Еще один Уизли

23. Решение оказалось стратегически верным, правда, тот момент, пока Молли не остыла, Люциус благополучно переждал в саду – потому что за неимением лучшего объекта она костерила Артура. Уизли благоразумно поддакивал, а потом сбежал к себе в гараж. А дорогая половина с бутылкой блэковского коньяка отправилась в гости к Августе Лонгботтом: известие о скором родстве действительно следовало обмыть. Артур тоже был не против обмыть такое дело, но в одиночку отмечать было глупо, а вместо коньяка нашлась только спиртовая настойка от суставов – вот и пришлось ограничиться чаем и в компании Малфоя. Он думал, пока все прояснится и утрясется, посидеть порисовать у себя, но просочившийся следом в мансарду Люциус сидеть тихо и не мешать в это раз настроен не был. Сначала потянул на озеро, и там они проплавали почти до самой темноты. Проплавали в озере и процеловались на берегу – пустив все на самотек, Артур и Люциус мало разговаривали о том, что творится и что будет дальше… так, плыли по течению. А когда доехали до Норы, пока сели ужинать – Люциус едва не носом клевал за столом. Это выглядело, конечно глупо, но Артур постоянно одергивал себя на том, что тянет руку... нет-нет, не за теми ласками, которые пока случалось только урывками и украдкой, но убрать от лица выбившуюся прядь, расправить замявшийся воротник, погладить по щеке. Приласкать. Ободрить. А потом зачихал камин, и в облаке поднявшейся сажи в Нору шагнула Молли. Блэковский коньяк оказался выше всех похвал и долгая беседа с Августой Лонгботтом получилась, очевидно, поэтому достаточно задушевной. Молли Уизли спотыкалась и хихикала, неловко поцеловав Артура в плечо (куда попала, очевидно), поцеловала Люциуса в макушку, снова захихикала: - Жизнь продолжается, а? Все еще будет? Кажется, она была не просто слегка пьяная, а пьяная самым изрядным образом; ее даже пришлось проводить до комнаты – и она упала спать, даже не разувшись. - Ох, Ворчушка… - Арти, а кошка где? – пробормотала она, рассеянно шаря рукой по одеялу. Подгребла к себе одну из кошек и затихла. - Ох, Ворчушка-шкворчушка, что же ты… все еще будет, правда. Все продолжается… Все и правда продолжалось. Потому что их с Люциусом потом снова потянуло целоваться. А вот желать спокойной ночи и расходиться по комнатам – как-то совсем нет. Артур, кажется, скорее умер бы на месте, чем снова повторил бы вслух несомненно дурацкое и безмерно пошлое: - К тебе или ко мне? И пропал, пропал окончательно и бесповоротно. Утонул в безоговорочной и неизмеримой нежности – весь Малфой был будто из шелка и атласа, и, даже светло-загорелый от постоянного пребывания на воздухе, в летнем сумраке смутно белел так, что Артур брякнул первое, что только пришло в голову: - Светишься. Весь светишься… Наверно, так светились фейри, танцуя на своих лужайках, и наверняка точно так же низко и бесстыдно звучал в ответ тихий смех: - Жизнь продолжается? И точно ведь подмечено – жизнь. Биение жизни, целая вечность впереди – все еще будет!.. А пока были запахи пота, желания, сладких ягод и молока, от чистого белья – запах солнца и ромашкового мыла, и поганец-Малфой легко переступил узкими босыми ногами через собственную одежду. А вот руки у него мелко дрожали. - Я не наврежу тебе, - пробормотал Артур. – Я постараюсь… Снова смех пакостливого фейри – и выдох просто совсем в губы: - Да уж… постарайся! 24. Вот дела-то! Пила вроде Молли, а Люциус умудрился поутру перепутать двери, вместо кухни оказавшись поутру в чьей-то чужой комнате – крохотной, как и большинство здешних помещений, с вылинявшими розовыми обоями и ранее принадлежавшей, очевидно, юной пока-еще-Уизли… Судя по надписи на двери, на заре туманной юности у девицы были явные проблемы с орфографией… Мерлин, и она ведь младше мальчика на целый год… Интересно, до чего вчера Молли договорилась с Августой Лонгботтом? Потому что тут явно не одна бутылка коньяка была, похоже… Молли, против обыкновения, у плиты не паслась, а, ровно как весной, безучастно сидела у стола. Хотя нет, не совсем безучастно – она пила домашний лимонад и явно-явно страдала. А над завтраком колдовал Артур. Того самого вчера так и не случилось. Ну, почти, потому что Уизли все-таки слился – не то боялся напугать, не то Люциус сам что-то где-то напортил… Только, вроде, целовались и обжимались до одурения – и тут Малфоя самым бесцеремонным образом запихивают под одеяло! - Не валяй дурака, спи. И ничего не бойся – все, что было плохое, оно прошло… Артур еще много чего говорил, - ласково, точно с безнадежно умалишенным, - гладил по лицу и по волосам своей жесткой рукой… И накатившая дурь и вправду немного отступала, а вместе с ней уходили и глупые неоформленные мысли, грызшие