С чистого листа, малыш...

Похороны в самом разгаре. Я не могу поверить в то, что действительно он сейчас находится в гробу и его несут несколько важных персон данного гнилого города. Все еще стою в стороне и почему-то мне совсем не грустно. Вроде бы я должна плакать. Ведь умер человек, но по Белову грустить вообще не хочется, учитывая тот факт, что он виноват в смерти моего отца. — Хотя бы не улыбайся, — шепчет мне Дима и снова обнимает за талию, — все и так уже косо на тебя смотрят. Я позволяю парню прикоснутся к своему телу, едва Белова проносят мимо нас. Все заливаются слезами, в особенности Ольга, так яро старающаяся скрыться за спиной моего брата. Словно её слезы могут меня выбесить, ведь подруга давно боялась высказать истинные свои мысли по поводу Белова, только я её вечно в этом останавливала. Я пытаюсь держать себя в руках, когда появляется священник и начинает отпевать покойника. Все тело так и поддается дрожью, так и хочется закричать, что самоубийц отпевать — грех! Меня воротит от одной только мысли, что священник старается так чисто из-за денег. Чертовы деньги, уже даже до самого святого добрались! — Успокойся, — шепчет мне на ухо Дима, — держи себя в руках, Кира! — Как же хочется разорвать этих людей на части. Лживые скоты. Мои слова услышат несколько персон, стоящих рядом. Они начинают отходить подальше от меня, тем самым приближая себя к гробу покойника. — Он убийца, он не заслуживает таких почестей. — Перестань, сказал! — Вова оказывается рядом со мной и дергает за руку. — Он не виноват в гибели наших друзей и родителей! — Он убил нашего отца! — Это сделал Андрей, сама же говорила, а Борис тут не причем! Перестань осуждать старика, он и так многое пережил! Взять хотя бы смерть сына… — Андрей жив! — все не перестаю скрипеть зубами, едва только заходит тема насчет гибели Андрея. Меня снова всю трусит, как только вспоминаю его обгоревший Мерседес и остатки полностью выгоревшего тела, которое даже не подлежало доскональной экспертизе. Я каждый день уверяю себя, что Борис разыграл смерть сына, для того, чтобы парни с Западной, а так же полиция не смогли до него добраться. Я была уверена, что они с Андреем уедут из этого города и заживут на такие миллионы, которые им достанутся по завещанию Максима, Дениса и Жанны. Но теперь, когда я вижу в гробу Бориса Белова, который застрелился из собственного пистолета, устав терпеть боль от болезни, все мои мысли идут крахом. Я не могу принять для себя тот факт, что те кости, которые мне удалось увидеть в остатках сгоревшего Мерседеса — кости Андрея. Этого не может быть, я не могу в это поверить до сих пор, спустя четыре месяца! Его нет со мной, и я даже не чувствую его, как чувствовала раньше, даже при нашем расставании. Мое тело словно умерло, едва я ощутила в тот роковой день боль в сердце. Почему-то, уехав подальше от дома Ющенко, где произошла кровавая перестрелка, я буквально разорвалась на части, а моя душа и вовсе улетела из тела. Стало так больно, так печально, пропасть внутри все росла и росла. Теперь же в моем теле лишь бездонная мгла, куда падают все ложные надежды на то, что мой любимый жив. Любимый… Именно так. Отвергая все приступы гнева, всю ненависть из-за правды, которую мне рассказал Ющенко перед тем, как получил пулю в лоб, я все еще с твердостью говорю о любви. Я люблю Андрея, люблю его всем сердцем, и это самое сердце утверждает, что он до сих пор жив! Он жив, я это чувствую, хотя не должна. — Зато теперь ты миллионерша! — Мне не нужны эти деньги! — косо смотрю на Диму отцепив его руку от своей талии. — Эти деньги добыты с помощью убийства Дениса, Макса, Жанны. — Но тем не менее Андрей завещал их тебе и через два месяца ты вступишь в права наследования. — Вообще-то, через шесть, — вмешивается Вова, — ведь деньги достались Борису, а после его смерти Андрею, а поскольку Андрей мертв, то эти деньги достанутся Кире, но только через полгода. Со дня смерти Бориса, именно его смерти, а не Андрея… — Вова! Перестань, понял? Он жив! — я говорю это слишком громко, да