Наше время

      — И представляешь, — не переставая смеяться, проговорила мама, сделав глоток чая из белой фарфоровой чашки, — я даже не успела… — в коридоре хлопнула входная дверь, и Эвелин резко замолчала. Улыбка на её губах погасла, а в карих глазах отметилась тень страха вперемешку с тщательно скрываемой ненавистью.       Так происходило каждый раз, когда домой с работы возвращался отец. Хлопала дверь, слышались шаги обутых ног по чисто вымытому полу в коридоре, а затем вся жизнь в доме словно умирала.       Заливистый смех матери больше не раздавался на тесной кухне; радио, из которого доносился голос ведущего новостей, немедленно выключалось; а я мог лишь тихо подняться к себе в комнату, опасаясь нарваться на побои разъярённого тирана.       — Маркус, — дрожащим голосом произнесла мама, поднявшись со стула и загородив собой стол в жалкой попытке прикрыть две фарфоровые кружки и фантики от шоколадных конфет, лежащие там, — ты сегодня рано, — её губы тронула едва заметная натянутая улыбка, но даже она не смогла скрыть неподдельного страха в глазах женщины.       — Вопросов было мало, заседание закончилось раньше, — голос отца звучал ровно и даже холодно. Он медленно приближался к нам с мамой, при этом не выражая никаких эмоций, однако его глаза всё говорили за него. В глубине светлых радужек Маркуса клубилась тьма, извиваясь словно дым от пожара; его зрачки безумно расширялись по мере приближения - отец давно не выплескивал агрессию и сейчас предвкушал, как изольет на нас с матерью все неудачи последний дней. — Откуда это? — спросил он, указав крючковатым пальцем на две фарфоровые кружки. Голос Маркуса прозвучал обманчиво спокойно, а потому с ужасающей ясностью я представил, что нас ждет дальше.       — Маркус, я могу всё объяснить, — сбивчиво пробормотала мама, подняв руки в примирительном жесте. Её губы дрожали, а в глазах незаметно для меня собрались слезы. Мы оба знали, чем закончится этот разговор, и оттого оба мысленно готовились к наихудшему из всех возможных вариантов.       — Откуда это? — уже громче повторил свой вопрос отец, сделав ещё несколько шагов в сторону матери. Остановившись всего в паре ярдов от нас, он принялся медленно закатывать рукава серой накрахмаленной рубашки, а выражение лица его при этом было одновременно и бесхитростно будничным, и восторженно предвкушающим, если таковое совмещение вообще возможно на одном лице.       — Я… — заикнувшись, попыталась оправдаться мать, но, как и сама Эвелин, я знал, что это совершенно бесполезно.       Красивые чашки и излишне роскошные шоколадные конфеты послужили всего-навсего катализатором для и без того неизбежного скандала. А если быть точнее — для очередных неизбежных побоев. Я плотно сомкнул челюсти, едва не скрежетнув зубами, когда представил, как завтрашним утром мне в очередной раз придется надеть на себя самые закрытые вещи, чтобы скрыть свежие синяки и ссадины, а матери — измазать все лицо и шею специальным тонирующим кремом, чтобы и дальше поддерживать картинку идеальной, примерной семьи, коей мы никогда и не были.       Я запоздало заметил, как левая рука отца с тихим хрустом сжалась в кулак, а правая взлетела вверх и звонко врезала в лицо мамы. Громкий звук, прозвучавший при соприкосновении его ладони и её щеки, полоснул лезвием по моему сердцу. Внутри поднялась волна злости, и я резко вскочил со стула. Биение сердца грохотало в ушах, а подрагивающие от страха ладони самовольно сложились в кулаки.       Эвелин покачнулась на носках и пятках и, потеряв равновесие, накренилась назад, но отец схватил её за волосы, не давав упасть, и притянул к себе её лицо.       — Из какой мы фракции, Эвелин? — леденящим шепотом спросил он, грубо намотав каштановые волосы матери на свой кулак, а когда женщина не ответила, с силой дёрнул за них, снова проговорив: — из какой мы фракции, Эвелин?       — Отречение, — слабо прошептала она, а из её разбитой губы по подбородку медленно стекла струйка алой крови, беззвучно капнув на бетонный пол.       — С чем мы боремся, Эвелин? — вкрадчиво продолжил свой допрос отец, сощурившись и приблизив своё лицо к лицу матери на расстояние считанных дюймов. После разыгрываемого спектакля ему, должно быть, казалось, что он не просто избивает нас, а заслуженно карает. — Отвечай!       — С тщеславием, — хрипло ответила мать, прикрыв глаза. Из-под опущенных ресниц вниз по обеим щекам скатилось несколько горячих слезинок, оставив за собой мокрые дорожки на румянце.       — Так ты купила эти чашки не для того, чтобы потешить своё тщеславие? — Маркус резко дёрнул Эвелин за волосы и в гневе со всей силы пнул стол, опрокинув чашки на пол. Одна разбилась вдребезги, а со второй скололся край. Я дернулся, собравшись было поднять осколки, однако вовремя сообразил, что, присев на пол, подарю отцу отличную возможность отлупить меня, не прилагая особых усилий к тому, чтобы побороть мое сопротивление. Шагнув ближе к матери, я насуплено посмотрел на отца.       — Нет, — в отчаянье прошептала женщина, тщетно пытаясь отодвинуться от мужа, — нет.       — Ты позволила себе слабость и изменила нашим ценностям, купив эти безделушки, — яростно проговорил отец на одном дыхании, наконец скинув с себя маску напускного спокойствия и холодности, — и я ещё не говорю о конфетах!       — Прости, — в рыданиях прошептала она, схватившись руками за голову, когда Маркус вновь сильно дернул её за волосы, намотанные на его кулак, — умоляю, хватит!       — Ты знаешь, каково наказание за подобные проступки, — он отпустил волосы Эвелин, и она непроизвольно отклонилась назад, продолжив хвататься за голову. Я подхватил маму под локоть и встал впереди неё, закрыв от Маркуса. Её судорожные всхлипы и короткие надрывные рыдания подбрасывали дров в неугасаемое пожарище ненависти, бушующее в моем сердце и неумолимо сжигающее до тла любые отголоски страха перед отцом.       Маркус снял кожаный ремень с серых грубых брюк и сложил его вдвое. Внутри меня еще сильнее всклокотал гнев.       Отец сделал несколько аккуратных шагов по направлению к нам, словно прощупывая почву, проверяя, на что я сегодня решусь. Он резко замахнулся ремнём, а Эвелин схватила меня за плечи, попытавшись вырваться вперед и закрыть меня собой.       — Не трогай его! — взмолилась мать, но Маркус лишь схватил её за запястье и грубо отшвырнул в сторону, на пол. Рухнув на бетон, Эвелин испуганно, практически затравленно посмотрела на мужа.Так смотрит бездомная собака на злого прохожего, попавшегося ей на пути, но уж никак не жена на своего мужа. Все это было в корне неправильно.       — Не трогай её! — чуть дрогнув голосом, но всё же решительно предупредил я, попытавшись схватить отца за руку, но Маркус ловко отодвинулся в сторону, изогнув губы в ядовитой насмешке. Как бы я ни старался изобразить бесстрашие, сжатые челюсти и подрагивающие губы слишком отчетливо выдавали все еще дотлевающие где-то глубоко внутри меня угольки страха перед ним.       Маркус окинул моё лицо странно сверкнувшим взглядом и вновь усмехнулся:       — Тобиас, — его голос стал едким, словно кислота, когда он произнес: — а ты сегодня рвешься вперед матери?       Рука с зажатым в ней ремнём взмыла вверх, и последним, что я увидел, стало его искажённое садистским удовольствием лицо. А затем последовала лишь боль.       Я резко поднялся на кровати, судорожно втянув носом воздух, словно до этого и не дышал вовсе. Перед глазами всё ещё маячил образ матери, а на спине пульсировала фантомная боль от ремня отца.       