В шаге от тебя

На этот раз Нора меня встретила тишиной и пустотой. В прихожей горели магические огоньки, освещая довольно тесную, захламлённую всякими вещами и одеждой комнату, и мне подумалось, как же тяжело, должно быть, находиться здесь Рону после того, как родительский дом так резко и неожиданно опустел, если даже я ощущаю себя тут неуютно, словно пришедшим в умирающий дом-призрак. Силы! Что я вообще здесь делаю?! Сомнений в том, кто из нас окажется сегодня снизу, у меня не было, и я, даже будучи влюблён в мужчину, до сих пор не знал, насколько это допустимо для меня. А ведь ещё совсем недавно всё это казалось мне совершенно неприемлемым, и я мог прийти к Уизли, чтобы он меня поимел, разве только в дурном сне. Так какого дракла я сам на это напросился? Отчаянно хотелось отпраздновать труса и повернуть назад, что он мне как раз и давал сделать, не встречая на пороге, давал возможность передумать, уйти. Если бы не стойкое ощущение, что второго шанса у нас может не быть, а значит, сбежав, я потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь, я бы непременно поддался собственному страху. Вместо этого я прошёл вглубь дома, откуда-то зная, что Рон сидит на лестнице и терпеливо ждёт моего решения. Так и оказалось. Он поднял голову, увидел меня, застывшего перед лестницей, и улыбнулся. — Не передумал? — Силы! Рон, в ком из нас ты сомневаешься? — прищурился я, когда он встал и подошёл ко мне вплотную, потираясь носом о нос. — Всё слишком быстро. Я боюсь за тебя. — У меня достаточно стойкая психика, чтобы её нельзя было повредить добровольным сексом. Вот уж никогда не думал, что мне придётся ещё и тебя уговаривать. — Себя уговорил? — хмыкнул он, прихватывая губами мою нижнюю губу. — Решайся скорее! — рыкнул уже я, чувствуя, что на нежности меня сегодня не хватит, и укусил его. Он жестко впечатал меня в стенку, прижимая собой, впился в губы голодным, жадным поцелуем и нырнул рукой под рубашку, оглаживая рёбра и живот, пробуждая во мне такого же ненасытного зверя. Дракона? Мой! — Хрена с два я тебя теперь куда отпущу! Ты сам ко мне пришёл. Мой белый и пушистый Хорёк. Мой. Я со смехом схватил его за руку и потащил наверх, в его спальню. Страх, неуверенность и напряжение куда-то исчезли, оставляя после себя какую-то бесшабашную готовность к экспериментам, больше присущую грифиндорцам, странную уверенность в том, что всё происходящее правильно, и желание принадлежать ему не только сердцем, которое — что толку скрывать от самого себя, прячась за лохмотьями старой, лживой до последнего грана неприязни — давно уже его, но и телом. Мерлин мой! Если бы не наследие, вынудившее меня отбросить в сторону фальшь и самообман, я бы так и остался при своей уверенности, что ненавижу Рона, и продолжил бы высматривать в нём исключительно отвратительные черты характера, бесясь и боясь признаться себе в том, что на самом деле аврор Уизли меня очень привлекает. И никогда не сознался бы, даже под пытками, в том, что основные приступы раздражительности и злости случались со мной в двух случаях: во-первых, когда его в очередной раз целовала богиня Смерть, решая, что забирать рыжего к себе пока ещё рано; а во-вторых, когда он знакомился с девушкой, неизвестно какой по счёту, и пытался построить отношения со своей новой пассией. Что обычно длилось не более двух месяцев, ибо потом девушка посылала его далеко и надолго, и Рон снова оставался примерно на такое же время в одиночестве. Причиной расставания всегда, как-то ни странно, была его работа. А также его грифиндурство и неосторожность. Ну, а кому понравится, что любовник постоянно ходит по грани невозврата? Лучше бы пел и выступал на сцене, как Поттер. Да, я отчаянно ревновал рыжего, не признаваясь в этом себе, а если бы кто-нибудь осмелился заострить моё внимание на этом — гарантированно получил бы в морду. Разве Малфой может желать