Любовь должна жить вечно

Она ловит его косые взгляды и перехватывает его дыхание, желая, как когда-то давно, дышать лишь с ним и дышать только им. Она готова разделить с ним всё как прежде, радость и горе, и щемящее сердце чувство, которое снова и снова берет над ней верх. Она смыкает веки и прислушивается к шагам, твердым, громким и уверенным, его шагам, что перенеслись из ее снов в реальность и эхом разлетелись по пустому дому, наполнив его собой. Она касается пальцами губ и готова умереть, лишь бы ещё раз почувствовать мягкое прикосновение его настойчивых поцелуев к ним. Кэролайн вспоминает Клауса и не может отрицать того факта, что с появлением его копии обрывки их совместной жизни стали слишком мутными и расплывчатыми, потому как ей стоит лишь сделать шаг, чтобы почувствовать вновь его крепкие руки и не менее крепкие объятия. Если бы это было возможно. Но нет, юный Ник вряд ли бы смог попрать морально-этические устои их общества. Напротив, узнай он историю своего происхождения, его ненависть к ней была бы вполне оправдана и ожидаема. И Кэролайн молчит, теряясь в его глазах, теряясь в его обыденных фразах, которыми встречают новый день и приветствуют свою мать. Он вполне себе участлив к ней и вежлив, так что миссис Майклсон может лишь терзаться стыдом и желать забыть день его появления на свет, забыть, кем он приходился ей в прошлой жизни и кем бы мог он стать ей в этой. Именно это, наверно, больше всего ее и гложет — собственная нерешительность и незнание того, что могло бы свершиться, будь она немногим смелее. Но время ее смелости иссякло и стёрлось прожитыми годами, горем, смертью и собственным бессилием, собственным отчаянием и собственным попустительством своей жизни, что она предпочла отправить в свободное плавание, а не быть хозяйкой своей судьбы. Это время новой, юной Кэролайн, открытой и слишком солнечной, что её милое улыбчивое лицо вгоняет бедную ее родительницу в ещё большую тоску и ненависть к вышедшей из ее утробы девочке. Затворничество глушит былую жизнерадостность и, наоборот, позволяет ее копии расцвести и превратиться в прекрасный хрупкий цветок, не тронутый суровостью и тщедушием жителей этого мира. И единственное, что её может задеть и сломить, так это отношение брата, чересчур пренебрежительное и наигранно-брезгливое до такой степени, что равнодушие Клауса было бы для неё куда более полезно. А он теряется, теряется в своем непонимании этого мира, в своем отрицании собственной принадлежности ему, в злости к девушке, что оказалась ему не привязанной, но отчего-то необходимой и нужной, словно дополнительная единица, заложенная в его генетическом коде, которую он не сможет ни выкинуть, ни отрезать от своей сущности, ни, тем более, игнорировать. Это не любовь и не ненависть, но что-то гораздо более важное и весомое, как проведение судьбы, связавшей их воедино. И оттого он желает уехать, спрятаться, скрыться, исчезнуть из тихого захолустья и покинуть две пары доверчивых голубых глаз, что неотступно следуют за ним, где бы он ни был. Они слишком навязчивы и, подобно себе, требуют от него такого же пристального внимания. И если те, что окружены сеточкой мелких морщин, смотрят на него с непонятной ему надеждой, то молодые и бойкие, с присущим им озорством, пытаются втянуть в очередную безобидную шалость. Клаус может видеть то, как эти две женщины похожи, но не может дать тому объяснения, наивно полагая, что столь сильная схожесть между матерью и дочерью вполне может быть. Он видит в них удивительную идентичность: в движениях, мимике, их отношении к жизни и происходящему, они, словно искаженные зеркальные копии друг друга, способны поразительно синхронно двигаться и повторять друг за другом слова и фразы с той самой интонацией, что присуща им обеим. Его это пугает, но, как часто то бывает, человеческий мозг предпочтет найти что-то, что не станет его ужасать. Мать и дочь. Всё просто. Его отъезд страшит Кэролайн, пугает он и юную Кэрри, ввергая их сердца в долгие ночные раздумья, полные переживаний и представлений их жизней без его присутствия в них. Перемены маячат на горизонте, и дом наполняется странным ожиданием и так и невоплощенными в реальность мечтами. Там в них миссис Майклсон вновь видит себя юную, стройную, невообразимо счастливую, держащуюся за крепкую и сильную руку мужа, что ведет ее за собой, всегда ведет за собой. Он снова рядом с ней, вмиг изменившейся и повзрослевшей, с теми самыми морщинами вокруг глаз и потускневшими глазами. Но Кэролайн верит, не может не верить в то, что Ник способен вновь разжечь в ней огонь жизни, возродить что-то, что было давно потеряно ею и растрачено в прошедшие годы. Одновременно с тем юная Кэрри пытается проститься с ним, ловя его в пустынных холодных коридорах дома, перехватывая его за руку и потянув на себя. Она заглядывает ему в глаза, не умоляя и не прося ни о чем, но так же, как и он, чувствуя то давление судьбы, что досталось им при рождении. — Я буду скучать… — тихо произносит она и внезапно для самой себя крепко прижимается к его груди, обхватывая руками его за торс, вроде как и невинно, но отчего-то слишком волнительно для них обоих. Это волнение червем сидит внизу живота, и сердце замирает, когда он начинает шевелиться. Покинуть мать и сестру ему кажется безумно необходимым и жутко невозможным, что эта двоякость ситуации сосёт под ложечкой и камнем ложится на сердце. Он долго ещё не решается ни заговорить, ни обнять ее в ответ, но всё же сдаётся, не зная, как оправдать свое желание отъезда. — Я тоже буду… Его слова не ложь и не обман, и это маленькое признание собственной уязвимости заставляет его задохнуться от горечи, что он решил испытать вдали от двух главных женщин в его жизни. Клаус обхватывает ее за плечи и прижимает крепко-крепко, что кажется, ее кости готовы сейчас хрустнуть под натиском его объятий, но они не успевают, и кольцо его рук становится разорванным, когда он отстраняется от неё и пристально смотрит в чуть влажные глаза. — Я тоже буду…