the last laugh

Сидеть в коридоре и тереть пальцами мокрые щёки — не лучшее занятие для девятнадцатилетнего парня. Но слёзы никак не останавливаются, от осознания того, что это даже ещё не конец. Он точно умрёт, думает. Юнги сломает ему рёбра. Сам, не будет просить Намджуна. Потому что Чимин его, Юнги, поцелует. Где-нибудь на заднем дворе, возле клумб с белыми васильками, красиво до ужаса. Отличное место, чтобы умереть. А ещё Джин может спрятаться в вишнёвых кустах, чтобы всё видеть, чтобы всё закончилось, чтобы не плакалось по-девчачьи в углу пустынного коридора. Надеяться, что Джину станет стыдно после Чиминовой смерти — безнадёжно, да? Он ведь, как всегда: «какой есть», и всё ведь? Найдёт нового дурачка и будет его засыпать своими тупыми идеями, и играми со смертью, а потом и того убьёт, и следующего, и ещё одного, всем это его «какой есть» на уши вешая. Может, после четвёртого, Джина нарекут проклятым, и никто с ним не захочет дружить? А может и нет. «Последним воспоминанием будут губы Юнги, — думает Чимин. — Какие они? — неосознанно. — Стоят ли они того, чтобы умереть?» — вполне, оправданно.

