I found you, but you didn't try to find me

Сторибрук, наши дни.       Фигура в темном неторопливо шагала по пробуждающимся улицам Сторибрука; неслышимые шаги выдавал стук трости. Вокруг не было ни души — весь город только-только покидал мир снов.       Человек с тростью пришел в едва ли не самый отдаленный участок города; в его руке блеснули ключи и, тихо звякнув, щелкнули замком двери, над которой значились слова: «Антикварная лавка мистера Голда».       Румпельштильцхен, едва оказавшись в своей лавке, зашагал в подсобку, причем гораздо быстрее, чем только что шел по улице. Приблизился к полкам, снизу доверху заставленным цветными склянками, и начал оглядывать их очень внимательно.       В какой-то момент Темный маг вздрогнул. Его трясущаяся рука коснулась пустующего места на полке, того, где должно было стоять…       Лавку огласил истошный вопль дикой боли. Боли, что гораздо страшнее физической. А затем он перерос в настоящие рыдания, постепенно становящиеся все тише, заглушаемые страданием и тоской.       В этот момент дверь в лавку снова открылась, впуская элегантно одетую девушку.        — Румпель, я хотела… — начала она слегка подрагивающим от волнения голосом, но осеклась, услышав сдавленные всхлипы. — Румпель?       Она пошла на звук и обнаружила своего мужа сидящим на полу рядом с полками для зелий и… рыдающим. Никогда еще Белль не видела его таким разбитым. Всего несколько раз он при ней плакал, но таких страданий от него девушка не видела никогда, даже после смерти Бэйлфаера.        — Боже, Румпель, что произошло? — опомнившись, воскликнула Белль, сама заплакала и бросилась на колени, чтобы обнять мужа.       Он попытался что-то ответить, но не смог — слезы сдавливали голос. И потому Белль и Румпельштильцхен просто сидели, обнявшись.       Наконец, Темный маг собрался с силами и объяснил причины своего срыва.        — Белль… Она… Лайла… Тебя прокляла… — выдавил он, изо всех сил стараясь сдерживать рвущееся наружу отчаяние. — Взяла зелье…        — Что именно она сделала? — почти беззвучно переспросила Белль, похолодев.        — Она… Белль, ты… Зелье действует не совсем на тебя, а…       Девушку осенила догадка, которую она, однако, побоялась даже озвучить. Непроизвольным движением Белль опустила руку на живот; молочно-карие глаза снова заблестели, а лицо ее стало таким несчастным, что мистер Голд понял: произносить вслух необходимости нет.        — Почему? — прошептала девушка, борясь с подступающей истерикой. — Почему она это сделала?        — Когда-то давно я не рассказал ей, где находится ее брат, — ответил Румпельштильцхен, горько улыбаясь. — Но что я мог поделать, он же был моим врагом! Из-за него пропал мой сын!.. Я, можно сказать, разрушил их семью. И теперь Лайла решила в отместку разрушить мою.        — Как действует зелье? — сухо спросила Белль, чем заслужила взгляд, полный ужаса, но и безысходности.       Поняв, что ей нужно об этом знать, Румпельштильцхен решил открыть жене страшную правду. Он так хотел оградить ее от этой боли, но выбора не осталось — лучше путь она узнает все и от него, чем будет собирать по одной догадке сама.        — Оно действует на ребенка… Ребенок рождается здоровым, но затем… Его охватывают самые жуткие из существующих болезней, самые опасные… Он проживает так год, максимум — два… И умирает… А его мать теряет возможность родить еще детей…        — Что?! — Белль вскочила, безумно оглядываясь будто в поисках опасности, при этом обхватывая руками пока еще плоский живот и беспрестанно повторяя: — Что? Что!..       Темный маг поднялся, весь дрожа от отчаяния.        — Нет, Белль, не волнуйся! Тебе нельзя… Белль! Я тебе обещаю, я найду способ все это исправить! Я клянусь тебе! И Лайле я еще отомщу, сполна!..        — Ну уж нет! — закричала девушка, срывая голос и задыхаясь, захлебываясь слезами. — Она-то причем? Знаешь, вопрос в другом. Как вообще такое ужасное зелье могло попасть к тебе в лавку?!       Румпельштильцхен предпринял попытку повлиять на нее, успокоить, но куда там! Белль уже спешила к выходу, то и дело спотыкаясь и едва не падая.        — Не смей ходить за мной!!! А если тебе интересно, то знай: я иду к Реджине и буду просить помощи у нее!               Неизвестные моря, месяцем ранее.       Голубая вспышка озарила корабль, плавно покачивающийся на волнах, а в следующий миг на палубе материализовались восемь человек, испуганно озирающихся по сторонам.       Киллиан Джонс моментально понял, что находится на корабле, и явно был этим очень доволен, потому что уже осматривал снасти оценивающим взглядом. Его сестра лишь равнодушно скользнула по судну глазами — куда больше ее интересовал капитан. Похожие чувства явно испытывали Эмма и Реджина — глаза обеих засверкали, как только они поняли, где находятся. Робин казался восхищенным до такой степени, словно никогда не видел кораблей раньше, Генри залюбовался видом открытого моря, а Лиам выглядел счастливым, будто вернулся домой.       Что примечательно, их действительно было восемь. Тогда как отправлялись герои всемером.       Первой неожиданного — или вполне ожидаемого? — попутчика заметила Спасительница.        — Голд?! — ее тон взлетел на несколько октав вверх.       Услышав этот вскрик, все дружно стали озираться с еще большим испугом, чем когда телепортировались, — разве что Лайла лишь надула губы и скучающе нашла ухмыляющегося Темного глазами.        — А вы что же, надеялись оставить меня на том островке, дорогуши? — противный голос, от которого все успели отвыкнуть, разом вернул компании прежнюю напряженную атмосферу.        — Мы-то не бросаем, как ты привык, — прошипела Эмма, едва ли не трясясь от злости. — Расскажешь, где ты бродил все это время, или нет?       Румпельштильцхен только шире ухмыльнулся и постучал пальцами по рукоятке своей трости.        — Расскажу — но позже и навряд ли. И вот что, мисс Свон, говоря «мы не бросаем», вы ведь не имеете в виду своего ненаглядного? Потому что в противном случае выходит, вы врете — спросите у его сестренки, — а вранье я никогда не прощаю.       К своей чести, Лайла сумела никак не отреагировать на слова, колющие в самое сердце, а привычным жестом вскинула бровь, предпочитая промолчать. При этом она чуть повела головой в сторону и вдруг наткнулась на взгляд Генри. Осуждающий. Обвиняющий. Едва ли не презрительный.       Девушка чуть прищурилась, как бы посылая мысленный сигнал: «Что тебе от меня нужно?». Но ответить, ни жестом, ни словом, Генри не успел, потому что именно в этот момент с капитанского мостика раздался уверенный голос:        — Добро пожаловать на борт, странники! Мое имя Синдбад-мореход.               Сторибрук, наши дни.        — Похоже, это то самое зелье, которое я выпила когда-то… — наконец, вынесла вердикт Реджина, перед этим тщательно пролистав несколько принесенных томов по магии и сотню раз переспросив Белль о свойствах наложенного на нее заклинания. — На не-беременную оно действует просто — лишает возможности родить ребенка. А вот… Ну, ты и сама знаешь.       Женщины старательно избегали смотреть друг на друга все то время, что находились в библиотеке, потому что тема их разговоров была довольно болезненная.       После слов Реджины Белль прикусила губу и на несколько секунд зажмурилась, отвернувшись.        — Всю свою жизнь я жалела о том поступке, — осторожно продолжала мэр, никак не комментируя состояние миссис Голд, да и что уж — борясь с собственными терзаниями. — Я многие годы искала средство, способное отменить то заклинание. Искала помощи и в Светлой, и в Темной магии, обращалась к таким источникам, о которых многие даже мысленно упомянуть боятся!.. Но ничего не нашла. После того, как мы с Робином стали жить вместе, я снова попытала счастья, но куда там!.. Я не хочу отбирать у тебя надежду, но Белль, противоядия действительно не существует.       Под конец речи ее голос звучал тускло и глухо. Реджине пришлось несколько раз моргнуть, чтобы избавиться от жжения в глазах.       Белль тем временем повернулась к женщине с натянутой улыбкой.        — Прости, но я не верю. Должно быть! Должно быть хоть что-то, хоть что-нибудь!.. Не может существовать такой магии, которую невозможно ничем нейтрализовать, хотя бы попытаться!..       