так, что некоторые из верных людей Бориса кидаются к могиле, думая, что я говорю именно о нем. — Не стоит себя так мучать глупыми надеждами, систер. — Не стоит меня переубеждать от этих глупых надежд. Они хотя бы у меня есть. — цокаю в сторону брата и уже начинаю чувствовать отвращение к данной процессии. — Хочешь уйти? — Медвежонок видит мое состояние и кладет руку на побледневшее лицо. — Да, я хочу уйти. — Хорошо, — брат протягивает ключи от нового Ауди, после чего кивает в ту сторону, с которой мы шли долгую дорогу, — не заблудись. — Среди могил? Вряд ли! — Кира, я серьезно, не смей снова идти на ту могилу, поняла? — Какую? А, ту, которой и быть вообще не должно?! — я вспоминаю надгробье, где отчетливо видна фотография Андрея, а так же написано его имя. Мурашки атакуют все тело, как только я вспоминаю похоронную процессию Андрея, то, как его хоронили, точнее останки, и слезы Бориса Белова, который сидел в стороне и вытирал их напоказ. Все тело выворачивается наизнанку, едва я только отгоняю эти воспоминания прочь. Вова настаивает на том, чтобы я шла строго в машину, но не как на ту могилу, которую каждый раз пытаюсь разгромить, ведь её не должно быть при живом-то человеке. Обхватываю ключи, и начинаю идти в сторону автомобиля, все же преодолев желание снова попасть за решетку Лебедева, ведь так и охота снова уничтожить этот срам. Когда голоса затихают и плачь больше не слышен, а вдалеке виднеется дорога и наш красный Ауди, который Вова купил совсем недавно, я замедляю шаг. Погода весьма пасмурна, даже для января. Становится совсем не по себе, как только я подхожу машине все ближе и ближе. Ощущения чего-то запредельно родного не покидает меня. Внезапно сердце начинает бешено биться, точно так же, как оно билось при встречи с Андреем. Воодушевление набирает свои обороты. Я уже чувствую, как теплые искорки проносятся по телу, достигая головного мозга и начинаю взрывать фейерверки радости. Резко оборачиваюсь, как вдруг, не замечаю никого. Вокруг меня лишь могилы, ни одной живой души… Тогда я смотрю на многочисленные автомобили, пытаясь найти хоть в одном из них человека. Нет, все они пусты. Даже те, с затемненными окнами, не кажутся мне подозрительными. Я снова отворачиваюсь от всех своих надежд, ощутив сильнейшую боль, которая меня скоро может убить. Я не могу без него! Я схожу с ума! Медленно, но верно! Каждый парень кажется мне им, каждый звонок и долгое молчание в трубку кажется мне надеждой, звоночком из рая. Иногда, доходя до грани, я взрываюсь в истерике, которую никак не убить собственным желание докопаться до правды. Едва мне удается приблизится вплотную к событиям тех двадцати минут, в которых, как утверждают все, Андрей застрелился и машина самовозгорелась, то снова я отступаю на несколько шагов назад. А все потому что все факты указывают на то, что останки в автомобиле именно Андрея. Я не могу смириться, что он мертв. Мое сердце не угомоненно ищет его душу в мире живых, и кажется, находит во всякий раз, едва воспоминания окутывают с головой. Он живет, да, но только в прошлом… — Ты никогда не оставишь меня в покое, да? — грустно проговариваю и гляжу в сторону, где в сотни метрах установлено надгробье, над «его» могилой. Собираюсь с силами и не решаюсь пройти дальше. Я сажусь в автомобиль брата, где еще до сих пор пахнет настоящей кожей. Похоже, квартира, которую мы продали, ничуть не сравнится с этой тачкой. Сердце сжимается, едва я осознаю, что живем мы в доме Димы, в доме того, кто каждую ночь не упускает шанса залезть ко мне в постель. И только Бог знает, сколько еще я буду терпеть это, и до каких пор смогу сдерживаться. Невообразимое чувство радости. Воодушевления нет предела. Не могу передать словами, насколько рада видеть её лицо. Мария останавливается в пару метре от меня и только увидев мою слезу, тут же кидается в объятия. — Как я долго скучала! — Ты не представляешь, как скучала я! Ну что, ты порадуешь меня? Кто там? — я кладу ладонь на её живот и начинаю чувствовать удары изнутри. От шока того, что я сейчас