Пытаясь восстановить дыхание, я глубоко вдохнул и протяжно выдохнул. Сердце продолжало бешено колотиться в груди, и я отчаянно старался убедить себя в том, что сейчас находился в полной безопасности.       Справа от меня мирно сопела Алекс, укутавшись в одеяло по самые уши. На её лице читалось спокойствие, какое редко увидишь в часы бодрствования, и разгладившаяся на расслабленном лбу морщинка служила этому лучшим подтверждением. Я аккуратно отогнул край одеяла у её лица, чтобы дать укутанному носу возможность втянуть свежий воздух, и случайно задел прядь раскидавшихся по её лицу и подушке волос. Алекс шумно вдохнула, будто проснулась, но вместо того, чтобы открыть глаза, лишь провела рукой по лицу и повозилась, удобнее устроившись на кровати. Я замер без движения, не желая её разбудить, а когда подруга продолжила свой сон, повернулся обратно к ней. На левой руке девушки, высунувшейся из-под одеяла, чернела в полумраке надпись «love u». Я непроизвольно дернул уголком губ в полуулыбке, мысленно припомнив довольное выражение лица Эрика, хвалившегося своей первой тату-работой.       Вспомнив внезапно об Эрике, а затем вдруг и о матери с Маркусом, я невольно задался вопросом: почему чьи-то отношения похожи на спокойную реку любви с постоянно возникающими водоворотами страсти, как было у Алекс и Эрика, а у кого-то на непрекращающийся ночной кошмар, как было у моих родителей? Поразмыслив над этим, в собственном вопросе я обнаружил некую иронию.       Маркус среди людей считался воплощением чести и благородства. С другими членами фракции он был мил и учтив: улыбался прохожим, помогал донести сумки до двери, подавал упавшие на пол вещи. Но, приходя домой, маску благодетеля он тут же рьяно срывал со своего лица. Дома он лупил нас с матерью ремнем и кулаками даже за «неправильный» взгляд в его сторону.       Эрик же, напротив, в обществе был угрюмым и колючим: рядовые Бесстрашные боялись его и обходили стороной, а у неофитов и вовсе при виде его дрожали колени. Даже некоторые из числа командиров предпочитали соглашаться со всем, сказанным им, чем оспаривать решения Эрика. Но в кругу семьи он был другим: тем, кто позаботится о тех, кто не успел на общий ужин, и тем, кто поддержит тебя в любой ситуации.       Так почему у моей матери в жизни не было такого человека? Вероятно потому, что и Эвелин была не слишком похожа на Алекс.       Искоса посмотрев на спящую подругу, я вспомнил девушку на краю балкона, готовую спрыгнуть, и зажмурился, отгоняя от себя мысли о том, что я мог не успеть её остановить. Воспоминания прошедшей ночи наложились на только что развеянный сон, и вместе они образовали волну неконтролируемой паники, разгоняющей едва успокоившееся сердце. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, сердце вновь гулко забилось в груди, норовя выскочить оттуда, пробив ребра.       В голове я воспроизвел уже хорошо знакомую мне технику пяти шагов. Пять вещей, которые я вижу вокруг себя: зеркало, шкаф, кровать, кружка, кресло. Четыре вещи, к которым я могу прикоснуться: одеяло, футболка, тумбочка, подушка. Три вещи, которые я могу слышать: будильник, сопение Алекс, ветер за окном. Две вещи, чей запах я могу почувствовать: остывший мятный чай, яблоки на подоконнике. Одна вещь, которую я могу попробовать: ириска на прикроватном столике.       