Она подбежала к стопкам книг, тщательно пролистанных уже несколько раз, чтобы искать еще и еще, но найти хоть какую-то зацепку. Что-то в голове Белль не укладывалось, что-то настойчиво твердило — это неправильно, что-то было такое в словах Реджины…       Быть может, миссис Голд просто не могла поверить в ужасную судьбу, преподнесенную ей Лайлой.        — Белль, — очень тихо позвала Реджина, нервно сжимая и разжимая кулаки, искоса поглядывая на девушку, в которой так отчаянно теплился огонек надежды. Его нельзя гасить — это будет слишком большой удар для Белль. Но нельзя и раздувать, потому что он сожжет ее изнутри. — Противоядия не сущес…        — Нет! — вскрикнула та неожиданно громко, и в приступе дикой ярости сбросила несколько книг со стола. — Оно существует, слышишь, существует! Я найду!.. Пойми ты, любое заклинание возможно снять!..       И в тот момент, когда она произнесла эти слова, что-то в голове защелкнулось, образуя связную цепочку. Белль так и застыла на месте, снова и снова повторяя мысленно эту фразу: «любое заклинание возможно снять». Не составило труда понять, какое слово Реджины показалось верным — источник.       Сама мэр стояла и с легкой настороженностью наблюдала за тем, как испаряется гнев на лице девушки, сменяясь изумлением, догадкой, роем мыслей, и, наконец, озарением.        — Озеро Ностос! — воскликнула Белль, срываясь с места, подбегая к шкафу и выхватывая одну из книг, причем даже не раздумывая, словно точно знала, где хранится ответ на ее вопрос. — Вот, что нам нужно!        — Оно ведь пересохло благодаря стараниям дражайшего Принца… — возразила Реджина, но замолчала, видя, как Белль отрицательно качает головой.        — Вспомни, что рассказывали Эмма и Белоснежка. Твоя мать, Кора, вернула в него воду! И магию тоже!       Реджина почувствовала себя так, будто в один миг научилась дышать, а до этого совершенно не умела. Она так долго жила с этой болью и пустотой, что совершенно с ними свыклась, а присутствие Генри и вовсе сделало их чем-то призрачным и забытым, как старый кошмар. Но теперь…       Справившись с накатившим волнением, женщина сложила руки на груди и заявила:        — Мы отправимся в Зачарованный лес немедленно. Сегодня же на закате я, Робин, ты и — хоть я сама всей душой против — твой муженек, встречаемся в лесу, на поляне. Там я открою портал, и мы все вместе отыщем озеро и добудем воду.               Неизвестные моря, месяцем ранее.       Синдбад не сказать, чтобы внушил сильное доверие путешественникам, в особенности Эмме, Голду и Лайле. Однако выбора у них не было — посреди неизвестного океана и на его корабле, вечные товарищи по несчастью могли только покориться своей судьбе и вручить свои жизни знаменитейшему моряку.        — Так значит, вы можете доставить нас в наш мир? — спросила Эмма обманчиво спокойно, при этом сверля капитана таким взглядом, от какого любой бы поежился.       Киллиан подошел к ней и сжал ее руку; со стороны показалось бы, что это успокаивающий жест, но тот, кто их знал, знал и то, что Джонс таким образом предостерегает Спасительницу.        — Могу, — просто ответил Синдбад, продолжая смотреть вперед, за горизонт. — Я уже не раз такое делал.        — И что за магию вы используете, молодой человек? — нарочито вежливо поинтересовался Румпельштильцхен, хотя весь его вид указывал на то, как противны ему эти слова и сам пират. Видимо, он ко всем морякам с давних времен пытает уже въевшуюся неприязнь.        — Этой магией наделен мой корабль, уже давно, — голос Синдбада по-прежнему оставался равнодушным, но Лайла заметила, как он сильнее впился пальцами в штурвал. — Мне нужна лишь какая-то вещь из мира, куда нужно попасть.       Лайла дернула бровью, одним движением стянула с себя куртку и сделала несколько шагов к ступенькам.        — Вот, возьми мою куртку, — и она криво улыбнулась, пристально следя за реакцией капитана.       Впрочем, реакция от ее же попутчиков последовала гораздо быстрее.        — Нет, погоди! — окликнул Генри. Девушка обернулась на него, изо всех сил показывая взглядом, чтобы тот не лез, однако Миллс не смотрел на Лайлу — он снимал с шеи свой шарф.        — Генри!.. — выдохнула Реджина, чьим подарком, очевидно, была эта вещь.        — Ничего, мам, — улыбнулся Генри матери. — Зато он доставит нас прямиком в Сторибрук.       Послав Лайле уничтожающий взгляд, мальчик поднялся на капитанский мостик и протянул Синдбаду шарф. Реджина, Эмма, да и почти все, затаив дыхание, следили, как моряк берет в руки красно-серый шарф, едва взглянув при этом на его владельца, и бесцеремонно привязывает ткань к штурвалу.        — Полный вперед! — откомандовал Синдбад, и корабль тут же начал плыть быстрее.       Все немного расслабились и постепенно разошлись по палубе. Лайла, подождав, пока на нее перестанут смотреть и пока Генри спустится вниз, в два прыжка оказалась рядом с мальчиком и посмотрела ему прямо в глаза.        — Почему ты мне не доверяешь? — напрямик спросила она.        — Я уже все сказал, — бросил Генри и попытался уйти, но Лайла с силой вцепилась ему в руку. — Отпусти меня сейчас же!        — Ну уж нет. Меня не обдуришь, понятно же, что не в разнице между шарфом и курткой дело.        — Мало ли, откуда у тебя эта куртка! — зашипел Генри. — Мало ли, куда ты хочешь нас отправить! Может, ты и вовсе заодно с Синдбадом. Или вообще с Калипсо…       Лайла и хотела бы разозлиться или рассмеяться, но она опешила так, что смогла лишь выдохнуть:        — Что?        — Эй, ребята, — окликнул их Киллиан, неожиданно появившийся за спиной девушки. — У вас все нормально?       Мгновенно отпустив руку Генри, Лайла обернулась и выдала самую спокойную улыбку, на какую была способна.        — Да, все отлично.       Генри отвечать не стал, а тут же юркнул в кают-кампанию.       Лицо Крюка очень красноречиво сообщало, что он не повелся на «отлично» сестры, но и ничего спросить он не успел, потому что с капитанского мостика до них донесся голос Эммы. Оба Джонса дружно подняли головы и нашли одинаково синими глазами слегка встревоженную блондинку, спрашивающую о чем-то Синдбада.        — …видели их? Я не уверена, что они в этом мире, но это вполне возможно.        — Да, кажется, припоминаю, — лениво протянул моряк, даже не повернувшись. — С неделю назад свалилась на мой борт одна парочка.        — Как они выглядели? — Эмма становилась все более и более взволнованной, и, кажется, на некоторое время забыла, что не собиралась доверять их временному капитану.        — Ну… Женщина темноволосая, очень коротко стриженная. Мужчина — шатен. И не могу сказать, что они выглядели как принц и принцесса. Одежда у них была, вот как у вас, такая же странная — впрочем, ваш мир я посещал и могу говорить с уверенность: они оттуда.        — Так это точно мои родители! Где они сейчас?       В голосе женщины сквозило такое облегчение, словно она ожидала увидеть Прекрасных на этом корабле. Но вместе с тем была неподдельная паника, как будто Эмма сомневалась, не бросил ли Синдбад за борт ее родителей, как лишний груз.        — Как они и попросили, я высадил их в ближайшем порту… Правда, это оказался маленький островок посреди океана…        — ЧТО?!        — Спокойно, леди. Там есть жители. Немного. И раз уж те люди действительно ваши родители, я не против повременить с магическим переходом, тем более что этот остров лежит на нашем пути.       Киллиан фыркнул себе под нос, недовольный выражением Синдбада «нашем пути», но Лайла задумалась о другом. Если пират оставил Мэри-Маргарет и Дэвида на острове, мимо которого проходил, то почему он теперь движется обратно? Ведь прошло всего несколько дней… Нет, конечно же, всякое могло быть. Вот только проницательность Лайлы подсказывала ей: что-то в этом герое-мореходе нечисто.               Много лет назад.       Кроваво-алый корабль дрейфовал посреди моря.       Пустой корабль, без единого человека на палубе. Не было на ней снующих туда-сюда матросов, умудряющихся одной рукой вязать на канатах морские узлы, а другой под шумок вливать в себя ром. Не гремели приказы штурмана, не звучали пиратские песни, не раздавался свист. Только безжизненные в этом одиночестве паруса бились о мачты, только скрипели незакрепленные балки.       