чувствую, даже теряю дар речи. Не могу понять, действительно ли это так малыш бьет ногами, или же Маша делает что-то с мышцами своего живота. Еще один удар прямо по моему большому пальцу, и слеза снова скатывается по лицу. Я чувствую её, ведь холодный январский ветер тут же начинает гнать её к виску. — Чувствует тетку. — радостно заявляет Маша и протягивает мне снимок с её УЗИ, на которое я не успела. Я всматриваюсь в едва заметные черты личика и больше не могу себя контролировать. Сразу же обнимаю Машку и шепчу ей на ухо слова поддержки и поздравления. — Я так понимаю, это мальчик. — Да. — соглашается Машка и мы вместе чуть ли не пляшем от радости. Внезапно, девушка хватается за мою руку и начинает смотреть обратно на здание женской консультации. — В чем дело? — Я забыла там свою сумку, черт! Снимок схватила и кинулась оттуда прочь, побыстрее к тебе. — Я схожу, какой кабинет? — Да ладно, заблудишься… — Садись в машину, я отвезу тебя в кафешку, поедим там, поболтаем, а сейчас скажи, какой кабинет. — Семнадцать. Только гляди, предупреди там всех беременных, а-то разорвут тебя, если без очереди полезешь! — Машка кричит уже вслед, а я уже переступаю порог большого здания. Нахожу нужную нумерацию кабинета и не слушая угрозы этих телепузиков врываюсь в кабинет даже без стука. — У вас тут сумочку забыла! — я берусь за сумку Маши, которую держит в руках медсестра и тут же протягивает мне, едва только врываюсь в кабинет. — Благодарю… Тут же выхожу из кабинета, дверь которого еще даже не успела за мной закрыться и смотрю в сторону барышень. — Всего-то забрала сумку, а вы мне тут уже здоровья желаете. Расслабьтесь, будете напрягаться на родах, девчонки. — улыбаюсь, словно пытаюсь показать свое дружелюбие стольким разгневанным лицам. Я прохожу дальше по коридору, довольно медленно, застегивая открытые кармашки на сумочке Маши. Поражаюсь её бестолковому уму, словно никто не вытянет документы или же деньги, которые торчат из каждого кармашка. — Вот ей совсем нельзя рожать. Такая молодая… — Это ты про которую? — Мария Озанюк, девчонка с такими длинными темными волосами… Вмиг останавливаюсь и поворачиваюсь к двум девушкам, которые стоят облокотившись на стену и гладят свои большие животы. Я подхожу еще ближе, чем уже заслуживаю для себя статуса особо опасной для пузожителей. Они обнимают свои животики и начинают отходить дальше по коридору, даже когда я попросила их остановиться, девушки не услышали моей просьбы. — Вы про Машку говорите? Да постой ты! — Хватаю одну из девушек за руку и она едва не падает на пол от внезапного страха. — Кому нельзя рожать? О ком ты сейчас судачила? — Девушка, со мной к одному гинекологу ходит на явки. Я не знаю, что у нее там за диагнозы, но врачи ей запретили рожать и поначалу настаивали даже на аборте. Она должна была его сделать, но не сделала, и теперь ходит каждый день в больницу, но состояние лишь ухудшается. Вряд ли ей удастся родить и остаться при этом в живых, слишком сильное артериальное давление, и ребенку так же угрожает опасность… — она говорит все слишком быстро, лишь бы я побыстрее отпустила её. — Ну Машка! Кидаюсь к выходу. Злости нет предела, я намерена ударить её этой сумкой по голове и не посмотрю на то, что она беременна. Надо же, она знала об этом с самого начала и тот аборт, в ужасный день, когда меня похитит сын Астахова и пытался убить, должен был произойти по рекомендации врачей, а не по её собственному желанию. Лишь теперь мне становится ясно, почему девушка перестала бороться за Вовку. Черт бы её побрал… Ведь она уверена, что эти слова окажутся правдой и смерть действительно придет к ней после родов. Голова идет кругом. Я обхватываюсь за ручку двери и сажусь в машину, уже намеревавшись все спросить напрямую… Но то, что я вижу, заставляет меня резко задержать дыхание и укусить себя за язык, дабы не произнести ни слова. Маша, словно убаюкивает своего малыша. Она сидит с расстегнутой курткой и гладит себя по животу, продолжая петь колыбельную. — А в небе голубом, горит одна звезда. Она твоя, о