Птичка в клетке

      – Мама … мама, – голос дрожит и истерически срывается на гласных, отдавая болью в каждом звуке, – мамочка!       – Ро-о-о-ма, пора домой! – кричит она в открытое окно, не замечая, что я лежу совсем рядом с ней на кровати в кромешной тьме.       Хочу протянуть руки к родному человеку, окликнуть, но ко мне подходит Пашка, размывая образ мамы. Паша – мой самый близкий друг, ему я рад не меньше, чем ей.       – Хреново выглядишь, Сокол! – выдает он мне, на что я смеюсь про себя, думая, что окажись он на моем месте, выглядел бы не лучше, но вместо этого выдаю порцию скопившейся злобы:       – Вы все бросили меня! Не ищете, а я тут гнию в подвале! Я тут совсем один! – почти на одном дыхании вылетели обиды, царапая сухое горло.       – Это мы тебя бросили? – изумился друг. – Это ты нас бросил! Мы не сдаёмся, а ты сдался!       – Не правда, я пытался сбежать, я старался изо всех сил.       – Этого недостаточно, Ром, – покачал головой Пашка, а я заметил, что за спиной у него стоит Серый и плачет, не в состоянии что-либо сказать.       – Я не могу. Я больше не могу…       – Ты же тогда то же самое говорил, когда тебя на турбазу не пускали. Но сбежал же из дома, вылез с третьего этажа! А когда тебе зачет не хотели ставить по физ-ре, так ты наплел такую слезливую историю, что тебе даже я поверил.       – Это другое. Он псих! Понимаешь?       – Сокол, ты же не проиграешь «крысе»? Ты сможешь, Ром, постарайся. Вон, Дашка пришла, поговори лучше с ней.       – Нет, Паш, не уходи! – пытаюсь схватить его размытую, будто в воде, руку, но не успеваю. – Даше всего шесть лет, она ребенок, чем она мне поможет? – отчаянно кричу ему в спину, но фигура друга растворилась, приобретая очертания моей младшей сестренки.       – Ром, тебе очень больно? – она так спросила, что мне пришлось приложить всю силу воли, чтобы не рыдать в голос от каждого произнесенного мной слова.       – Нет, Даш, может, совсем чуть-чуть, – попробовал я улыбнуться, чувствуя, как лопаются иссохшие губы, а во рту появился металлический привкус.       – Ром, расскажи мне сказку про Машу и медведя, пожалуйста, – попросила она.       – Ты же не любишь её, – промямлил я, но все равно начал вольный пересказ, пялясь в пустую стенку, понимая, что, видимо, окончательно схожу с ума, раз вижу всех своих родных в этом подвале.       Я на автомате шептал слова, почти не видя сестры, пока не запнулся где-то в середине: там, где медведь не хотел отпускать девочку домой, поэтому она попросила его отнести пирожки своим родным... Очнувшийся мозг начал соображать и прикидывать: если не удается сбежать, то нужно попробовать подать знак. Через «крысу» вряд ли получится: он не оставляет своих личных вещей, на которых можно было бы написать что-то и поднять на поверхность так, чтобы он не заметил. К тому же при нем я был всегда в наручниках, поэтому это просто невозможно. Мне нужно самому найти способ и предлог, чтобы выйти за предел этой комнаты.       Обдумывая, как провернуть такое, я через силу затолкал в себя таблетки, намазался гелем, что предназначался для моего пострадавшего зада, а как полегчало, вскрыл пакет с пайком. Съев баночку паштета и печенье, я запил всё вишневым соком, который сделал из порошка, предварительно растворив его в кружке с водой.       После скромного ужина я отмылся насколько это было возможно сделать под краном, стараясь не думать о ледяной воде, и переоделся в чистую спортивку из рюкзака. Грязную одежду я постирал и разложил на столе. Сохнуть будет в таких условиях не меньше недели.       Я не отмечал последние дни из-за болезни и потерял счет времени, поэтому кинулся к рюкзаку и стал прикидывать, сколько времени прошло, пока я пролежал с лихорадкой. Решил, что не больше трёх дней, поставив возможное число и день недели на листе бумаги, а внизу дописал время, в которое приходил ко мне насильник.       – «Птичка», – задумчиво протянул я, пытаясь вспомнить, кто меня уже называл так и где я мог случайно встретиться со своим мучителем до похищения.       – «Птичка», – повторил я, прикидывая, что это за существо. Что-то маленькое, беззащитное, ранимое, то, что легко спрятать и держать в клетке. Но даже самой маленькой птичке хочется летать, даже с подрезанными крыльями, даже в неволе, но хочется. «Сокол» выманит «крысу» из своей норы, чего бы это ни стоило. Всё только для того, чтобы выбраться отсюда.       А ведь еще пару недель назад я думал, что «трояк» по фармакологии – это конец! Как же я был далек от истины... ***       Недовольная морда и частое свистящие дыхание проникло в приоткрытый люк, а я смиренно уселся на кровати, пристегнувшись наручниками. Я пристально наблюдал, как владелец подвала сменил ведро с отходами на чистое, а потом спустился ко мне. Мучитель незаметно растянул губы в усмешке, замечая мое послушание, а я попытался играть роль затравленного зверька: слабого и беспомощного, чтобы отследить его реакцию. Прикладывать к этому усилия было излишним, тело имело память. Оно знало, что именно эти мерзкие трясущиеся руки истязали его в прошлый раз, поэтому от прикосновения чужака, я дернулся против моей воли.       