зоркого глаза Истинного бога. – Разбудишь его, и мы тут же вернемся, – продолжила убеждать его Эхса, водя кончиками пальцев по его руке. – И мальчика возвратим отцу. Он не нужен Эдерну. Всем нужен только Оэдмаль, которого хотят изящно убрать. Правда, не пойму, чего они так тянут… Неужели не выдалось ни одного благоприятного момента? – Наследник Реджинальда может им пригодиться, – покачал головой Герберт, обдумывая ее слова. – Раньше мог, но теперь, когда они потеряли его и готовы начать войну с убийства Оэдмаля, зачем им мальчик? – Может… кхм… Может, они, вновь увидев его, вернутся к изначальному плану? Убить Оэдмаля, представив в качестве его убийцы Реджинальда, – действенный вариант, но вариант с восстанием все же лучше. Не будет жертв со стороны Осбруна, а принц еще пригодится. – Вряд ли у них осталось время на возвращение к изначальному плану. Сколько они уже здесь? Пожалуй, даже если жители Бреслингии вдруг решат устроить переворот сами по себе, от ощущения, что к нему приложил руку Осбрун, никуда не деться. Нет, если Ради теперь что и угрожает, то только война. Однако если он будет рядом с Реджинальдом, король обеспечит безопасность сыну. – Тут ему тоже нечего бояться! Даже если начнется война, она несколько сюда доберется. – Но мы хотим ее остановить, – напомнила Эхса с мягкой улыбкой и сжала руку Герберту. – Буди его и едем обратно.