милый ангел мой, она твоя всегда. Кто любит, тот любим, кто светел, то и свят. Пуская звезда зовет тебя, в дорогу в дивный сад… Я делаю это все время, когда он слишком часто пинается. Ну вот и все, — девушка тянется к молнии, чтобы снова застегнуть куртку, — успокоился. Все внутри меня переворачивается. Её радостное лицо, эта колыбельная, которую вспоминаю сию секунду. Именно эти строчки когда-то пела моя мама. Время словно замирает. Я не могу произнести те слова, которые задумала сказать с самого начала. Становится слишком больно на душе, едва только стоит подумать о реальности слов тех девиц. Да что я их вообще слушаю? Пошли они нахуй, все будет хорошо, и с Машкой, и с моим племянником! Виляю головой, и завожу мотор, пытаясь отогнать от себя дурные мысли прочь. Я улыбаюсь подруге, прежде чем дать разогнаться новенькому авто. — Как там свадьба? Послезавтра состоится или нет? — впервые за столько месяцев интересуется Машка. — Состоится. Ну, а сколько её еще откладывать им? Уже столько денег впустую потрачено! Ты ведь не передумала, не придешь? — С ребенком в животе того, кто будет женится на другой?! Нет, спасибо, не хочу себе душеньку травить. Как, кстати, живется у Димки? Ребята говорят, что он каждую ночь пытается тебя соблазнить. — Соблазнить? — смеюсь я. — Не, соблазнить это тогда, когда танцуют стриптиз, или хотя бы романтик при свечах с кучами различных ролл. А когда просто заходит и говорит: «Может поможем друг другу сбросить сексуальный груз», — это просто попытка усмирить нервы от недотраха. Машка улыбается от моих слов, но её улыбка быстро уходит с лица. — Не верю в то, что Максима так долго нет с нами. Я замолкаю, перестаю так же с энтузиазмом вести автомобиль и стараюсь не вникать в воспоминания, которые так и норовят поработить мою душу снова. — Ты часто бываешь на его могиле? — Постоянно. — А на могиле Андрея? — Хватит, поняла? Я не посмотрю что ты беременна, врежу тебе по губам и все! — заставляю девушку замолчать, но ненадолго. — Кира, пора бы уже смириться, слышишь? Ведь сам Борис не верил в смерть сына и даже делал ДНК… — Это тебе кто такое сказал? Что за бред вообще? — Кира, ты ведь понимаешь, что это правда… — Тогда кто машину поджог? Кому это было нужно? Или он сначала поджог автомобиль, потом сел в него и застрелился? Что-то не верится. — Там же ясно сказано, что это самовозгорание. — Где, там? — Ну на… — Маша, перестань! — снова и снова я отстаиваю собственное мнение, на этот раз никому наивно не веря. — Я просто хочу сказать, чтобы ты отпустила его. Душе будет легче быть там, — она показывает на небо, — если любимые ей люди перестанут держать их в воспоминаниях. — Во-первых, не там, а там, — указываю вниз, намекая Маши на Ад, — убийцы не попадают в рай, а во-вторых, я не держу душу, я держу любимого человека, поняла? — Перестань говорить про Ад! — Маша, даже я буду гореть в Аду, за столько убиенных мною душ. Я убийца, Машка. И я не отрицаю тот факт, что убила действительно жестоких людей, но все же убила. — Знаешь, ты изменилась… Точнее нет, ты стала прежней. — Не понимаю. — смотрю на девушку, которая снова улыбается. — До отношений и вообще той истории с попыткой изнасилования Беловым, ты была вот такой же как и сейчас. Сильная, независимая, дерзкая на язычок… тебе палец в рот нельзя было положить, ты бы по локоть откусила. Вот такой ты мне нравишься, Кирка. Гораздо больше, чем наивной влюбленной дурочкой. — Я открою тебе секрет своего успеха, Машка. Я все так же влюбленная дурочка, только уже не наивная. — Преодолев себя, я гордость покоряю. Вершины блаженств внимая, тебя благодарю. За все меня прости, и я тебя прощая. Снова любовь внимая, я сердце подарю. Едва сдерживаю усмешку в себе, от неожиданных словосочетаний Маши, которые она сказала с чувством, пытаясь изобразить их в виде стихотворения. — Это про тебя, влюбленная ты наша. — Кладет свою ладонь на мою руку, которую постоянно держу на рычаге передач и нежно гладит пальцы, словно понимает мое внутреннее состояние. Я хочу выть от боли, но тем не менее