Любовь должна жить вечно

Она трогает холодной рукой гладкие пушистые волосики на голове крохотной девочки, заставляя ее протяжно недовольно пискнуть, поджать маленькие губки и сморщиться. Очаровательная куколка с такими же кукольными большими глазами, смотрящими на нее внимательным взглядом чёрных обсидиановых зрачков и пока ещё немного мутной, но в скором будущем яркой и голубой радужки. Такими же, как и у ее оригинала. Современный человек достиг апогея в своем генетическом моделировании, воссоздав из небольшого скопления клеток кожи, образцов крови и поверхностных тканей, из, казалось бы, совершенно незначительных микроскопических его частиц самого себя с идеальной, поражающей сознание точностью. Маленькая Кэрри тому доказательство: прекрасное, превосходное существо, которое скоро вырастет в ее абсолютное зеркальное отражение. И вскоре новая Кэролайн и новый Никлаус займут места настоящих миссис и мистера Майклсон. Но пока они слишком малы и бессознательны, не зная того, что им уготовили судьба и их мать… Ощущение ошибки приходит к ней немногим позже, когда она остаётся с ними наедине в пустом доме и его, разносящих звонкое эхо шагов и слов, стен. Когда ярое неутолимое желание поквитаться со смертью отступает на второй план и замещается чувством, что она ещё никогда не испытывала. Оно крадется к ней вместе с наполняющей тяжестью груди и врезается в нос тягучим запахом пришедшего за ночь молока. И там, где раньше ей управлял голос разума, сейчас она слышит повторяющийся, незнакомый ей до того шепот материнских инстинктов. Вместе с тем смятение, испытываемое ею, заставляет ее порывисто кидаться в сторону двери, ведущей в уютную детскую, чувствуя жгучий огонь вокруг потемневших сосков, и яростно желать исполнить свой долг перед природой и двумя ее созданиями. Но она не может подчиниться ему и оттого туго затягивает широкий матерчатый пояс вокруг себя, передавливая протоки и не давая им вновь наполниться. Обхватывая и обнимая себя, сжимает нагрубевшие от избытка жидкости груди руками, ощущая, как сначала сквозь плотную ткань, а потом и через ее тонкие пальцы просачивается теплое жирное молоко. По комнате разносится его запах, парной и приятный, щекочущий рецепторы во рту, который пробуждает в ней новые слезы бессилия и отчаяния, впервые за все время заставляя ее принять свой очевидный просчет в свершившемся. Этот запах грозит ей крушением всех планов и отбирает последнюю надежду, где их с Клаусом любовь смогла бы снова возродиться. Это оказалось сложнее, чем она могла бы предположить в самом начале, но отступать поздно, и Кэролайн снова берет на руки сначала сына, а потом и дочь, решая вырастить в этих детях то сильное чувство, что они когда-то испытали с мужем. Укачивает их бережно и нежно, обнимая чаще его, чем ее. Скучает, трепетно и беззаветно, пересчитывая на маленьких тельцах родимые пятна, сверяя их со своими воспоминаниями и собственными пигментами. Укладывает их в кровати, трепетно сжимая край и перевешиваясь через бортики, вглядывается в сонные безмятежные лица, бормочет что-то под нос, убеждая себя в неизбежности и правильности своего поступка. Проводит пальцем вдоль маленьких скул и разглаживает им крохотные морщинки на детских лицах. Пока ещё не совсем узнает в них себя и Никлауса, но решает не задумываться об этом раньше времени и через несколько лет начать сеять в них зерна искренней привязанности, чистого уважения и абсолютной любви. Ведь она обязательно вырастет в них, нежным светло-зеленым ростком, таким хрупким и таким бесценным… Вначале слишком уязвимым, но с помощью неё самой он сможет набраться сил и окрепнуть, превратившись в прочный стебель, подобно тем стеблям садовых роз, что растут возле ее дома. Он будет обладать острыми широкими шипами, чтобы суметь защититься от любых невзгод и особенно смерти, так рано пришедшей к ее Никлаусу, отвергнет ее и сможет выстоять перед ней, не дав себя уничтожить. А в конце их любовь, впитав материнские напутствия, наберет нежный бутон, алый и безукоризненный, до поры до времени сохраняющий хрупкие, туго скрученные лепестки зелеными чашелистиками. И он распустится, сияющим крупным цветком, совершенным и идеальным, испускающим тонкий, кружащий голову аромат, мягкий и неуловимый, красно-гиацинтового концентрированного цвета, в одно мгновение приковывающий к себе взгляд, а в другой — кажущийся обманчиво-эфемерным, но остающийся слишком насыщенным. И она ждет его, впадая в анабиоз и не замечая происходящего. Живёт по наитию, совершая простейшие манипуляции изо дня в день, машинально двигаясь и вовсе выпадая из окружающей жизни. Сама же чувствует свою отрешенность от мира, но никак не может на это повлиять или выйти из состояния спячки. Готовится к решающему моменту, в любой момент способная вступить в следующий этап затеянной ею игры, и не позволяет острыми ядовитым иглам сомнений снова проникнуть ей под кожу. И она застывает, позволяя времени бесконечным потоком проходить сквозь неё. Живёт, но не участвует в процессе, зависая в безвоздушном пространстве, парит будто в тёплой и комфортной для неё невесомости. Не замечая особых изменений вокруг, выжидает и застывает в своем все ещё скорбящем ожидании, немного вновь поблекнув и осунувшись.