***

Чимин захлёбывается слезами, растирая грязные дорожки по лицу и туманя взгляд новыми капельками, собирающимися в краешках глаз. Сквозь всхлипы слышится едва различимое шуршание за углом, Чимин судорожно вытирает своё отчаяние крохотными ладошками, и сглатывает подкатывающий к горлу ком. Шаги. И страшно до невозможности. Глаза жмурит и сжимается всем телом, задерживая дыхание. — Чимин? — Пак не этот голос ожидал услышать. И чёрт его знает чей вообще ожидал. Но не этот. Он отрывает руки от лица и внимательно смотрит в девичье лицо. Черты лица знакомые, но Чимин не знает её, не помнит, может у них совместная пара по экономике? Или виделись на дополнительных факультативах по истории? И это бы Чимина вполне устроило, только память предательски подсовывает картинку. Разведённые по обе стороны маленькой фигурки тонкие руки, впечатывающиеся в стол ладони, с такой силой, что, кажется, тёмное дерево сейчас захрустит и развалится. Разъярённое лицо, глаза пышущие огнём и молниями, хриплый шёпот, пропитывающий страхом даже Чимина, который наблюдает на расстоянии десяти метров, не разбирая слов, что уж говорить о девушке, в испуганное личико которой, Юнги почти тычет носом. Именно эта девушка перед Чимином. Смотрит взволнованно, чуть склонив голову, и подходит ближе. Девушка Юнги? И эта мысль больно ударяет в сердце. Девушка Юнги — это опасно, думает Чимин, а ещё, что у Юнги плохой вкус. Девушку красавицей не назовёшь. Есть варианты и получше. Например, Чимин. Что? Пак своих мыслей пугается и густо краснеет, отворачиваясь, и снова прикрывая лицо руками. — Оппа, как ты? Это Юнги сделал? Сильно больно? — девушка усаживается на колени, рядом с Чимином и руку ему на плечо совсем осторожно укладывает, но Чимин всё равно вздрагивает, и чужие пальцы исчезают. — Всё хорошо, — выдавливает Чимин совсем тихо. — Оппа, ты плачешь? Тебе больно? Оппа, прости.Юнги.с ним так тяжело, прости его, пожалуйста, я поговорю с ним… — Н-Не надо, — выкрикивает Чимин, резко отрывая ладони от лица. Девушка испуганно отстраняется. — Юнги с детства приносит одни проблемы. Прости, что тебе пришлось это терпеть, такого не повторится, обещаю, — девушка еле заметно улыбается, а у Чимина в голове: «с детства», — что значит — встречаются они довольно давно, «такого не повторится» — что она для Юнги не последний человек, раз к её мнению прислушается. — Оппа, занятия скоро кончатся, и минут через десять тут будет огромная толпа, давай я помогу тебе встать, — девушка улыбается, протягивает руку, а Чимину свою в ответ подавать совсем не хочется, мало ли что за это с ним Юнги сделает, но всё же робко поднимает подрагивающую ладонь. Путь от одинокого коридора до университетского крыльца, переполненного студентами, они проделывают в тишине, только Чимин чувствует на себе испепеляющие взгляды. А стоит ему повернуться, как девушка смущённо прячет глаза и пальцами нервно мнёт юбку. Чимину так не нравится. Чимину страшно и, как-то, противно. И мысль навязчиво лезет в голову, мол, эта девушка Юнги совсем не подходит. — Ээ… Спасибо, я теперь сам… Это… Домой… Спасибо ещё раз… — Юнми, — произносит девушка, чувствуя неловкую паузу Чимина. — Спасибо, Юнми, приятно познакомиться, — Чимин одаривает её легкой улыбкой, еле заметно жмурясь от пощипывания на губах. — Я пойду, твой парень скоро выйдет. — ляпает Чимин, совсем не уследив за сменой тона. — Что? — осторожно спрашивает Юнми, хмуря свои тоненькие брови. — Ты о ком? — девушка озадаченно смотрит на растерянного Чимина и через пару секунд начинает судорожно мотать головой. — Юнги не мой парень, оппа! Я его младшая сестра, оппа! У меня нет парня, у меня… — Чимин дальнейшее не слышит, прокручивая в голове первые две фразы, а улыбка сама собой ползёт на лицо, и плевать уже, что губы трещат и во рту вкус кровавый.д — Вот как, — слова вылетают вместе с широченной лыбой от уха до уха, глаза щёлочки. Девушка моргает растерянно и открывает Чимину свои ямочки на щеках, улыбаясь робко в ответ. — Тебе точно больше не нужна моя помощь? — интересуется Юнми, поднимая глаза. — Нет, ты и так сделала для меня очень много, — и Чимин не врал, улыбался искренне, и протягивал девушке руку. — Оппа, у тебя кровь, — она мнётся, — на губах — глаза прячет и убирает руку за спину. Чимин облизывает губы, чувствуя на языке солоноватый привкус, а Юнми прослеживает это движение завороженным взглядом и отворачивается, густо краснея. — Ничего страшного, — ерошит свои волосы Пак, снова широко улыбаясь, — Ну, я пойду, пожалуй, спасибо тебе ещё раз, огромное. — пару секунд стоит в ступоре, чувствует незавершенность, неловкость, давай же, Чимин, скажи что-нибудь и вали отсюда, не хватало ещё с Джином столкнуться. — Эм… Увидимся, Юнми! — Чимин машет ладонью, улыбаясь всё той же, от уха, до уха — Будь осторожнее, оппа, — тихое. Пак разворачивается, уверенно шагая вниз по ступеням, упуская из виду резкое движение тоненькой девичьей ручонки, в попытке ухватить его за краешек футболки, но остановившееся на середине пути.

***

— Намджун, блять, я просил тебя выкинуть пацана, а не рёбра ему ломать, — оттачивает Юнги, не открывая глаз. Намджун прерывает тихую беседу с Тэхёном и поворачивается к Юнги, заламывая брови в немом «Что не так-то?». Тэ дёргается от неожиданности, думал, Юнги спит давно, да и распластанное по соседней кровати тело, уже как минут пятнадцать не подающее признаков жизни, к этому располагает.

