Любовь должна жить вечно

Стереть из памяти поникшую сгорбленную спину и пару хрустально-чистых слёз, упавших на сочную зелень, стереть полуулыбку, ободряющую его и дарящую прощение, немного робкую и грустную, но при этом воодушевляющую его. Забыться в дурмане алкоголя и веренице кукольно-бледных лиц, в ярких, слишком ярких алых губах и накрученных кудрях, заместить ими в своих мыслях образ хрупкости и нежности и вытеснить запах свободного ветра тягучим сладким ароматом духов. Отдаться во власть жадным и наигранным прикосновениям тонких женских рук, обнимающих его и ласкающих его, и забыть прощальное тихое объятие. Он чувствует тягу вернуться назад, к просторному скромному дому с цветущим палисадником и его жительницам: не в пример его нынешней компании, естественным и таким живым, с всегда участливыми взглядами и внимательными лицами, следящими за ним и ловящими каждое его слово. Клаус мог бы соврать, отвергнув тот факт, что то, отчего он так яростно пытался сбежать, родило в нём, напротив, горькое желание вернуться назад. Будто это что-то давно укоренилось в нём, окрепло и пустило ядовитые ростки, отравляющие душу этой тоской по матери и сестре. Он видит их лица в мутном отражении самого себя, взирающего на него с запотевшего стекла, он слышит их голоса в голосах девушек, что разделили с ним за это время постель, он различает родные черты в их скульптурных и мёртвых улыбках, зовущих и призывающих его вернуться в уже остывшую кровать. И он бы рад отвергнуть их предложения, но желание окончательно стереть эти образы и желание наконец излечиться от их действия на себя больше, чем желание вновь оказаться по ту сторону, где его жизнь может наполниться смыслом. Он потирает устало лоб и шумно вздыхает, вздрагивает резко и тревожно, будто за тысячи километров он способен почувствовать странные позывы, скручивающие внутренности в тугой узел и предшествующие чему-то страшному и опасному, чему-то, что он не может контролировать или предупредить его действие на себя и на кого-то очень важного ему. Где-то там, далеко, остались люди, которые дороги ему, люди, что одним лишь своим существованием в этом мире наполняют его и превращают во что-то очень стоящее, преображают его и делают терпимым для него. Он оглядывается и, наконец, понимает, что вдали от них существование его становится ещё более невыносимым, пустым и ничего не значащим, словно часть его навсегда была удалена из груди и отброшена, оставив после себя лишь болезненную рану, призванную все время напоминать ему о бессмысленно отпущенном ему времени. Вторая попытка слишком сложна по своей природе и она требует от него множества усилий, что смогли бы оправдать его возрождение в этом мире. Грузом ответственности она ложится на мужские плечи, заставляя его прикладывать ещё больше сил, способных окупить эту жизнь. А она ненавидит её. Ненавидит собственное лицо и чистые глаза, подернутые печалью и сияющие юношеским блеском и молодостью. Ненавидит собственную улыбку и нежные розовые губы, что расплываются в ней, когда в девичьей голове вновь рождаются трепетные мечты. Она терпеть не может свой голос, вновь и вновь повторяющий добрые пожелания и задающий ей глупые, невинные вопросы. И невинность эта рождает в Кэролайн ещё больше злобы и лютой ненависти к своему творению. Не ведая того, юная Кэрри смогла украсть у неё гораздо больше, чем просто молодость. И это не просто момент или короткий промежуток времени, это не измеряется днями и часами, оно не может уместиться в месяц или год, эта потеря больше, чем быстротечный миг боли и сожалений. Это ее главное разочарование, в котором Кэролайн не смогла ни соединить разбитое счастье, ни отвоевать его вновь у природы, ни заставить дочь удержать ее Клауса рядом. И эти терзания и наполненные желчью мысли, где она сначала мечтает о их воссоединении, а потом о своём собственном с ним, заставляют ее ещё больше померкнуть и осунуться, выделяя её на фоне копии, как затертый и потрепанный старостью оригинал, уже не способный вызвать былого восхищения. Она впивается ногтями в сжатые в кулаки ладони, вспарывая