Впервые паническая атака настигла меня в день похорон праха Эвелин. Тогда отец силком выволок меня с прощания на кладбище, а затем грубо затолкал в дом, сопровождая это пинками в спину, пока я катался по полу, не имея возможности подняться. В тот день он избил меня ремнем и запер в комнате на всю ночь. Сидя на полу возле двери, захлебываясь собственными слезами от невозможности видеть маму, разговаривать с ней и обнимать, я впервые ощутил эту сдавливающую боль в груди. Сердце вдруг заколотилось с немыслимой скоростью, а горло словно сдавила удавка — я не мог вздохнуть. Тело отказывалось меня слушаться, и мне казалось, будто я умираю. Тогда эта мысль отчего-то меня радовала.       С тех пор эти приступы случались довольно часто, вот только рассказать о них мне было некому. Лишь спустя годы после первого случая от моей подруги Марго я узнал, о том, что это за приступы и как себя успокоить.       Тихое стрекотание будильника заставило меня вынырнуть из пучины темных воспоминаний о прошлом. Я резко хлопнул по кнопке отключения сигнала, опасаясь разбудить Алекс, которая всё ещё крепко спала в ворохе одеяла, пледа и подушек.       На часах было 05:00, и я неохотно вылез из тёплой постели, встав на холодный пол босыми ногами. Что бы ни случилось ночью, в ночи же это и осталось, так что сейчас я просто должен был подняться и продолжать жить как прежде.       Я лениво прошлёпал на кухню, собираясь приготовить завтрак и безрадостно предвкушая, как после обеда Яму наводнят неофиты, прибывшие после Церемонии Выбора.       В этом году в качестве исключения Эрику удалось убедить меня стать их инструктором на время подготовки, поэтому сразу после прибытия новичков, мне придётся вылавливать их из сетки внизу обрыва.       Два года назад, когда я сам был всего лишь новичком, никому не нужным, забитым мальчиком из Отречения, Церемония посвящения в Бесстрашие не была так сурова, как сейчас. Запрыгнуть в движущийся поезд я сумел лишь благодаря моей подруге Тори, а представь я тогда, что мне нужно спрыгнуть с крыши здания в огромную зияющую яму с непонятно чем на дне, я бы предпочёл остаться наверху и пополнить собой ряды Изгоев.       Про Изгоев я на тот момент благодаря матери знал довольно много, а потому возможность стать человеком, не принадлежащим ни одной фракции, не была для меня чем-то пугающим. Давным-давно, когда я ещё не был единственным пленником Маркуса, я любил ходить с мамой в старые разрушенные здания, которые Изгои называли своими домами. Они уважали и любили мою мать, но мне, к удивлению, за все время так и не удалось найти с ними общий язык, хотя тот Тобиас Итон еще отлично умел ладить с людьми.       Вновь вспомнив о матери, я на мгновение перенесся в детство, почувствовав запах малинового чая, который Эвелин заваривала, пока отца не было дома.       — Фор, — сонный голос Алекс позади привел меня в чувства.       — Доброе утро, — проговорил я, коротко тряхнув головой, чтобы отогнать от себя воспоминания, и развернулся к ней, — завтракать будешь?       — Да, — слегка улыбнувшись одними губами, Алекс подошла к длинной стойке, отделяющей кухню от остальной части квартиры, и вяло уселась на высокий стул, при этом пристально вглядываясь в мое лицо. — Ты в норме?       — Как и всегда, — пожал плечами я, поставив глубокую тарелку со свежеприготовленной овсянкой на стол перед Алекс. Своим спокойным выражением лица я старался убедить её пытливый взгляд, уже зацепившийся за что-то на мне, что сейчас со мной действительно было все в норме.       — Ты такой врун, — без упрека произнесла подруга и покачала головой, а затем медленно перемешала вязкую кашу в тарелке. — У тебя был приступ?       — Да, — честно признался я, усевшись напротив Алекс и сложив руки на столе, — но сейчас все в норме.       — Может, останешься сегодня дома? — аккуратно предложила она, точно зная, что я на это не соглашусь. — Эрик тебя прикроет, я займусь неофитами.        — Со мной все нормально, детка, — мягко проговорил я, протянув к ней руку через стол и погладив Алекс по ладони.       