***

Но Юнги не спал, просматривая под веками кино, где в главной роли бесстрашный мальчишка Пак Чимин, который совсем пугливо машет ресницами, но слишком смело Юнгины слова мимо ушей пропускает, ни одному приказу не подчиняется. И «да кто ты, блин, такой, Пак Чимин?!». С вызовом пялится все три секунды, пока за ним закрывается дверь, хотя от боли должен скручиваться и лбом о грязный линолеум тереться, слезами давясь. «Да кто ты, блин, такой, Пак Чимин?!» — вторит подсознание. А Намджун тот ещё уёбок. Кто просил ещё и разукрашивать живот паренька синяками? Юнги и так с этим сломанным носом перестарался. Чёрт его знает, насколько тупой этот Пак Чимин, пойдёт, да расскажет обо всём директрисе, состроив невинную мордашку. А она у него смазливая до чёрта, да и этой ведьме осточертело каждый раз спускать Юнги с рук все его провинности, только потому, что спортивная гордость школы, подающий надежды баскетболист, а его успех — заслуга школы бла-бла-бла. Но в этот раз вполне можно проколоться. Сломанный нос, разбитая губа и синяки под футболкой. Уже вполне себе веский повод получить нехилое наказание. А щенячий взгляд и, возможно, даже, пара слезинок, однозначно оставят Юнги в проигрыше. Из этого следует, что Чимин вовсе не тупой, а очень даже хитрожопый и продуманный пацан, и ясно совсем, чего он всеми этими подглядками добивался. И, сука, Намджун, спасибо, блять, помог, друг. — Намджун, блять, я просил тебя выкинуть пацана, а не рёбра ему ломать, — не выдерживает Юнги и выкидывает сквозь зубы. — Да по-хорошему этого ахуевшего пиздюка надо было, как минимум, пару раз так и… — Намджун затыкается, когда ловит холодный взгляд Юнги. Молчание прерывает Тэхён, смеётся притворно громко, пытаясь сломать эту напряжённую атмосферу, хватается за Намджунову руку и тянет с кровати: — Нам уже пора, мы ведь сегодня собирались в караоке отвиснуть, — квадратно лыбится Тэхён. — Вставай, Юнги-хён, закажем рамён, выпьем, вы с Намджуном зачитаете своих Epik High, весело же, вставай, хён. Всё это, и вправду, звучит заманчиво, Юнги даже смягчается и улыбается уголком губ, поднимается с кровати и подтягивается. — Умеешь же ты уговаривать, Ким Тэхён, — и компания дружно покидает медицинский кабинет.