Огромный, когда-то величественный, а теперь такой жалкий корабль, безвольно носящийся по морю, ведомый холодными и равнодушными волнами.       Есть ли что-то ужаснее для моряка?       Один лишь человек оставался на своем корабле. Тот, кто всегда пребудет с ним до конца. Его капитан.       Он стоял у штурвала, но не касался его, пусть это и было так привычно. Он смотрел вдаль, не в телескоп, а своим взглядом. Смотрел, как в последний раз. И так каждый день в течение уже нескольких недель.       Он отдал все, но так и не получил ничего.       Есть ли во всем мире что-то более ужасное?       Присутствие богини, пообещавшей ему все и все у него забравшей, капитан почувствовал сразу же. Но он даже не обернулся. И только напряг плечи и спину, сжал руки в кулаки, когда мелодичный голос позвал его по имени.        — Синдбад-мореход.       Она подходила ближе. Ему же было все равно. Пусть делает, что хочет. Она уже забрала все.        — Ты выглядишь совсем как твой корабль, — протянула богиня. — Вроде бы такой мощный, сильный, великий… Но слабый и беспомощный.        — Что тебе нужно от меня? — не в силах сдерживать свой гнев и отчаяние прорычал моряк. — Я отдал тебе все! Я сделал, как ты велела: прошел все семь морей, выполнил семь твоих заданий, я утопил всю свою команду и едва не погубил корабль, я… И что в итоге, Калипсо? Ты получила, что хотела. Так либо дай то, что мне нужно, либо просто меня убей!       В ответ Калипсо сделала самое худшее, что только могла. Она засмеялась.        — Ох, дорогой, прости. Ты, видимо, неверно меня понял… Потому что никакая магия не способна оживить людей, даже магия богов. Максимум, что я могу, — это отыскать под водой тело твоей любимой и принести на борт этого, с позволения сказать, судна. И то, если повезет. Наиболее вероятно, что я найду только скелет.       Говорят, у моряков слезы более соленые, чем у других людей. Они как морская вода на вкус. Слезы Синдбада были иными. Они были горькие и горячие.       Капитан мечтал, как сорвется с места, схватит богиню за ее тонкую шею своими сильными пальцами, сдавит изо всех сил и будет смотреть, смотреть, смотреть в ее угасающие глаза, в которых непременно будет плескаться ненависть и покорение своей судьбе…       Но он не мог этого сделать. Не только потому, что Калипсо — бессмертная богиня. Еще и потому, что давным-давно был скреплен с ней договором, самым нерушимым, что есть на свете — сделкой.        — И потом, о милый капитан, — продолжала мучить его дьяволица, — ты мне еще пригодишься. О, да! И не раз. Уж прости, что мне пришлось пойти на обман… Отныне ты будешь служить мне. Может, и не вечность… Но почти. А сейчас приведи свой корабль в порядок — он тебе еще понадобиться.       И она исчезла, оставив Синдбада в одиночестве, в пучине боли, на самой глубине отчаяния и горя, без возможности лишить себя жизни и без единой надежды хотя бы на закате жизни получить самое желанное для моряка — свободу.               Неизвестные моря, много лет спустя.       Закат. Есть ли что-то прекраснее в открытом океане?       Лайла стояла у самого носа корабля и смотрела на океан, за горизонт, туда, где солнце плавно опускалось, с каждой секундой становясь все более яркого рыжего цвета. Небо приобрело нежный желтоватый оттенок, резко контрастируя с темно-синей водой, на которой переливались красные, золотые, оранжевые и почти бордовые блики.       Есть ли во всем мире что-то более красивое?       За всю свою бесконечно долгую жизнь Лайла так и не нашла того, что могло бы сравниться с палитрой заката — разве что краски с этой же палитры на синем холсте океана.        — Словами не передать, как это прекрасно.       Мягкий голос, раздавшийся у нее за спиной, впервые не заставил девушку вздрогнуть от неожиданности, а даже наоборот, вызвал незримую улыбку.        — Да, — только и ответила она, потому что была абсолютно согласна с братом.       Медленно подойдя и встав рядом, Киллиан осторожно спросил, не скрывая любопытства:        — Что за песню ты пела?       Лайла не сразу поняла, о чем он говорит.        — Ты напевала какую-то мелодию, — пояснил Джонс немного смущенно, тем самым очень сильно напомнив себя в юности.       