Она слабо улыбнулась и сжала мою руку, затем молча кивнув.       — Сегодня к нам присоединится Юрайя, — через некоторое время произнесла она, глядя в тарелку, — он точно перейдет в Бесстрашие на Церемонии выбора.       — Вместе им с Зиком будет легче, чем порознь, — я отодвинул от себя полупустую тарелку с овсянкой и в несколько глотков осушил кружку с кофе, — так что это к лучшему.       — Вот только у нас новые правила, — хмуро проговорила Алекс, в раздражении скривив губы, — глупейшие правила, которые мог выдумать только Макс.       — Юрайя не вылетит посреди инициации, — уверенно заявил я, посмотрев ей в глаза, — а если и окажется за красной чертой, Эрик мигом сможет поднять его выше.       — Я не сомневаюсь в Юрайе, — буркнула Алекс, подвинув свою пустую тарелку к моей, — меня волнуют другие неофиты. Как минимум дюжина из них вылетит после первого этапа. Но с какой стати? Потому что Макс так захотел.       — Макс не принял бы эти изменения, если бы другие командиры были против, — пожал плечами я и ровной башенкой сложил посуду в раковину, повернув вертель на кране и встав лицом к Алекс в ожидании горячей воды.       — Да, — всё так же, как и в первый раз, разочарованно выдохнула она, — на этом голосовании мы с Эриком были в меньшинстве.       — Значит, все разрушенные судьбы будут точно не на вашей совести.       — Если бы от этой мысли еще становилось легче, — Алекс положила руку на грудь, а затем сжала в ладони свой золотой кулон с птицей.       Задумчиво закусив нижнюю губу, она соскочила с высокого стула и прошлепала босыми ногами к двери ванной комнаты. Остановившись там с пальцами на ручке, Алекс посмотрела на меня и вдруг проговорила:       — Эрик предложил мне переехать к нему.       Одновременно с тем, как обрадовала, эта мысль также заставила мое сердце на мгновение сжаться. Если Алекс будет жить с Эриком, то я останусь здесь один? Зик, будучи самым тревожным из нас, ни за что не согласится переехать из привычной ему квартиры Эрика ко мне, а Тори и Марго уже и так живут вдвоем. Остается надеяться лишь на Юрайю, но и тот будет жить в дортуаре всю инициацию.       Я тяжело сглотнул и посмотрел на Алекс в ожидании продолжения, не подав вида, что от её решения настолько сильно зависит и моя жизнь.       — Я думаю, что пока не время, — пожав плечами, сообщила она.       — Почему? — серьезно спросил я, хотя в душе старательно скрывал облегчение. — Вы любите друг друга, что еще нужно?       Алекс дернула одним уголком губ в подобии полуулыбки и покачала головой.       — Я уеду из этой квартиры, когда в твоей постели появится кто-то второй. Кто-то, кто разбавит твоё одиночество.       — То есть, возможно, никогда? — с сомнением спросил я, подняв брови и сложив руки на груди.       — То есть, возможно, никогда, — утвердила она, кивнув, и зашла в ванную комнату, но перед тем как захлопнуть дверь, добавила: — в конце концов, и Эрик может к нам переехать.       Часы на стене показывали половину шестого утра, когда я, отстраненно всматриваясь в цифры, раздумывал над словами Алекс. Хотел ли я «кого-то второго» в своей кровати? Возможно. Хотел ли я хвататься за первого встречного, лишь бы кто-то был? Определенно нет. Вот только кто-то подходящий никак не находился.       С этими мыслями я поспешно собрался и вышел из квартиры. Найдется или не найдется тот самый человек в моей жизни — не важно, у меня в любом случае была семья. Я зашел в Яму уже убежденный мыслью, что такого рода одиночество меня не пугает.       В следующее мгновение я доставал из сетки ворох серой одежды и золотистых волос по имени Трис Прайор. Очередное воспоминание из детства в это утро.