***

На крыльце после занятий всегда очень людно. Студенты толпятся, разделившись на группки и что-то яро обсуждают, улыбаются, хохочут на разный лад, всплёскивают руками. У Юнги от этого зрелища портится настроение. Ему болтливого Тэхёна хватает, который, вроде, сойдёт, но всё же, иногда, Юнгино усталое «заткнись», слышит. А эти девицы с высоким ехидным смехом, от которого у Юнги в ушах звенит противно, заставляют кулаки сжимать, и шаги шире делать, прибавляя скорость. Юнги таких девиц терпеть не может. Да и в общем, целом, противоположный пол, сколько Мин с ним не сталкивался. Только раздражает, выводит из себя, до красных отпечатков-полумесяцев на бледных ладонях. Сестрёнка Юнми чего стоит. Мелкая идиотка, облизывающая плакаты с айдолскими накрашенными рожами, ставя целью всей своей жизни добиться расположения одного из этих мальчиков-цветочков. Полка, заставленная книжками, в стиле «Как распознать, что ты нравишься парню», и горы разноцветного шмотья вместо мозга. И как? Как вообще считать её за человека? Когда она сама отказывается им быть, предпочитая этому жизнь нарядной куклы. Эти девчонки такие глупые. А ещё кричат громко-громко, хлопают накрашенными ресницами и тянут противное «оппа». Юнги помнит одну такую. Миниатюрную тринадцатилетнюю девочку с вьющимися тёмными волосами и смущенной улыбкой. Помнит идеально-ровный почерк, которым в записке выведено: «Ты мне нравишься, давай встречаться». Помнит, как друзья завидовали, говорили, мол, повезло, и улыбались завистливо, когда Мин хвастался, что у него вот свидание сегодня, да-да, всё по-взрослому. Но так и не понял, от чего столько радости и чему тут завидовать. Парк, кино, кафе, под аккомпанемент несвязной девичьей болтовни, и Юнги правда пытался понять, что в этом такого крутого все его друзья видят, а потом бросил это дело, когда уже невмоготу стало слушать про платья, подружек и милые дорамы на тв. Просто, на середине фразы прервал своим: «извини, ничего не выйдет», — и заскрипел стулом, вставая из-за столика. А девочка глазами заморгала быстро, бледными ручонками закрыла лицо, и Юнги как-то совсем стыдно стало, и гадко, до тошноты. Она очень милая, правда, волосы у неё красивые, и платье ей очень идёт, но это всё, извините. Тогда, в свои тринадцать, Юнги решил, что всякие там отношения оставит на «потом», на «когда-нибудь», а сейчас он пойдёт к Намджуну, у него родители уехали, а новая серия только что вышедшего аниме, сама себя не посмотрит. Никто из них не знает японский, но с выдуманным переводом Тэхёна смотреть веселее даже. Вот и сейчас, идут эти два раздолбая чуть впереди, Тэхён яростно размахивает руками, что-то доказывая, а Намджун смотрит на него с совершенно нескрываемым сожалением и принимается втолковывать что-то совсем противоположное. А вокруг по-прежнему людей тьма, Юнги даже дышать тяжело в такой атмосфере, и он догоняет друзей, подталкивая их в спины, чтобы быстрее, за ворота, туда, где мир сузится до их маленькой компании в уютной комнатке с караоке и любимым чаджамёном. Но планы внезапно меняются, когда Юнги замечает рыжую макушку пробирающуюся сквозь толпу. Губы непроизвольно растягиваются в хитрой усмешке, а слова сами валятся изо рта. — У меня тут дело наметилось, я вас догоню, — парни удивлённо оглядываются, но ничего не спрашивают, знают, что бесполезно, сам расскажет, если захочет. — Окей, — отзывается Тэхён и отворачивается к Намджуну, принимаясь снова махать руками ему перед лицом. А Юнги и сам не поймёт, что это с ним. Чего ему от мелкого надо? Удостовериться, что Намджун ему рёбра не сломал? А если сломал, то припугнуть, чтоб не разболтал? Да, подходит. И Юнги шагает уверенной походкой к воротом, где топчется рыжеволосый.