всем напоказ демонстрирую свою стойкость, которая снова подведет меня очередной холодной ночью. Я уже знаю, что в очередной раз запрусь сегодня ночью в ванной комнате и включу воду на весь напор, лишь бы никто не услышал мои горькие рыдания. Боже, как же я люблю его, и как же это трудно, понять, что возможно твой любимый действительно мертв и виновата в этом лишь ты сама. — Тебе не кажется, что между нами образовывается какая-то крепкая связь? — он гладит меня по оголенной спине, заставляя еще больше себя ненавидеть. — Разве ты не чувствуешь это, детка? — Это всего лишь попытка отвлечься, Дим. — Уверена? Разве то, что должно рано или поздно между нами произойти, не означают твою симпатию ко мне? — Дима, — приподнимаюсь и укрываю свою грудь простыней, — спасибо за массаж, он действительно снял боль в пояснице, но на этой прекрасной ноте прошу тебя удалиться. Не стоит дальше говорить на вечно заезженную тему и снова портить друг другу настроение. Обхожу кровать стороной и наконец набрасываю на себя халат, убедившись, что парень все же не увидит мою грудь. — Не думаю, что на следующем массаже сумею себя сдержать. — Он показывает на свой стояк, который так хорошо видно даже через толстую ткань джинс. — Сумеешь, еще как сумеешь, иначе знаешь, что будет. — Изображаю указательным и средним пальцем ножницы. — Брось! — он встает на ноги и резко кидается ко мне, снова кладет свои ладони на мою талию. — Тебя ведь тянет ко мне, признай это. — Я сейчас Вову позову, и он тебе даст по ебальнику. Убери руки, Дим, и дай мне спокойно поспать. Завтра трудный день. — Кира, я не уйду просто так! Блять! — он бьет по стене кулаком и снова подходит ко мне. — Первые два месяца я не трогал тебя, понимал, что так быстро ты не согласишься. Но сейчас в чем проблема? Белый мертв, да даже если бы был жив, он уже ничего не значит! Ведь ты его ненавидишь, он убийца твоего отца! — Не лезь ко мне в душу, Дима, не получится, пойми! Ты не знаешь, что я чувствую к Белову, так что не стоит кидаться такими словами. — А разве это не так? Разве ты в самом деле его до сих пор любишь?! Посмотри на себя, ты буквально расцвела с его смертью! — Он не умер… — Хватит это повторять! — Дима прижимает меня к себе, снова захватывает в капкан мужской силы. — И хватит меня динамить! — Отойди, Мирошников, или снова получишь по яичкам. — Давай. — он смело улыбается и начинает делать шаг в сторон кровати. — Я тебе клянусь, я тебя так ударю, что не сможешь семя извергать еще год! — Детка, ради ночи с тобой я готов лишиться стояка навсегда! Сам напросился! Едва я поднимаю свою коленку, чтобы ударить между ног, как внезапно Дима обхватывает ногу под коленкой и валит меня на кровать вслед за собой. Он ловко переворачивается на меня, еще сильнее прижимая к кровати и я уже чувствую, как другая рука парня лезет мне в трусы, отодвигает их и уже направляется в сторону собственной ширинке, чтобы освободить член. У меня глаза расширяются от шока. Я мгновенно бью парня кулаком в нос и он отскакивает от кровати, оставляя меня лежать одну. Парень обхватывает нос, полный крови руками, стараясь утихомирить боль. Дима что-то стонет, кажется он даже материт меня. Я спокойно поднимаюсь и берусь за пачку сигарет, снова двигаюсь к окну, уже знаю, что Мирошников сейчас успокоится и через минуту уже начнет просить прощение. Ведь такие подобные приставания происходят каждый день! Но что-то сегодня идет не по привычному сценарию. Дима бьет кулаком в стену, и резко направляется ко мне. Он не дает мне даже закурить, сильно прижимает к стене, тем самым я еще больнее ударяюсь спиной. Мирошников глубоко дышит, кровь продолжает стекать из его носа, падает на губы и скапливается на подбородке. Большие алые капли стремительно летят вниз, и тут, из-за близкого расстояния Димы ко мне, эти капли капают именно на мою грудь. Ткань халата вмиг окрашивается, пропитывается до мельчайшей ниточке этой кровью, которая уже начинает меня наизнанку выворачивать. Мне трудно сказать даже слова, трудно что-либо произнести, когда такой