ими тонкую кожу, захлёбывается своей злостью и своим отчаянием, продолжая терпеть присутствие своей дочери, тонет в этих чувствах и погружается в них еще больше, едва ли способная держать их в узде. Огрызается все чаще, посылая вслед девушке проклятия, отмахивается от неё, запирается прочно в собственном мире и превращает ее жизнь в смиренное существование, где та невольницей застревает в материнской неприязни. Отброшенная, отринутая, отравленная молчаливым изгнанием и пусть не постыдным, но побегом брата, оставленная на растерзание пренебрежения и откровенной скуки, Кэролайн и сама начинает желать вслед за Клаусом другой жизни, где бы не было этих странных прожорливых червей сомнений, съедающих ее. И она улучает мгновения, когда полуденное солнце окутывает дремой ее мать, когда та, предаваясь каким-то своим воспоминаниям, наконец удовлетворенно и спокойно вздыхает, закрывая глаза и все больше погружаясь в иллюзорный мир фантазий. Эти минуты бесценны, и она благодарит за них Бога, унимая и собственный стук сердца, решая свое будущее и продумывая несложный план, где и она станет свободна от гнета женщины и этого места, наполненного тяжёлым кислородом и тайной, которую она чувствует, но не может объяснить. Половицы скрипят и пугают её, мельтешащие глянцевые мошки отвлекают и заставляют прислушаться к шагам преследующей ее миссис Майклсон, которая, кажется, вовсе уснула. Миражи прыгают по стенам тенями штор, потревоженных заскочившим в открытое окно ветром, он подталкивает её в спину и сквозняком открывает перед ней дверь Материнской спальни, стелется под ногами и мягкой прохладой волнует и так взволнованную Кэролайн. Она суетливо оглядывается и закусывает губу, ещё шире открывая дверь, проскальзывает внутрь и замирает, позволяя сердцу немного утихнуть. Ей не нужны ответы и старые секреты той, что родила ее, её не интересует прошлая жизнь, которая была у ее матери. Она была бы рада найти немного наличных, припрятанных где-нибудь в белье или под тяжёлым матрацем, пару лишних банкнот, что позволили бы ей уехать на ещё несколько километров от этого дома. Кэролайн вытирает вспотевшие ладошки и с еще детским простодушием обшаривает комнату, лишь в самом конце, когда нервная дрожь заставляет ее руки трястись, натыкается на закрытый ящичек. Женское любопытство не берет над ней верх, но отступать поздно, и призрачный вкус свободы, уже прочувствованный ею, такой желанный и такой, казалось бы, близкий, вручает в маленькую ладошку ножницы и придаёт ей сил, чтобы она смогла справиться с некрепким замком. Ворох фотографий, потрепанных и тысячу раз побывавших в чьих-то руках, затертых ласковыми прикосновениям пальцев и омытых каплями слёз, оставивших на глянцевой поверхности разводы и тонкую плёнку соли. Улыбающиеся лица, счастливые и прекрасные, открытые и направленные навстречу жизни, они светятся и смотрят на неё с бумаги приглашающими в эту удивительную жизнь взорами. Сестра и брат, что никогда ими не были. Кажется, это было безумно давно, в той параллельной Вселенной или в другом ее перерождении, произошедшем с ней тысячу лет назад, что упомнить это счастье было бы просто нелепо. Но это они, и сердце её, сбиваясь и вновь возвращаясь на свой хромой и спутанный ритм, пропускает удары и сжимается слишком сильно, разгоняя обжигающим электричеством по её венам адреналин. В горле пересыхает, и она захлёбывается воздухом, продолжая шарить в ящике и вываливая на пол ворох бумаг, чеков, фотографий и свидетельств той самой жизни, в которой она и Клаус были парой. — Ты должен вернуться… Нет слёз, и страха на самом деле тоже нет, но есть пустота, появившаяся внезапно, резко и быстро, поглотившая в свою чёрную пасть и без того не слишком радужную ее жизнь. Ей кажется, что тонкая грань между мечтами и реальным счастьем слишком размыта, но при этом, не заметив её и переступив, можно попасть в мир, где они теряют значение и где баланс между ними вовсе невозможен. Когда-то давно этот самый мир дал ей выбор, заставив её создательницу поверить в невозможное и попрать законы природы, дав жизнь ей и ее брату.