Девушка была почти уверена, что стояла молча, однако вряд ли Киллиану могло померещиться пение сирен. К тому же, Лайле не понадобилось много времени, чтобы понять, о какой песне идет речь. Не менее смущенно, она рассказала историю этой песни.        — Я придумала ее очень давно, еще когда только-только ушла из дома. Короткая и не слишком веселая песня… Поначалу я ее пела, потому что было скучно, потом — чтобы подбодрить саму себя. Со временем она стала, можно сказать, моим талисманом. И я ее пою в двух случаях: когда мне слишком тяжело или когда я чувствую себя свободно. В безопасности. То есть редко, да.        — Тебе уютно на чужом корабле? — с сомнением и ноткой ревности протянул Крюк, на что его сестра со скрытой улыбкой покачала головой.        — Нет. В море. Ты же и сам это понимаешь… И закат очень уж красивый.       Некоторое время они смотрели, как солнце все быстрее скрывается за невидимым краем моря. Однако было ясно, что Киллиан хочет что-то сказать и либо не решается, либо ждет момента.        — Может, напоешь? — осторожно попросил он, выгибая бровь дугой и доверчиво, а вместе с тем — нерешительно, глядя на сестру.       Та хотела возразить, да и явно это было не то, зачем он пришел… Однако вместо этого, почти не отдавая себе в том отчета, тихонько начала петь:        — Я тебя найду… Обещаю… Сквозь огонь пройду… И — я знаю… Ты будешь ждать… Мне уж не страшно… в небо взлетать… в море тонуть… к смерти идти… Только б найти… Я тебя найду.       Одно из богатств их семьи — голос, который в разговоре обыкновенный, даже чуть хрипящий, но в пении переливчатый и музыкальный. Каждым Джонсом этот дар получен с самого рождения. Когда Лайла и Киллиан были еще детьми, они часто во время своих игр напевали какие-нибудь песенки. А по праздникам песни пела вся их большая семья. Если в доме были гости, они слушали зачарованно, а по окончании исполнения очень долго молчали, погруженные в красоту песни, и потом только начинали громко хлопать и расхваливать Джонсов.       Видимо, не одна она это помнит.       Смущенно скосив глаза на брата, Лайла с изумлением заметила, что отблески закатного солнца сияют на его щеках, глаза прикрыты, и все лицо отражает одновременно страдание и необъяснимый восторг.        — Боги, Лайла…        — Ладно уж, — Лайла чувствовала себя не в своей тарелке, поделившись, пусть и с братом, таким сокровенным. И, как ни пыталась она сама же это отрицать, ей вдруг стало легче, словно один из множества тяжелых камней, лежащих на ее душе, сорвался и упал в море, оставшись глубоко под водой и далеко позади них.       На некоторое время вновь воцарилась тишина. От солнечного диска остался лишь краешек, кажущийся белым.        — Какие у тебя планы? Ну, что будешь делать, когда разберемся с Калипсо? — как бы невзначай поинтересовался Киллиан, стараясь не смотреть на сестру. Та горько усмехнулась.        — Честно? Я не знаю. Всю жизнь я прожила ради одной единственной цели, и теперь, достигнув ее… Я не знаю.        — Но ведь твой целю было вернуть свою семью, так?        — Нет. Найти брата — вот, что я хотела.       Киллиан повернулся к ней, несколько секунд внимательно смотрел в глаза, так сильно похожие на его собственные, и тихо сказал:        — Ты могла бы остаться. Мы бы стали настоящей семьей, как это должно было случиться очень давно.       Это именно то, чего Лайла больше всего боялась.       Она не просто понятия не имела, как ответить, но и совершенно не знала, как сама хочет поступить. И можно было бы просто перевести тему — но только не под пристальным взглядом брата, смотрящего с такой надеждой и болью, что сказать «нет» невозможно. Но и согласиться нельзя.        — Я… — она осеклась, и взгляд Киллиана сразу померк. Он по-прежнему чувствует каждое ее переживание так, как никто. — Я просто не уверена… Для начала справимся с богиней — это ж раз плюнуть! — а там уж думать будем.       Джонсы одинаково покачали головами и хмыкнули. Действительно — подумаешь, богиня во врагах!       Солнца уже не было видно, лишь его последний золотистый луч освещал небо, ставшее кроваво-алым.       