изнутри, и страхи, гнездившиеся по углам, тоже отступали. Только покой, только защищенность от любых встрясок внешнего мира. - Чаруешь потихоньку? - Нет. - Значит, это дом так… - Точно, дом. Самому Артуру все оно и далось куда как хуже: одно дело – уговорить не дурить самого измученного собственной неприкаянностью Малфоя и другое – уговорить себя… А в мансарде потом он извел полпачки на наброски, до двух ночи даже не выползая покурить – оторвался хотя бы тут. Нельзя сказать, что ничего такого он раньше рисовать не пробовал, но одно дело – ради интереса, а другое – когда так вот пробило. Когда по всем листкам – эти двое, то в виде переплетенных тел, то в виде множества крупных планов: сцепленные до побелелых костяшек пальцы, капли пота, прикушенная губа… Кажется, Артур так не выматывался ни разу за всю жизнь, и, когда все-таки спустился в гараж, то его даже слегка шатало и в голове мутилось. Будто и в самом деле известно чем занимался у себя в мастерской, а не закопался с головою в бумагу и тушь. В итоге, кажется, уснул он только за счет совсем уж позднего времени и как был, в одежде – а утром встал, будто спохмелья… Ну а Ворчушка-то проснулась спохмелья по-настоящему, и тут ночные страсти и закончились. Не слишком-то покопаешься в собственной душе, пытаясь одновременно соорудить и завтрак, и кислый лимонад, от которого и голова перестает болеть, и во рту исчезает вкус вчерашних возлияний. Точно такой, как вместе с Биллом готовили для Чарли после выпускного, и для Перси, когда шестнадцатилетний дурачок в первый раз в жизни расстался с девушкой, а потом точно так же в первый раз попытался пережить свое горе, сурово и "по-мужски" залив его спиртным… Так что на дверь Артур наткнулся только вечером. Не то Малфой нечаянным стихийным выбросом тут все разнес, не то Молли еще накануне, вот черт… И все открыто. Черт-черт-черт! В последние пару лет Артуру Уизли пришлось повидать всякого: Пожиратели Смерти каких только следов не оставляли после своих налетов; было и такое дело, что, пока разгребались, все отходили по очереди вздохнуть-подышать, чтоб не вывернуло - и тут, пожалуйста, в своем же доме на подходе к порогу ноги просто к полу приросли… Там еще была дверная ручка в форме смешного белого котенка: Артур увидел ее, смешно сказать, на маггловской барахолке – ну и не смог пройти мимо… Он очень боялся, что встретится здесь с чем-то, то поднимет со дна души все самые давние здешние воспоминания – вот уж коктейль в придачу к той мути, что вроде только-только осела теперь! А затхлостью в комнате совсем не пахло – наверно, из-за открытого в сад окна, здесь пахнуло только солнечным днем и цветущими травами. И вообще было как-то слишком светло – потому что без занавески – она, эта занавеска, сохла на веревке во дворе… Если посмотреть из окна, то увешанный сушащимся бельем двор напоминал какую-то южную бухту со всеми ее парусами и флагами. Белыми, цветными, щедро набирающими в себя летний ветер… И так же людно, словно в порту: Рон с Гермионой оказались здесь же, правда, уже не столько помогали, сколько с криком носились среди веревок и подпорок друг за другом, размахивая какими-то мокрыми тряпками. Командированная в тенечек Джинни неспешно разбирала на скамейке гору высохшего; ее… кх… проштрафившийся возлюбленный прилежно возился с дровами под навесом, а Малфой, в пиратской косынке Билли на макушке, что-то колдовал над сливом из котла. И, словно бывалый морской волк, на все это снисходительно взирала Молли, вместо абордажной сабли вооруженная мешалкой для кипятящегося белья. Немножко пахло дымом от летней печи, в которой обычно грелась для большой стирки вода, немножко – стиральным зельем, но больше – просто летом. И домом. - Не шастай там своими ботинками, я только полы помыла! И не лезь в холодильник, закончим – сядем есть все вместе! Ворчушка увидела Артура в окне и махнула: иди к нам! Люциус, смешно щурившийся от солнца, светил из безрукавой майки слегка обгорелыми плечами. - Я сейчас! – суетливо ответил Артур. – Я мигом! Дверная ручка нырнула под ладонь, словно самый настоящий котенок, напрашивающийся на ласку. А прыгающие по двери разномастные буквы сложились на миг в "Арти" – прежде чем превратиться в привычное ласковое "Джени". 