внимания со стороны какого-то Уизли?! Нет, конечно же, нет! Это ведь ниже их достоинства! Мой! Северус может сколько угодно злиться и пытаться удержать меня от ошибки, но именно эту ошибку я безумно хочу совершить, а значит, крёстному придётся смириться с моим решением. — Что ты делаешь? — возмущённо спросил я Рона, крайне медленно расстёгивающего пуговицы на моей рубашке и выцеловывающего шею и ключицы. Хотелось кожей к коже, хотелось всего и сразу, а не этой медленной пытки, под которой я сгорал. Он рванул на мне полы рубашки, отчего пуговицы с костяным стуком разлетелись по деревянному полу, стянул её, бросая на пол, избавился от своей футболки и уронил нас на противно скрипнувшую пружинами кровать. Время сомнений и нежностей закончилось? Я обхватил лежащего сверху Рона ногами и потёрся пахом о пах, чувствуя, как сильно мешает одежда, а у меня срывает планку. Подобный казус у меня случается только с ним, и с этим ничего невозможно поделать. Разве что повторить бессчётное количество раз, чтобы между нами возможна была не только страсть, но и нежность. Силы! О чём я вообще думаю?! Руки скользили по телу, пока не наткнулись на ремень совершенно лишних брюк, от которых мы нетерпеливо избавились, целуясь, лаская и потираясь друг о друга с каким-то остервенением, ставя на партнёре засосы, укусы, царапины. — Драко! — выдохнул Рон мне в живот, вылизывая пупок, и наложил заклинание внутреннего очищения, заставив меня поморщиться от неприятных ощущений и удивительной беспомощности. Стыдно сказать, но про клизму я как раз забыл, готовясь к нашей ночи. Он наколдовал смазку, ввёл в задницу пальцы, растягивая, и взял в рот мой член, отвлекая внимание. Никогда не думал, что нижняя позиция в сексе требует столько доверия своему партнёру и умения отдаваться полностью. Кончить, впрочем, Рон мне не дал, и когда в анусе свободно заскользили три пальца, а прикосновения к простате вместо дискомфорта, покалывания и лёгкой боли начинали приносить удовольствие, он отстранился, вырывая у меня разочарованный вздох. — В коленно-локтевую. В первый раз так будет легче, — попросил он. Я отрицательно покачал головой, стараясь не думать, откуда ему столько известно об однополом сексе. Потом подумаю! — Нет. Хочу лицом к лицу. — Упрямец! Он подсунул мне под задницу подушку, наколдовал ещё смазки и вошёл. Я тихонько зашипел от боли. Может быть, стоило послушаться его? Он медленно начал во мне двигаться, ища нужный угол и надрачивая мне член. Постепенно боль отступила, смешиваясь с удовольствием, а потом и вовсе исчезла, оставляя чистое удовольствие. Невероятно, но кончили мы одновременно, рассыпаясь в звёздную пыль. Первой мыслью, которая посетила мою голову, едва я пришёл в себя, вернувшись с небес на грешную землю, было то, что вряд ли я завтра смогу сидеть прямо. Глупо. Рон перекатился с меня на постель, приподнялся на локте и чмокнул в нос, тревожно заглядывая в глаза. Неужели он ещё в чём-то сомневается? — Живой? — Напрашиваешься на комплименты? — хрипло спросил я и поморщился, чувствуя, как из растраханной задницы вытекает его сперма. Да и собственная остывающая сперма на животе — ощущение не из приятных. — Где моя палочка? — На тумбочке. И при тебе, — усмехнулся он. — Продолжать подвиги я пока не готов, — простонал я. Он довольно хмыкнул, глядя, как я накладываю на себя очищающие чары, работающие по типу прохладного душа. — Кто-то просит передышки? — А у кого-то сильно много энергии? Иди, побегай вокруг дома что ли. — Я тоже тебя люблю. — Хочу горячий шоколад и песню с доставкой в постель, — мечтательно произнёс я, когда наш долгий, неспешный и невероятно сладкий поцелуй прервался. Он встал с постели. — Как прикажет моя принцесса. — Рон! — возмутился я его словам, глядя как он, даже не озаботившись о том, чтобы натянуть трусы, с довольной улыбкой уходит и спускается на кухню. Он