(Без)мятежность

      Серые стены туманили взор сидящего на кровати алхимика. Золотые глаза давно смотрят в одну точку, но цвета давили друг друга в неравной борьбе. Эдварду снова снилась мама. То лето… счастливое лето. Только он, Ал и мама. И никого им более не надо было. Они были счастливы. Почему же Судьбе это не понравилось? Разве они просили чего-то большего? Разве открыто просили бед? Они были счастливы. В тишине, на холме рядом с речкой. Но эта болезнь… и ничего нельзя уже сделать. Это не фатальная ошибка, но это стало спусковым её крючком.       Табу на создание человека. Почему на нём лежит это табу? Потому как Человек — нечто большее, чем какой-то объём химических элементов. У человека есть и Душа. Но что есть, эта Душа? Этого не постигал ещё ни один учёный. Посему как неизвестна её истинная цена, платят гораздо больше, нежели можно представить. Именно так у Эдварда при трансмутации отобрали брата в обмен на «знания», которые применяются на практике без алхимических кругов. А вместо их мамы было ужасное «нечто» — настолько ужасное, что оно до сих пор его преследует в кошмарах. Так он остался без левой ноги, которая тоже оказалась платой.        Но потеря Ала стала для него критически болезненной. Даже больше — ужасной. Он попытался его вернуть, но вернул только душу взамен правой руки — так прибежищем Альфонса Элрика стали доспехи, держащие его кровавой печатью. И осознание этого угнетало Эда, а искусственные рука и нога только одним видом подтверждали это, они были его клеймом грешника. Ещё ребёнком… а уже грешником. И носит он это бремя с этих лет и поныне. «Но эта боль — мелочь,» — как раньше говорил Эдвард, так и говорит себе сейчас, — «по равнению с той, что пережил мой брат».       Он винит себя во всём этом. И винит себя в том, что обрёк младшего Элрика на такую участь. И Стальной уверен, что он его за это ненавидит. И даже слова о том, что это не так, не придали ему уверенности в ответе. Нельзя говорить. что он не верил Альфонсу… он слепо карает себя. Слепо терзает за нарушение табу, за этот глупый и детский поступок.       Он никому не говорил обо всём, что в нём копится изо дня в день, из одной бессонной ночи в другую. Даже брату он не всего рассказывал. Было трудно это и больно. До слёз. А ему нельзя плакать. Не перед братом. Но и когда Ал уходил за дверь, Эдвард не мог из себя выдавить ни одной слезинки — как будто они разом заледенели. И ранили порой сильнее изнутри. Только опускаясь в недра собственных кошмаров, в свой собственный ад, не безвольно просил прощения и тихо плакал. Так тихо, что даже младший брат его не слышал и не видел этих слёз. Особенно, когда на улице гроза. А в душе блондина — шторм.       Вот и новая молния озарила комнату. А часы пробили десять ночи. Стальной алхимик со вздохом откинулся на спину и укрылся одеялом в попытках заснуть тихим сном. Но его уже ждали страшные когтистые лапы из прошлого… его прошлого.