***

Поговорить с ним прямо у входа в универ — идея дерьмовая. Слишком много свидетелей. У Юнги дохрена и больше недоброжелателей, которые с удовольствием раздавят его подслушанной информацией, раз уж руками не выходит. Тупые крысы. Нужно, чтоб безлюдно — отмечает Юнги. Нужно, чтоб только я, и он. И звучит тупо до ужаса, раздражает. Юнги идёт за Чимином, на расстоянии пяти метров, что крайне тяжело, потому что пацан ну уж слишком медлительный, а у Юнги шаг широкий, и пять совсем скоро превращаются в три. Мин отчётливо видит каждое движение парня, как тот чёлку, на лицо спадающую, назад зачёсывает, как пальцами щёлкает, в ритм какой-то песенки, играющей в рыжей голове. Юнги смотрит внимательно и в мыслях вырисовывает свою речь, наполняя её дерзкими подколами и издёвками, думает, что про надменное выражения лица нужно не забыть, и уже видит в ответ на всё это опущенные глаза младшего, прикрытые растрёпанной чёлкой. Юнги такой расклад нравится, он сам себе лыбится, представляя как младший при виде этой улыбки дрожит всем телом и сжимается от страха. Только вот Чимин этот тоже какой-то чересчур радостный, тихо бормочет какую-то попсовую песенку, в стиле разукрашенных мальчишек с плакатов Юнми, и это так по-детски нелепо, что Юнги усмехается в кулак. Мало того, Пак ещё и запрыгивает на бордюр, руки в стороны расставляя, совсем превращаясь в пятилетнего. Шагает, покачиваясь из стороны в сторону, машет руками, наивно полагая, что это спасёт его от падения, но помогает ведь. Чимин после почти падения в лужу замедляет скорость, от чего Юнги ещё на метр сокращает расстояние между ними. Чимину, видимо, надоедает балансировать на поребрике, и он находит себе новое ребяческое занятие. Пинать алюминиевую банку из-под пива, которую кто-то швырнул мимо мусорки. Отлично, да, Пак Чимин, девятнадцать лет. Теперь слово «малой» по отношению к нему обретает особый оттенок. Юнги устало потирает глаза пальцами. У Чимина футбольный матч в самом разгаре, играет он против Юнгиного терпения. Чимин, увлёкшись, бьёт ногой по железяке слишком сильно, и та вылетает на дорогу. Юнги зло усмехается, а паренёк к нему поворачивается в профиль, разглядывая, сминающуюся под колёсами машины, игрушку. Юнги замечает робкое «ой», — слетающее с губ младшего. «Идиот», — думает и понимает, что слишком близко подошёл, раз даже чужой шёпот слышит под нос. Странно вообще, что Чимин его ещё не заметил. Юнги впервые слышит заливистый смех мальчишки, когда тому под ноги подползает какая-то ободранная псина, трётся об него грязной шерстью, а тот довольный, гладит, смеётся, что-то болтая про необычные пятна на морде собаки. И Юнги закатывает глаза, потому что псина, как псина, обычная совсем, а вот по-дурацки счастливая улыбка пацана выглядит довольно интересно и странно. При нём-то Пак только глазами растерянно моргает и губы сжимает в тонкую линию. Ещё через пару метров, младший задирает голову вверх, рассматривает облака, наверное, или он просто долбоёб. Юнги склоняется ко второму, и вселенная, будто бы оповещая о верности его предположения, подсовывает Чимину под ноги огромную лужу, в которую тот, конечно же, наступает. Юнги слышит «Ну, блин!» тоненьким голоском, и взрывается хриплым смехом. Этот Чимин забавный до невозможного. «Ну, блин»? Пак Чимин, ты серьёзно? Юнги бы весь свой немалый запас мата перебрал, попади он в такую ситуацию, а тут «Ну, блин», и, чёрт, этот мальчишка действительно странный. Пак теперь перепрыгивает через лужи, смешно размахивая руками перед прыжком. Юнги не замечает, что улыбка с собственного лица не слазит. Такой вот Пак Чимин — ни на секунду не перестаёт делать что-то нелепое, от чего не смеяться, чисто физически, невозможно. И Юнги смеётся, тише старается, но, как выходит. Чимин так ни разу и не поворачивается, а Юнги уже и забывает совсем цель своего преследования, и приходит в себя, только когда замечает, что Чимин медленно сворачивает по бордюру к подъезду. Теперь не особо важно, есть тут люди, или нет, не просто же так он за этим пацаном плёлся. Мин делает серьёзное лицо, прокашливается в кулак, и наконец выдаёт в чужую спину отрепетированную фразочку: — Что-то ты слишком весёлый для получившего под дых от Намджуна, — а теперь ждёт. Что будешь делать, Пак Чимин? Парень замирает, сотрясаясь от знакомой хрипоцы в