Я пытался успокоить зачастившее сердцебиение, заметив хирургические ножницы в руках недочеловека, молясь лишь о том, чтобы выйти отсюда мне удалось целиком, а не по частям. Он заметил мое внимание, смешанное с беспокойством и страхом, пояснив:       – Ногти тебе подстригу, не бойся.       Стричь на правой руке было практически нечего – всё сгрыз на нервах, а на ногах не мешало бы укоротить, только переживал, как бы без пальцев после этого не остаться. Решил, что, если он меня убьет – пальцы будут уже ни к чему, поэтому с опаской протянул ему левую руку, на которой еще можно было что-то состричь. Псих сделал всё аккуратно, не причинив вреда, но я не спешил расслабляться, потому что вскоре он принес мне что-то из еды. Это была явно столовская еда, так готовят в больницах или школах. Я очень хотел «нормальной», теплой пищи, а не то, что мне приходилось есть из консервных банок. Единственное чего я боялся, это то, что в продукты может быть что-то подмешано.       Хуже не будет, к тому же, я обещал себе идти на всё, поэтому мне придется есть. Послушно открываю рот, когда мучитель подносит дрожащую ложку с остывшим картофельным пюре и котлетой к моему рту. Он накормил меня, видимо, пытаясь расположить или же просто ему нравилось заботиться, а потом насиловать.       Он отложил пустую посуду и принялся расстегивать легкую спортивную куртку на мне, а я через силу пытался сдержаться, чтобы не оказать сопротивление.       – Тише, я не буду бить, если будешь послушным мальчиком, пташка! – шипя, просвистели его слова мне в ухо.       Наручники мешали снять одежду до конца, поэтому и майка, и куртка остались где-то на уровне моих запястий. Теперь насильник мог увидеть на моей груди цепочку с крестиком и кулон в виде стрелы с соколом*. Конечно, никакая вера его не остановит, но и я надеялся сейчас совсем не на неё.       – Можно не снимать? Это подарок, – пояснил я, указывая взглядом на цепочку.       – От кого? – как-то ревниво спросил он, из-за чего его влажные глаза покрылись льдом.       – От … – я замялся, не зная, кого лучше назвать, – от мамы, – соврал я, хотя это была папина вещь, что осталась мне в память от него.       – Тогда оставь, – покрутив вещицу в руках, сжалился он.       – Спасибо. Она всегда дарит мне что-нибудь на День рождения, двадцать восьмого ноября. Это скоро? – конечно, я врал, потому что родился в марте.       – Через три дня, – ответил он, снимая с меня обувь.       – Я хочу подарок от тебя, – выпалил я, не зная, чего ожидать.       – Я не отпущу, даже не проси, – хитро улыбнулся продуманный извращенец.       – Я хочу на воздух, просто увидеть свет, хоть чуть-чуть, хоть ненадолго, – взмолился я. – Птички не могут жить без этого, они гибнут, – с надеждой в голосе почти прочирикал я. Он не отказал, а задумался, и это меня обнадёжило. – Пожалуйста, я буду послушным, только бы увидеть свет.       – Послушным? – задумчиво повторил мучитель.       Он вдруг подорвался, будто что-то вспомнил, кинул ключи от наручников на кровать и спешно поднялся наверх, убирая за собой стремянку. Что это было, я не знал, но он меня не трогал сегодня и это немного успокаивало. Если бы моя просьба его разозлила, то он бы проявил грубость ко мне, а так у меня еще была призрачная надежда оказаться на поверхности.       Я отметил в своем листке сегодняшнюю дату, удивляясь тому, куда делись два дня, которые я пропустил, находясь в беспамятстве. Думать об этом уже не имело смысла, все мои мысли были о том, что делать, если я вдруг окажусь за пределами этой комнатушки. Скорее всего, маньяк свяжет меня и уложит в гроб, а потом поведет на прогулку, зная, на что я способен. Может, наколит наркотой и седативными, чтобы я не привлекал внимание, но тогда у меня точно не получится привлечь к себе внимание. Я решил на всякий случай вырвать из тетради листок и сделать на трех маленьких клочках записи:       «Рома Соколов, 1996 г.р., насильно удерживаюсь в подвале. Позвоните родным: 8-921-ХХХХХХХ, Спасите! 25.11.2015 г.»       Я аккуратно скатал эти бумажки в трубочки, вдвое короче и тоньше женских сигарет-зубочисток и спрятал их к себе в отворот спортивных носков.       На следующий день, как обычно, к семи часам вернулся маньяк, сбросив мне вниз пакет, откуда я смог разглядеть упаковки от медицинских предметов, видимо, новых игрушек. Я никогда бы не подумал, что буду радоваться инвалидной коляске, которую прикатил псих. Он просто гений! Я бы лучше и не придумал, если бы держал кого-то вроде себя в подвале, а потом бы решил вывести на улицу. У меня-то и сил не было, чтобы передвигаться. Урод продемонстрировал мне сверху транспортное средство, намекая на то, что всё для прогулки он обеспечил, на что я ему довольно улыбнулся.       Я схожу с ума? Плевать! Сейчас я пойду на всё ради глотка свежего воздуха. Пусть делает, что хочет. Меня нет, я почти не существую...