взгляд Димы пожирает каждую клеточку лица. — Помнится, ты плакала по мне, когда я был с другими. Помнится, ты сильно любила меня… — Это была первая влюбленность, Дим, но не больше. — До каких пор ты еще будешь носить траур, Кира? Он сдох! Прими этот факт и продолжай жить, как и все нормальные девушки! — Ты еще не понял? — я слегка отталкиваю от себя парня и мне удается добиться небольшого пространства между нами. — Я не нормальная девушка, Дима, и всегда ей буду! Мне не нужны эти сопливые розовые сопли, которые ты стараешься повесить мне своими ласковыми словечками и заграничными обещаниями. Всё, не клюну! Та наивная идиотка, которая верила каждому слову — умерла, точно так же, как и тот, с кем осталось навсегда её сердце! У меня получается! Дима делает несколько шагов от меня и застывает, словно я ранила его пулей, а не словами. Парень резко покидает комнату, и дает мне шанс остаться с собой наедине. Слезы скатываются из глаз. В груди снова начинает сжиматься. Эта невыносимая боль превращает меня в какую-то безумную сущность, которая вновь и вновь ютиться по комнате и попытке остановить истерику. Я замираю лишь на мгновение и позволяю себе посмотреть в окно. Непривычный четвертый этаж, напротив которого большой магазин светящийся разноцветными вывесками. Здесь нет тишины и покоя… Здесь нет возможности моему любимому залезть через окно в мою комнату. Здесь все не мое. Розовое облегающее платье. Я не устало смотрю на себя в зеркало, пытаясь словить хоть какую-нибудь нотку искренней радости. Слова тех барышень из гинекологии никак не выходят из головы. Пытаюсь сопоставить все факты и к глубокому сожалению, у меня это выходит. От очередного приступа боли и ужаса, я вынуждена сбежать со свадьбы собственного брата и запереться в туалете, чтобы снова успокоить себя и свои мысли. Стук в дверь не дает мне даже концентрации на успокоение. Я открываю дверь, уже собираюсь выплеснуть в лицо, потревожившему меня человеку, стакан воды, который держу в правой руке. Мгновенно отказываюсь от этой идеи и ставлю стакан на край раковины. Он соскальзывает и падает вниз, разбиваясь на мелкие осколки. — Ты такая неряха! — крестная входит в туалет и заставляет меня вмиг посмотреть ей в глаза. — Да что с тобой такое? Бегаешь как угорелая! Ни минуты спокойно посидеть не можешь! Я понимаю, я тоже рада за Вову и в такой момент..... — Крестная, дело не в этом. Просто… — не могу ей рассказать. Голова вмиг начинает кружиться, едва я стараюсь произнести то, что меня беспокоит. А именно скорые роды Марии и здоровье моего будущего племянника. — Тогда в чем дело? — она злится, но посмотрев на меня еще раз, тут же вытирает с глаз слезы и отворачивает голову. — Я понимаю, что тебе больно. Видеть, как брат женится на девушке, наблюдать за им счастьем, в то время, как сама похоронила любимого. — Крестная… — Нет, Кира, перестань себя переубеждать в этом. Андрей — мертв. Прими это, моя милая и живи дальше. Просто живи. Ведь он этого хотел, верно? Он убил себя, потому что не мог жить с такой болью, не мог жить без тебя. — Он убил себя, потому что ему стало стыдно передо мной. Он убил моего папу! — пытаюсь совладать с собой и не зареветь. От попытки успокоить нервы, мое тело начинает сильно дрожать и покрывается гусиной кожей. Она замолкает и смотрит куда-то в сторону, заставляя меня додумывать самой… Внезапно, я вспоминаю этот её взгляд, за которым скрыта правда. — Что ты знаешь об этом? — Никогда не был он тебе отцом, девочка. Глаза расширяются от таких слов. Меня снова подвергают пытке, в которой сердце разрывают небольшим пинцетом, отщипывая мелкие кусочки, медленно, заставляя меня молить о смерти, лишь бы не чувствовать такое. — Он не мог иметь детей, а ваша мама так хотела вас, что не испугалась и пошла на сторону. Она любила вашего настоящего отца любила больше жизни. Игорь, узнав об этом, разумеется убил его и всех, кто был ему близок и заставил вашу маму смотреть на это все. Она не могла уйти от тирана, он клялся, что убьет и вас тоже. У меня в горле все