Любовь должна жить вечно

Жизнь меняется слишком быстро, и не успевая следить за её изменениями, миссис Майклсон приходит в себя, когда её дети взрослеют и предпринимают первые самостоятельные шаги. Они учатся элементарным вещам, вызывая у Кэролайн искреннее восхищение и гордость, заставляя её смотреть на них, как будто она им действительно мать. Дни летят, и солнце, скрываясь за горизонтом, тянет на серое пасмурное небо чистую луну. Часы вовсе ей становятся незаметными, ход минут неощутим и теряется в длинных месяцах и годах, слишком быстротечных, чтобы она смогла хоть как-то запомнить эти мгновения. Те мгновения, когда Клаус превращается в бойкого, излишне эмоционального и энергичного мальчишку, неуправляемого и неподдающегося воспитанию. Она не может сказать, был ли ее муж в его возрасте таким, но скребущее чёрное предчувствие чего-то неладного не отпускает ее и, впиваясь терзаниями глубже в сердце, заставляет её беспрерывно следить за ним. Ее же маленькая копия привлекает к себе ее внимания гораздо меньше и ничем особо примечательным не отличается от девочек этого возраста: не в меру плаксива и умилительно мечтательна, наивна и мила, с навязанными на жидкие волосы бантами и в ярком платье. Она и сама была такой и оттого успокаивается хоть в этом. Им исполняется лет семь или восемь, и тогда она убирает с полок старые потрепанные фотокарточки, свои и Никлауса, предпочитая возрождать его лицо лишь в своих мыслях, все таких же горьких и скорбящих, болезненно напоминающих о безвозвратно утраченном счастье. Однажды Клаус спросил ее, кто изображён на фото, и ей пришлось ответить, что это их отец. Через несколько лет воспоминания о красивом блондине, улыбающемся и здоровом, померкнут и исчезнут из их памяти, как и те улыбки на бумаге с полок и столиков, и останется только образ мужчины, который так и не смог увидеть рождение маленьких Ника и Кэрри. Она запрещает им называть друг друга братом и сестрой, но разрешает звать себя матерью, утешаясь немного лишь в этом слове и чувстве, что она никогда не сможет ощутить в реальности став матерью ребёнку, рожденному в союзе, построенном на любви, а не опытным путем модификаций и лабораторных изысканий. Кэролайн боится рождения между ними только чистых и искренних родственных уз, в своих мечтах представляя их соединенных воедино и идущих рука об руку, влюблённых и любящих друг друга. Ее мечта, ее эксперимент аморален, и, зная это, она может лишь скрывать его до самой смерти. Она не может объяснить им их родство и потому опускает вовсе его, как будто они вовсе не были выношены ею, а взяты из других семей. И кажется, дети принимают правила ее игры, не до конца осознавая уготованной для них роли. Ее опасения остаются лишь опасениями, но, несмотря на это, появляется другая проблема и между клонами возникает съедающая любые ее усилия неприязнь. Клаус не может объяснить ее характер, но чувствует при виде Кэрри накатывающую на него клокочущую злость. Она странно смешана с сожалением, будто бы, будучи ребёнком, он может ощутить давление возложенных миссис Майклсон на них при рождении обязанностей. Он чувствует, что вся его жизнь как будто проходит взаймы, но в силу возраста не может до конца осознать этого или объяснить. Он чувствует на себе отметку смерти, будто она уже его клеймила задолго до появления на свет и теперь лишь ждет удобного случая, чтобы забрать снова к себе… То же самое он чувствует и по отношению к Кэролайн, но также он ощущает их связь, неправильную и навязанную кем-то, нежеланную и все больше возрастающую со временем. Эта связь тяжёлым грузом ложится ему на плечи, грузом ответственности такой же ущербной и ущемляющей его, она прижимает его и не даёт свободно двигаться, тянет вниз и лишает возможности пошевелиться. А она при этом смотрит на него своими большими глазами, чистым мягким светом излечивая и усмиряя строптивый бунтарский дух, обрекает его на вечное присутствие рядом и сама же не ведает этого. Она рождает в нем ненависть, тягучую и липкую, с выворачивающим органы наружу отвращением к их жизни в глуши, к резвому стремлению избавиться от обузы в роли недосестры и постоянной маниакальной опеки матери. Вместе с тем к их родительнице приходит очевидное прозрение и ощущение потери долгого промежутка жизни, хотя и жизнью то это назвать сложно после смерти мужа. Она просыпается и, оглядываясь по сторонам и на себя в не слишком давнем прошлом, может заметить рядом существование двух странных созданий, вроде бы творений Божьих, но наверняка уже отвергнутых им и самой природой. Жизнь не даёт такого второго шанса, и ей приходится лишь уповать на милость Создателя в прощении не совершенных ими ещё грехов. Она узнает в молодом, но уже ставшем мужчиной Нике своего супруга, такого же сильного, с крепким, жёстким стержнем внутри, идущего напролом и без оглядки. Чувствует шевеление сердца в груди с его не растерянной и не потраченной полностью любовью, все такой же безосновательной, не требующей конкретных ответов, безотчетной любовью. Она просто есть и она все еще жива в ней… Оттого Кэролайн теряется, смущается, боится собственной реакции на возмужавшего сына, желая отвернуться от него и вновь вспомнить то, ради чего все это совершалось. Но, кажется, она уже не может этого сделать… И миссис Майклсон снова и снова, запираясь наедине с собой, вглядывается в отражение в зеркале женщины, немного располневшей, но все ещё стройной, с потухшим взглядом и больным, неестественным румянцем. Потускневшей, особенно на фоне ее здоровой и молодой копии. Она чувствует себя почти все время уставшей, хотя её нельзя назвать слишком старой, но тем не менее ей уже давно не двадцать и даже не тридцать лет. Кэролайн, очерчивая пальцами по холодной поверхности свое лицо, лишь может сожалеть, что время не щадит ее, тихо проклиная его, и вспоминать о потраченных, казалось бы, впустую годах. Быть может, ей стоило тогда покинуть этот мир вслед за супругом, не видеть печати потери в собственных глазах и легших мелкими морщинами вокруг рта и век бессонных ночей и пролитых слез. Влюбиться снова в своего мужа оказалось для неё полной неожиданностью и встряхнувшим ее ужасом, кошмаром, что она мечтала больше не испытать. Он молод и избалован ею же, все так же, как и много лет назад, хорош собой, привлекателен и незауряден. Та самая идеальная копия, которую она и хотела создать… но только не для себя, или точнее для себя, но не такой… Мир вдруг сразу стал ужасно сложен, многогранен и непроходимым лабиринтом спутался в ее руках. Она ищет из него выхода, но не находит, теряется окончательно в запутанных ходах, в себе… Ее жизнь рушится, и проживи она хоть сотни и тысячи попыток, ни одна из них не была бы удачной. Она стара, и старость эта выдаёт в ней рожденный годами скверный нрав и ревнивость неуемного сердца. Ей тяжело признавать его надрывный громкий стук, пробуждающий и побуждающий к решительным действиям, надоедливым шёпотом умоляющий её задвинуть на второй план или хоть как-нибудь избавиться от клона-девушки, вдруг вставшей на пути у единственно возможной любви миссис Майклсон. Ее съедают сомнения и противоречивые чувства, где вновь смешались томительное предвкушение близости и желание сделать всё правильно, наконец соединив Клауса и Кэролайн. Так было бы проще. И, конечно же, благоразумнее…