Строго прямо через ночное небо

Этой ночью мне не спалось. Всё казалось, что по стенам ползут тени — бесшабашные чёрные вихри, которые подступали и ощетинивались на рыжеватый отсвет ламп. Голос моря свирепствовал через узкое окно бойницы, изящные морские валы бились о ватерлинию судна, погружая поочередно то нос, то корму в бурлящую синевой пену. Я почти не ощущал качки, но всё же какое-то смутное предчувствие заставило меня встать на ноги и тяжёлым шагом подняться к дозору сверху. Ветер с дождём нахлынули на лицо щепоткой брызгов, стоило только открыть люк трюма. Уши заложил рокот приближающейся грозы. Палуба тонула в полумраке, а высокие мачты тянулись к самому небу, усеянному стаей нарисованных углём туч. Я поёжился. Грудь ныла от недавних ран, и где-то под языком явственно чувствовался солёный привкус крови. Море звало. Шаги по надраенной палубе звучали остро, как будто били набалдашником трости по деревянной балке. Я шёл. Ступал мимо зелёной террасы сада, где земля расплатилась в жидкую грязь, стекающую с бортов в море. Мимо лестницы, к правому борту. Он сказал мне, когда я подошёл сбоку и бросил долгий взгляд на пучину: «держись за ванты, а то если унесёт — я не брошусь следом». Но мы оба знали, что он лжёт. Я наблюдал, как его руки привычными движениями вытягивают из помятой пачки сигарету, чиркают спичкой по промокшей коробке. Фосфорная головка вспыхивает, и он поворачивает её вниз головой, чтобы тусклое пламя поглотило само древко спички. Захлёбывается дымом. Порой мне кажется, что, отбросив в сторону все разногласия, мы очень похожи – внутренне: вместе стараемся уместиться за каменной стеной, принимая за постулат то, что кому-то это удавалось прежде; делим на двоих один крошечный мирок. Но вслух я скажу лишь: «знаю», и покрепче ухвачусь рукой за толстый канат, упершись рукой об планшир. Море кричало, рвя до кровавой пены лёгкие. Он тогда посмотрел на меня, впервые оторвав взгляд от моря. Я видел лишь тонкий огонёк сигареты, что тлел углём у него в зубах, но взгляд чувствовал. Он был почти тёплым, осязаемым. Хватай рукой — и он навек будет принадлежать тебе. Но мы лишь глядели друг на друга из-за щелей в стенах. Чуть-чуть высовывали пальцы, просто чтобы иной раз коснуться плеча, зажать ладонью шею, превращая это в привычную ссору. Свобода — застеночный мир, слишком большой для двоих. Море забилось в сетях. Молния разбила воду далеко впереди. Сотни брызгов, бессвязный набор белых линий. Запахло железом. Лишь потом я понял, что это начали кровоточить раны. Он опять смотрит в море - заметил, только не подал виду. Просто знаю. Я бросаю на ветер: «тоскливо здесь с тобой», и, тяжело переставляя ноги, спускаюсь в трюм. Воск капает со свеч, накрытых стеклянным куполом ламп, газовые грели бак и верхнюю часть комнаты. Я осторожно ложусь в суконный гамак. Никто ничего не узнает. Бессонница нехотя, как и безумствующая погода, отступала вглубь сизой воронки, страх скрутился внизу живота, словно тлеющий рыжий огонёк прогнал его, как грешника набат церковных колоколов. Сон скрутил запястья, улёгся на груди тяжёлой ношей. Я уснул. Море сглотнуло горький ком разбитых штормов.