пересыхает. — Вот почему, составляя завещание на Бориса, все упоминали своих жен и детей, посчитав, что пока Игорь дойдет до такой крайности и реально начнет всех убивать, кто-то его остановит. Он был очень могущественным, очень беспощадным и жестоким, Кира. Он бы не задумываясь убил бы тебя, убил бы Вову и всех деток, чтобы иметь эти деньги. Я считаю, что он получил по заслугам, Кира. — сквозь зубы шепчет последнее предложение, заставляя меня застыть как статуя. — Но он был добрым. Он постоянно был… — Потому что знал, что через детей может добиться многого. Не был он тебе ни отцом, ни родным человеком, ради которого стоило бы так убиваться. Эта мразь, которую убил Андрюша — заслужила такую смерть! Она поворачивается к зеркалу и вытирает свои слезы, стараясь не размазать макияж. — А теперь, пошли и будь навеселе. Все же подружка невесты не должна лить слезы! Она пытается вывести меня из туалета, пока я резко не хватаюсь за раковину и не заставляю крестную остановиться. — И кто же был моим отцом? Кто наш с Вовой отец? Скажи, прошу… — Обычный человек. — Просто шепчет крестная. — Он точно мертв? — Я сама его хоронила, Кира… Сама хоронила своего брата. У меня земля из-под ног уходит, когда крестная кидается меня обнимать. Она просит прощение, за то, что рассказала это лишь сейчас, просит, чтобы я больше не страдала и не плакала. Крестная заставляет посмотреть ей в глаза и дать обещание, что я больше никогда не вернусь в этой теме и не расскажу Вове, ведь тому тогда снова придется перенести свадьбу, лишь бы никто не видел его боль и слезы. Мы вместе выходим обратно в зал и продолжаем веселится, на радость молодожёнам. Я продолжаю осматривать всех гостей, не нахожу Машу, зато прекрасно вижу чью-то тень, которая вмиг скрывается на балконе. — Сестренка! — обнимаю Вову, лишь бы он побыстрее отпустил меня. Все замирает. Словно время останавливается. У меня кружится голова, какой-то стук прямо в глубине сердца. Почему-то ноги стали тяжелыми, я не могу сделать нормальный шаг. Одно лишь тук-тук-тук… Вова отпускает меня и кидается к крестной, похоже мой братец переборщил с коньяком. Я прохожу многочисленных гостей, которые уже вручили подарки и по приказу тамады пустились в пляс. Никто не преграждает мне путь, даже свидетель со стороны жениха, а именно Мирошников, снова засел в уголку с высокой блондинкой, лицо которой мне почему-то знакомо. Я пытаюсь не обращать внимание ни на кого, лишь открываю дверь балкона и внезапно все снова рушится… Тут пусто. Большое пространство. Делаю шаг в лоджию и снова замираю, оборачиваюсь по сторонам, в поисках той тени, но никого нет. Лишь многочисленные пепельницы на перилах этого балкона и прекрасный вид на ночной город. Я выдыхаю, снова мне мерещится всякая чепуха. Облокачиваюсь локтями на перила и закуриваю сигарету, кем-то оставленную возле пепельницы. Едва дым попадает в мои легкие, как я вмиг задерживаю их на достаточно долгое время. Позволяю этому дыму схватиться за мое беспокойство и лишь когда убеждаюсь, что хватка сильная, я начинаю медленно выпускать дым со рта. Холодный январский воздух бьет мне в лицо, а небольшие снежинки уже вовсю начали ложиться на тело. Я поправляю свою белую прядь челки, которую специально попросила не заплетать в высокую прическу. Накручиваю на палец эту прядь и едва сдерживаюсь, чтобы снова не кинутся за ножом и не попытаться её отрезать. Похоже, это единственное напоминание о прошлом. Чьи-то ладони ложатся на мои плечи. Чье-то теплое дыхание позади меня. Я чувствую, как бьется Его сердце, но не могу обернутся и что-то сказать. Все останавливается, снова я могу уловить напряженность каждой миллисекунды, но обернутся и посмотреть в глаза тому, что сейчас хочет меня обнять, у меня нет сил! Еще несколько секунд, прежде чем я улавливаю знакомый аромат. Сердце бешено бьется в груди, еще пару стуком и грудная клетка разломится напополам, пока я начинаю медленно оборачиваться назад, роняя сигарету вниз с третьего этажа. Омут боли захватывает мое беззащитное тело, едва я замечаю эту улыбку…