Наверное, только в момент, когда тему сменить тему почти жизненно необходимо, приходят мысли и тут же воплощаются в действия, о которых потом, быть может, и не пожалеешь, но не назовешь иначе как безумными.        — Кстати о семье, — Лайла вскинула бровь и ухмыльнулась. — Долго ты еще собираешься тянуть с Эммой?       Киллиан опешил от такого неожиданного и прямолинейного вопроса.        — В смысле?        — В смысле, когда ее замуж позовешь?       Раздался нервный смешок, бровь дернулась; Киллиан облизал губы, почесал затылок… Лайла, не мигая, наблюдала за ним, не скрывая удивления. Взрослые люди, а переживают, как дети, по сути из-за такой простой вещи, пусть и важной для них.        — Но ты хотя бы собираешься? — настойчиво интересовалась Лайла, потому что с каждой секундой волнение брата нарастало.        — Ты даже не представляешь, как давно, — выдал он глухим голосом. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он продолжил. — Может, не с первой встречи… Но после ее поцелуя, когда мы спасали Генри в Нетландии, я сразу понял, что хочу видеть Эмму рядом с собой всю жизнь. А когда… Когда нам пришлось расстаться на целый год, и я знал, что она не помнит совершенно ничего о себе настоящей… Это была такая мука, Лайла, ты не представляешь. И больше всего на свете мне хотелось найти ее — но не вернуть ей память, нет. Мне самому было стыдно признаваться себе в этом, и этого никто не знает — вот теперь узнаешь ты, — но я хотел найти ее и рядом с ней стать другим человеком, чтобы она увидела меня другого, не помнила, что на самом деле я злодей…        — Но ты все же ее спас, помог, — перебила девушка, со странным трепетом в груди наблюдая скользящие по лицу Киллиана воспоминания, полные страданий.        — Да, в самый последний момент… Когда я постучался в ее дверь, я еще не был уверен, что скажу правду. А потом увидел ее лицо, ее глаза. Такие незнакомые — но и родные. Я понял, что не хочу однажды снова увидеть в них разочарование — а это бы случилось, потому что Эмма обязательно сняла бы заклятие… — на некоторое время он замолчал. — Что ж, а теперь, когда мы буквально прошли через Ад, когда столько всего прошли и пережили вместе, больше всего на свете я хочу, чтобы мы, наконец, получили если и не счастливый конец, то хотя бы несколько лет — да хотя бы месяцев! — обычной счастливой жизни. Вместе.       Он замолчал, и Лайла как можно тише втянула в себя воздух и медленно выдохнула — не хотела показать, что едва не заплакала, потому что это было совершенно не так.       Поняв, что необходимо ответить на такие душевные признания брата, а также то, что обычные слова прозвучат равнодушно, девушка прикусила губу и, взвесив все «за» и «против», крепко сжала левой рукой свой кулон. Нахмурилась, сосредоточилась, призвала те капли сверхъестественного, что в ней были, зажмурилась… Шарик в руке стал нагреваться, в какой-то момент почти обжег ей руку, но Лайла не останавливалась…       Как под водой до нее донесся встревоженный голос Киллиана, как в темноте ночи блеснуло что-то сине-зеленое сквозь приоткрытые ресницы.       Лайла резко выдохнула и прижала к груди руку, которую продолжала сжимать в кулаке. Это было труднее, чем раньше.        — Лайла, в чем дело? — настойчиво звал брат, сжав плечо девушки.       Она открыла глаза и посмотрела в его напряженное лицо; закатное небо добавило золотистый оттенок во все цвета, потому проблеск страха Лайла видела в непривычно зеленоватых — точь-в-точь, как море, окружающее их судно — глазах.        — Ты должен сделать ей предложение, — выпалила младшая Джонс, и заулыбалась, понимая спонтанность этих слов.        — Что? — Киллиан посмотрел на нее так, словно не был уверен, что она полностью в порядке. Но поняв, что Лайла говорит совершенно серьезно, растерялся. — Прямо здесь, серьезно? Ну… Надо хотя бы ее родителей найти, для начала… Благословения попросить, все такое…       Лайла скептически подняла брови.        — Тебе не двадцать и даже не тридцать, а двести.        — Но все равно! Нельзя так сразу…        — Так отлично, завтра утром ее родители будут здесь, ты переговоришь с ее отцом. Вы ведь, насколько я знаю, в хороших отношениях.       