голосе, не удерживает равновесие, соскальзывает ногой с бордюра и плюхается в лужу во второй раз. Юнги себя оценивает на пятёрку, и это совершенно оправданно, потому что даже на расстоянии видно, как у Чимина задрожали коленки, только от одной его фразы, и это, чёрт возьми, льстит. Чимин боится повернуться, он на свой красный кед смотрит, по щиколотку исчезающий в мутной луже, и чувствует как внутрь просачивается вода, оставляя неприятное ощущение на коже. — Повернись, — из-за спины требовательное. Голос звучит громче, а значит ближе. По спине расползаются мурашки и губы трястись начинают. Бежать уже некуда. Чимин их закусывает и жмурит глаза. Поворачивается деревянными рывками, опуская с бордюра в лужу второю ногу, рассматривая, как ярко-красная ткань от воды становится на тон темнее. — Ну ты и кретин, — насмешливо тянет Юнги. — Нахер ты в лужу встал, идиот? — Юнги подходит ближе, Чимин видит, как белые найки шагают к его промокшим кедам. А потом дергается, чувствуя, как чужие пальцы вцепляются в рукав его рубашки и тянут в сторону, заставляя, под звуки разливающейся воды, сдвинуться с места. Чимин разглядывает свои, теперь бордовые, кеды, с которых вода на сухой асфальт стекает ручейками, и переводит взгляд на белые кроссовки, как-то нервно постукивающие по земле. — Как нос? — насмешливо интересуется Юнги. Чимин неосознанно морщится, и от боли открывает рот в немом возгласе. — Покажи, — раздражается Мин чужим молчанием. Чимин совсем медленно поднимает голову, так же, рывками, по миллиметру, открывая себе вид на тощие, бледные ноги Юнги, торчащие из огромных кроссовок, что выглядит совсем странно. Маленькие колени со шрамами и алыми ссадинами выглядывают из-под манжетов узких джинсовых шорт. Длиннющая майка, явно слишком широкая для худющего Юнги, висит на угловатых плечах, показывая острые ключицы, и Чимин сейчас сто тысяч раз пожалел, что поднял голову, лучше бы Мин врезал снова, чем-то, что младший сейчас, откровенно говоря, залипает на его ключицы, и готов прямо сейчас признать, что это лучшее, что он видел когда-либо. И тут же осекается на этой мысли, потому что нет, не лучшее, потому что, если чуть выше голову поднять, то видно Юнгову тонкую шею с выделяющимся кадыком, дергающимся верх-вниз, и венами, виднеющимися сквозь прозрачную кожу. Пак сглатывает, это всё что, чёрт возьми, такое? Воздух в лёгкие отказывает пробираться, голова — думать. Чимину кажется, что он уже вечность скользит по телу Юнги взглядом, на деле же всего секунд десять тратит на это, и, наконец, приближается к лицу Мина. Огибает ровный подбородок и рассматривает тонкие губы старшего, растянутые в беззлобной ухмылке, и прищуренные глаза, изучающие лицо Чимина в ответ. Юнги передёргивает бровями с вызовом, отвлекая младшего, от поднимающейся к его лицу бледной ладони. Чимин вздрагивает от неожиданности, когда Мин своими пальцами осторожно проводит по его носу, слишком нежно как-то. Пак смотрит, удивлённо выпучив глаза, а Юнги и сам теряется от этого своего порыва, взгляд смущённо отводит, и руку отдёргивает, как от пламени, и только одна идея, как замять это что-то непонятное. Чимин чувствует боль в животе, кулак Юнги больно прикладывается на уже имеющийся синяк, и Пака скручивает пополам, вырывая тяжёлый выдох из лёгких. У Юнги рука трясётся, он прячет её за спину, но дрожащие колени прятать некуда, и часто-часто вздымающуюся грудь — тоже. — Как живот? — выдавливает больную усмешку, хотя на лице подрагивают мускулы, и страх хорошо читается. У Чимина в глазах искорки, земля крутится, и голос Юнги слышится как-то приглушенно. — Я всё спросить хотел, чего ты тогда пялился? — Юнги и сам не понимает, кто за него говорит, слова сами льются, прерываясь только судорожными вдохами. — Не знаешь кто я такой, и на что способен? Тебе, правда, никто не рассказывал? Или знаешь, и специально лезешь? Ты мазохист? Или может ты правда педик, а, Пак Чимин? — голос уже срывается и заткнись, Мин Юнги, заткнись и вали. — Думаю, сейчас ты ответить не в состоянии, — а я услышать. — Поразмысли пока, а в следующий раз я спрошу снова, и ты своим тупым молчанием не отделаешься. И Чиминовы лёгкие, наконец, наполняются воздухом, когда белые кроссовки пропадают из его поля зрения. «Завтра будет очень тяжело, — думает. — Но спасибо и на том, что сегодня не умер.»