25. Ужинали, вытащив стол в сад, на свежий воздух. В воздухе парили несколько фонарей, вокруг которых вились ночные бабочки и от которых на лица ложились причудливые блики и тени. Запах постиранного белья до сих пор главенствовал здесь, и его не перебивали даже ароматы вкуснейшего рагу и мясного пирога – ох и проголодались же все! Сладкая легкая домашняя вишневка из запотевшей бутылки оказалась ничуть не хуже старого блэковского коньяка, настроив на веселый лад и долгие разговоры – хохот терялся в темных верхушках деревьев: - …но жевать угол пододеяльника – это уж слишком, Джинни! - Но я так и в детстве делала! Когда они постиранные, от них же так вкусно пахнет! Захотелось попробовать снова… - А я воду, накачанную на стирку, пил! Холодненькую, прямо из ведер – потому что трогать ее мне запрещали, ну я руками и не трогал… Пойти, что ли, тоже попробовать? - Рон, она же не кипяченая, там микробов полно! Что не могло быть перестирано – все было перемыто до зеркального блеска, а потом – перемывшись до розовых бликов на носах были все сегодняшние герои дня. Обе девочки и Молли так и сидели – со влажными вскурчавившимися волосами, и, смешно сказать, даже Малфой оказался не чужд этой эпидемии кудряшек, а его веселый голос звучал вместе со всеми остальными: - …и с тех пор он сделался до такой степени равнодушен к сладкому, что наверняка родители его друзей считали нас с Циссой домашними тиранами, запрещающими все самое вкусное даже в гостях! - А Рону бы это не помогло! Он один раз разозлился на Перси и ночью съел весь шоколадный пирог, который был к дню рожденья! – ох ему потом еще два дня плохо было, даже не до праздника совсем. А потом, когда протошнился, то снова так же лопал… - Врушка! И затемно никто из ребятишек не спешит расходиться: сегодня все ночуют в Норе. - А что делать-то! – отмахивается Молли от безмолвного вопроса, когда левитируют мебель обратно в дом. – Что могли наделать – то наделали, что теперь-то нервы всем трепать? Пусть их… Ребятишки шумно болтают наверху – кажется, младшенький потихоньку увел из погреба еще одну бутылку вишневки, - и окончательно Нора стихает только за полночь. Даже кошки в этот вечер не шатаются по своим делам, а обе вертятся под ногами, и они-то составляют компанию сидящему на крыльце Артуру до тех самых пор, пока и он не уходит в дом. Мимоходом мистер Уизли проводит по дверной ручке у двери с надписью "Джени" – белый котенок будто бы тоже напрашивается на ласку – и сталкивается с Малфоем. Они не говорят – просто делают оставшиеся четверть шага навстречу друг к другу, а потом еще несколько шагов в бывшую комнату Чарли. Летняя ночь – она совсем светлая, и даже с задернутой занавеской в комнате получается только-только полумрак – и не нужно угадывать чужие движения. Малфой дергает через голову футболку с гитарами: - Тебе что, противно стало вчера? Мне тоже противно, поверь… Должно быть, Молли заколдовала всю одежду по просьбе Малфоя так, чтоб он казался практически таким же худым, как весной, - а на самом деле он вовсю и безнадежно становится все более круглым. - Ты дурак? Я тебя сколько на озере видел – не сосчитать! - Уродство. - Снова дурак. Малфой был весь мягкий и шелковый – ровно как вчера впору было захлебнуться от накатившей нежности: - Тс-с! Ничего подобного... Вот так оно выходит! – пока Артур рисовал вчера Малфоя: ровно такого же округлого и бесстыже-чувственного, все было просто и понятно, что ни разу не уродство, а когда надо было бы озвучить внятно – язык прилип к небу и все слова куда-то разбежались. И все вокруг будто на сплошные скетчи разлетелось: переплетенные руки, жаркое дыхание и жар чужого тела, и тесный мокрый жар там, где, по идее, должна быть просто гладкая кожа… - Уродство. - Не говори так. Потому что ни разу это не уродство; Артур осторожничал, но потом башку сорвало окончательно – только кровать скрипела так, что наверняка разбудила кого-нибудь наверху, а чертов Малфой царапался по спине, будто девка. То есть, сначала-то Артур этого не почувствовал, а вот потом – будто протрезвел: - Че я наделал!.. Ты в порядке? Но Малфой, вот только минуту как скуливший под ним и лепетавший что-то невнятное, сыто отмахнулся: - В полном! Нет, не покалечил. Нет, точно не покалечил, не пойду я в ванную, устал – спать буду… Артур не ушел – так и лежал, уткнувшись в разлохмаченный малфоевский затылок, гладил по влажной спине и круглому боку, и застыл от ужаса, вдруг поняв, что плечи Малфоя мелко дрожат. Но это оказывается не истерика или почти не истерика - Люциус просто смеется: - Вот так – постараться извлечь по максимуму из всего приключившегося дерьма! - Змеиная ваша порода… - Точно. Фиг что сдохну, хоть покувыркаться напоследок… - Напоследок? Размечтался! Ромашка и лаванда, щедро добавленные в стиральное зелье, весь дом пропитали запахом чистоты и какого-то слишком уж сонного покоя, потому что только что вот только несли какую-то чушь – и вот уже все как теплым туманом заволокло. Уже совсем по краю сознания о подоконник проскреблись кошачьи когти и наверху голос Гермионы отчетливо сказал: - Кури на крыльце! А потом внезапно и как-то совсем неожиданно наступило утро.