ведь прекрасно знает, что я терпеть не могу, когда меня называют принцессой. Мне и серебряного принца в своё время хватило по самое не балуйся. И вообще, судьба у меня что надо — на всякие клички щедрая. Я вытащил из-под задницы подушку и осторожно сел, поморщившись от боли, простреливающей в поясницу. Сидеть и в самом деле получалось немного боком, словно при обостренном геморрое, зато стоять, ходить и лежать мой первый сексуальный опыт в принимающей роли позволял, за что его следует признать удовлетворительным по всем параметрам и повторить денька через два. Я усмехнулся собственным мыслям: а слизеринцы и вправду гады, удивительно гибкие на психику! Или это я просто слишком долго отгонял от себя любые мысли об Уизли кроме злости, но на уровне подсознания всё же считал рыжего своим, поэтому мне и оказалось так легко его принять? Кто знает? Натянув трусы, я прислушался к скрипу лестницы под тяжёлыми стремительными шагами поднимающегося ко мне Рона и улыбнулся. Нет, моя жизнь от того, что мы переспали, менее запутанной не стала, но здесь и сейчас я честно готов признать, что счастлив. Невозможно, глупо, чисто по-человечески счастлив рядом с ним. Рон вошёл в спальню, держа в каждой руке по кружке с источающим обалденный густой аромат шоколадом, а от него самого веяло тем же самым напряжением, с которым он меня встретил. Что происходит? Взяв из его руки кружку, я тревожно нахмурился на его безмятежную улыбку. — Рон? — Всё нормально, Драко. Я люблю тебя. И, хотя ты этого не скажешь, точно знаю, что моя любовь взаимна. Спасибо тебе за любовь и поддержку. Он что, так прощается? Я посмотрел на то, как рыжий пьёт им же приготовленный шоколад, чуть лукаво улыбаясь мне глазами и отпил из своей кружки, пытаясь горячим сладким напитком вытравить странную тревогу, сжавшую мохнатой лапкой моё сердце. Вроде никаких катастроф не предвидится. Тогда почему я веду себя так, словно и в самом деле являюсь избалованной истеричной принцессой?! — А песня будет? Он рассмеялся, вытащил из моих рук наполовину ещё полную кружку, поставил её вместе со своей пустой на тумбочку и поцеловал меня. — Песня будет. Только тоже трусы надену и спою. Я попытался сесть на постель, поморщился и лёг, глядя на своего парня, надевающего трусы по-военному точными скупыми движениями. Даже если не знать, что Рон аврор, вполне можно догадаться о сфере его деятельности. — О чём будет песня? — Про драконов. Белого и красного. Внезапно стало холодно, словно по комнате прогулялся ледяной сквозняк, и я потянулся за кружкой с ещё не остывшим шоколадом, как будто надеясь согреться. Рон вытащил гитару, опустился на пол, опираясь спиной о кровать, и начал играть незнакомую мне мелодию. Душу мою рвёт на части надеждой, Что ты поймёшь, что сумеешь услышать, Что ты поймёшь мои верность и нежность, Что ты со мной полетишь ещё выше. Сердце моё на осколки разбито, Бьётся в груди как-то странно наверно. Я пред тобой невозможно открытый — Ты моя жизнь, ты любовь моя, верность. Крылья мои небо мне отрывают — С взмахом крыла я оставлю метанья: Алый дракон в никуда улетает, Сердце тебе подарив на прощание. Ты о любви слов не скажешь, не веришь Светлой мечте. Слёзы катятся градом. Белый дракон, ослепительно белый, Сердце моё, тише, плакать не надо! Ты, как мечта, как снежинка в ладони: Если согреть — только чудо разрушить. Только душа отзывается стоном: Как бы хотел для тебя я стать лучшим. В сердце моём воет северный ветер, Крылья мои наполняя свободой. Чашу до дна пью, но время не лечит — Мимо меня летят годы и годы. Алый дракон, покоряющий земли, Алый дракон подарил тебе сердце. Белый дракон, ты внимательно внемлешь Этой тиши, так мечтая согреться. Я отчаянно кусал губы, пытаясь сдержать рыдания, буквально рвущиеся из меня примерно с середины песни. — Давай спать, Драко. Завтра будет новый день. — Откуда, Рон? Откуда ты