Киллиан с сомнением покачал головой.        — Это как посмотреть… Да и слушай, все равно ведь нет кольца, а без кольца как-то глупо…        — Кольцо есть, — сказав так, Лайла протянула ему раскрытую ладонь.       В ее руке поблескивало нечто серебристо-синее. Мужчина присмотрелся. Это было прекрасное кольцо с сапфиром, в вечернем свете отсвечивающим зеленым. Настолько прекрасного украшения Джонс никогда в своей жизни не видел, хотя колец он повидал немало.        — Какое красивое… — прошептал он.       Лайла прищурилась, не зная, расстраиваться или нет.        — Ты его не помнишь?       Брат вскинул на нее чуть удивленные глаза.        — А должен? Это кольцо…        — Кольцо нашей матери.       В первый миг выражение его лица не изменилось. Затем на нем отразилось непонимание и сомнение, после чего им уступила место тоска и глубокая, давно ставшая частью души печаль.        — Она отдала его мне еще до того, как я ушла, — продолжила девушка, едва справившись с собственной грустью. — Чтобы я хранила, а однажды либо сделала своим обручальным кольцом, либо отдала невесте старшего брата.       Киллиан втянул в себя воздух и прикрыл глаза.        — А я даже не помню этого кольца…        — Неудивительно, мама редко его носила. Помнишь, как Лиам был на нее похож? — Они невесело посмеялись, хотя постепенно их общее горе становилось светлой памятью и теплой печалью. — Возьми. Хотя бы ради того, чтобы я исполнила ее завет.       Их пальцы соприкоснулись. Лайле показалось, что рука мужчины горит огнем, а Киллиану, в свою очередь, — что ладонь девушки подобна льду.        — Ты горишь…        — Тебе холодно? — произнесли они одновременно и посмотрели друг на друга. После чего снова посмеялись, кажется, впервые с момента их встречи свободно и легко.               «Веселый Роджер», открытый океан, настоящее время.       Киллиан Джонс до боли в глазах всматривался в даль, хотя сам не знал, что рассчитывает увидеть там. Чутье подсказывало: Край Света невозможно увидеть вот так, издалека, а дух моряка твердил, что плыть ему еще и плыть, и не видно конца-края этим водам.       Расспросы Динь-Динь не увенчались успехом, а уж Зелины — и подавно. Крюку так и не удалось выяснить, что привело фею и ведьму на его корабль, да еще и вдвоем. Впрочем, не это его беспокоило больше всего.       Он переживал за Эмму и Лайлу. Как-то они там? И где «там»? Что с ними? Кто рядом с ними?       Быть может, и их самих уже нет…       Неправда. Он бы почувствовал. И даже не так — он бы сам умер, если бы была мертва Эмма. Но половинка ее сердца, что билась в его груди, работала исправно. Она оставалась такой же сильной и горячей, как и раньше.       Хотя в последние дни Киллиану все больше казалось, что его сердце бьется не только исправно, но и с еще большей, с удвоенной силой. Что бы это могло значить? Он не знал. Как не знал в те минуты фактически ничего, способного его успокоить.       …Когда рядом с ним приземлилась на палубу очередная чайка, Джонс не обратил на нее внимания — подумаешь, очередная птица, каких в море хватает… А потом вдруг понял: они слишком далеко в открытом море, птица с материка не могла сюда прилететь. Значит, либо она обитает где-то не очень далеко, на островке, либо…       Киллиан осторожно приблизился к птице, словно чего-то ожидающей, и прищурился. К лапке чайки была привязана записка. Сглотнув, мужчина протянул подрагивающие руки и отвязал клочок бумаги. Птица не шелохнулась, а едва послание оказалось в руках моряка, вспорхнула и улетела, растворяясь высоко в небе.       Сглотнув, Киллиан торопливыми движениями развернул записку.       Пять слов, посланные неизвестным человеком, заставили мужчину тут же выронить листок, точно ошпарившись. Застыть на месте, как будто вмиг обратившись камнем. Тяжело дышать, но не иметь возможности даже почувствовать воздух и надышаться. Ощутить, как сердце гулко бухает в груди, отдаваясь в ушах глухим эхом. Забыть обо всем на свете кроме пяти слов, которые грубыми буквами выжжены перед его глазами, в его голове и душе.

Твоя любимая беременна. Лучше торопись.