(Без)мятежность

      Как плети молний терзают громовыми нахлёстами чёрные тучи небес, так и прошлое хлещет во снах душу алхимика. Он молча кричал, ворочался в тщетных попытках увернуться от этих ударов. Кошмары сковывали тело острыми обручами, даже по тяжело вздымающейся грудной клетке может показаться, что и её ограничивает один из адских обручей. А на глазах — чёрная повязка границы снов и реальности. Крепкая, но хрупкая: веки-то дрожат, и они готовы в любой момент её сорвать. Но цепи ужасов сдерживают грешного Эдварда, холодно, безжалостно.       А в оконном проёме появилось порождение тьмы — гомункул Зависть. Проблеск молнии обвёл тёмную фигуру и безумие фиолетовых глаз. Гомункул пронзал глазами свою будущую жертву, а та выгибалась на простыне не от этого взгляда. Руки сжимали ткань, дыхание было неровным, а на лбу выступали капли — Эдварда сильно лихорадило. Он уже давно скинул с себя одеяло, и вот теперь ветер помогал ощущать терзания острее, чем бы то ни было.       Человекоподобное существо опустило ноги на холодный пол и подошло к койке. Оно не сводило своего пристального взгляда от юноши. Просто не хотел… нет, не мог. Не мог, он первый раз видел такое состояние отпрыска ненавистного Гогенхема и просто не мог отвести взгляд: оно пронзало его сильнее, чем он сам.  — Мама… — тянется из едва разомкнутых в судорожном выдохе губ алхимика. Энви отшатнулся и не без удивления посмотрел на алхимика. Это звучало так грустно… жалостливо, так по-детски. Это задело какие-то особо чувствительные струны внутри гомункула. А тем временем Эд звал во сне своего брата, что позволило гомункулу проникнуться жалостью с столь беззащитному существу перед ним. Это первый раз, когда в нём такой родился трепет…  — Пытаешься надавить на жалость, да? — шелест голоса не заглушил новый белый виток в небе. Который скользнул вглубь небес, как и это странное чувство — в грудь гомункула, нависшего над своей жертвой. И посадило свой первый росток, который коснулся фибрилл якобы несуществующей души, и те ответили. — Надо же, — нервная усмешка тронула бледное лицо, — я, оказывается, умею жалеть, — плечи подрагивали, намереваясь дать волю безумному смеху. Да, этот гомункул безумен. И как оказалось настолько, что даже это мирное и беззащитное зрелище смогло так впечатлить потерявшуюся в лабиринте безумия заблудшее создание в своих рясах-ярлыках чудовища, словно прокажённый в Средние века. Такой же чужой и вселяющий страх. А тут… эти рясы не просто сорвали… их мягко стянули. Искренней беззащитностью и детской наивностью человеческой страждущей души.