знаешь? — всхлипнул всё-таки я, обняв его, лёгшего рядом. Он легонько поцеловал меня в нос и тоже крепко обнял руками и ногами. Знать бы о чём ты думаешь! — О твоём драконе? Меня просветили. Вот только зря ты поддался человеческим слабостям и подпустил меня так близко к себе — так крылья не передать. Я нервно хохотнул над его словами, прижимая к себе почти до хруста рёбер. Силы! Какая невозможная глупость! Узнать бы ещё, кто именно рассказал моему человеку правду о Наследии, и наказать за то, что этот кто-то лезет не в своё дело. Но ведь Рон мне ничего не скажет, включив своё наихудшее грифиндорское качество — ослиное упрямство, которым всегда гордился львиный факультет. Кто-то близкий, не правда ли, любимый? Вот только кому близкий? Тебе или мне? — Я люблю тебя, Рон Уизли. Обещай мне, что не оставишь меня, что будешь рядом до самого конца. — Обещаю. Ты даже не спросишь кто? Я пожал плечами на его вопрос. — Ты всё равно не скажешь. Просто из природного грифиндурства ничего не скажешь. Я неплохо успел тебя узнать за эти годы нашей совместной работы и могу с уверенностью заявить, что это не тот случай, когда ты пойдёшь ко мне навстречу и откроешь тайну. — Ну, так не я один такой упрямый, — хмыкнул он и выдохнул в мои губы. — Люблю. *** Проснулся я в предрассветных сумерках в одиночестве, сразу насторожившись. Рона рядом не было, и постель с его стороны уже успела остыть. Куда это его потащило ночью? Вряд ли в туалет. Горло сжало от дурных предчувствий, от которых я не мог отделаться вот уже несколько дней, и я подскочил на постели, прислушиваясь к тишине дома. В Норе было удивительно пусто и тоскливо, как будто дом, привыкший к шуму и многолюдью, переживал своё внезапное одиночество и ненужность. Натянув штаны и накинув на плечи рубашку с оторванными пуговицами, я скатился босиком по лестнице, выбежал во двор и прислушался к сумеркам, пытаясь найти своего любовника. Куда он мог направиться? Отчего-то на ум приходило только побережье, где мы с ним бывали уже дважды, и которое я не звал иначе как наше. Решив не задумываться, зачем именно он ушёл туда вместо того, чтобы разделить со мной наше первое совместное утро, я аппарировал. Ты стал сопливым романтиком, Драко, а потому получай отрезвляющую пощечину от жизни! На берегу, в бледных лучах восходящего солнца сидел крупный красивый алый дракон и тоскливо смотрел на море, ожидая чего-то. Меня? Я подошёл к узкой хищной морде и заглянул в знакомые до дрожи в пальцах ярко-голубые глаза, так странно смотревшиеся у дракона. Как же так?! Ты же обещал быть со мной до конца! — Рон? Зачем, Рон?! А как же я?! — закричал я в панике. Он с улыбкой лизнул меня в щёку и посмотрел на алеющий занимающейся зарёй восток. — Уже пора? Не пущу! Из груди дракона вырвался странный вибрирующий звук. Он смеётся? Да, он смеётся, внезапно понял я, смеётся над моими тщетными попытками отыграть всё назад, вернуть как было. Предательство и ложь… Кто сказал, что предательство обязательно должно быть моим? Предали как раз меня, решив, что так будет лучше, что жертва моему дракону должна быть принесена, даже если я не хочу так, даже если я передумал, признавшись себе и Рону, что люблю. — Не удержать, да? Тогда улетай. И спасибо тебе за любовь. Уходи же, пока я ещё способен тебя отпустить, пока не передумал. Он тоскливо смотрел на то, как я отступаю, давая пространство для взлёта, потом расправил крылья и довольно неуклюже поднялся в небо. Смотреть, как улетает тот, кого я так долго не мог принять, было невероятно больно, но оторваться от видения алого дракона, летящего навстречу восходящему солнцу, я не мог. Это было красиво. Алое на алом. Крылья мои небо мне отрывают — С взмахом крыла я оставлю метанья: Алый дракон в никуда улетает, Сердце тебе подарив на прощание. И забрав моё собственное сердце с собой в это самое никуда. Я осел на песок и завыл.