С чистого листа

Ночь давно предъявила на мир свои права. Кардинал Сильвестр, неодобрительно поглядывая на Рокэ и вздыхая, откланялся, прочитав перед этим длинную проповедь о том, что настолько очевидно терять голову из-за отпрыска мятежника не разумно. Рокэ не возражал, молча продолжал пить, иногда хмурясь. Дорак был прав, как всегда. Так уж повелось, что кардинал не ошибался практически никогда, оно и понятно, не будь этой проницательности, Сильвестр никогда не стал бы тем, кем он сейчас являлся для Талига. Но выслушивать нравоучения, тем более когда что-то менять было уже поздно, да еще зная, что за креслом сидит мальчишка, не имеющий своей памяти… Алва вздохнул свободно лишь когда Его Высокопреосвященство, рассказав, наконец, о грядущей войне и о том, что Фома обещал стране хлеб, попросив взамен у Талига помощи, откланялся, пожелав Первому маршалу доброй ночи… Какой там доброй… Время сочилось, как песок сквозь пальцы, но сон совершенно не шел. Рокэ даже не соизволил уйти в свою спальню, продолжая сидеть в кресле и вспоминая лицо Рикардо в момент, когда юноша выбрался из своей засады. Во время беседы с Дораком Рокэ ждал этого момента так же сильно, как опасался его. Рикардо все слышал от первого до последнего слова. Как это на нем отразилось? Вдруг память, подстегнутая откровениями кардинала, вернулась? Ворон до сих пор не знал, чего он больше хочет: оставить все как есть, прогнав чужого мальчишку с глаз долой, или же вернуть своего и замучить его, мстя за предательство, а может, простить, покорить, очаровать, выбить из глупой русой головы дурную страсть к королеве и заставить северные глаза смотреть на себя с теплотой и любовью? Рикардо появился совершенно спокойным. Только глаза блестели больше обычного, и в них почти не было прежнего равнодушия. Все было хуже — сейчас Рокэ отчетливо уловил в них сочувствие. Подумать только, гаденыш жалел его! Рокэ мог стерпеть в свой адрес все: ненависть, страх, зависть, обожание, даже любовь, но жалость… — Завтра с утра вы отбываете в Кэналлоа, — жестко, почти выплюнув, произнес Рокэ. Рикардо не спорил, просто кивнул. Мальчишка, угадав, что Алва не желает его больше видеть, вежливо пожелал монсеньору доброй ночи (да они издеваются, что ли?) и покинул кабинет не оглядываясь. Проклятый щенок! Рокэ сидел до тех пор, пока не появился Хуан. — Собирайся в дорогу, завтра вы с дором Рикардо отправляетесь в Алвасете на рассвете. Хуан поджал губы. — Уже завтра? — управляющий нахмурился. — Да, не вижу смысла тянуть с этим, — Рокэ устало прикрыл глаза, — подробные инструкции насчет дора Алвареса я вышлю тебе письмом. Сейчас твое главное дело — вывезти его из Талига так, чтобы об этом никому не стало известно. Ричард Окделл мертв. Нужно уберечь Рикардо от посторонних глаз. Но не обращайся с мальчишкой, как с пленником. Сейчас ему, как никогда, нужен наставник, кто-то, кто вложит в опустевшую голову нужные знания и понятия. Хуан слушал, лицо его постепенно меняло свое выражение, но особой радости от предстоящих свершений он не выказывал. — У тебя получится, — усмехнулся Алва, глядя на управляющего, — а меня ждет война. Через пару дней я отбываю в Фельп, а потому совершенно не имею ни возможности, ни желания возиться с этим сударем. Увози его, а там посмотрим, что делать дальше. Суавес не возражал и не высказал своего отношения к дору Рикардо. Просто кивнул и заверил соберано, что сделает все в лучшем виде. Вот и отлично. Оставшись в одиночестве, Рокэ какое-то время размышлял о предстоящей войне. Какая удача. Что могло быть лучше подвернувшегося случая отвлечься и с головой уйти в любимое занятие? Фельп — это море, корабли, почти юность… Он втянется в новую игру и забудет Олларию с ее змеиным народом, интриги, покушение и Ричарда Окделла. Он возьмет себе нового… порученца, какого-нибудь смышленого юнца, вон Герард Арамона вполне подойдет. Рокэ усмехнулся, вспомнив то гадливое выражение на лице Ричарда, когда тот узнал, что представленный им Первому маршалу юноша — сын капитана Лаик. Мда… Герард определенно подойдет… Ночь текла… Она совсем не была доброй. Сна не было ни в одном глазу, тяжелые мысли терзали и постоянно возвращались к безвременно почившему оруженосцу — чистое сумасшествие. Вино… от него не было никакого толку. Рокэ поднялся с кресла и отправился в спальню. Однако ноги сами привели его к комнате Ричарда. Раньше, до всего этого кошмара, Рокэ нечасто вторгался на территорию оруженосца, только в исключительных случаях, когда перетаскивал уснувшего в кресле Окделла в его постель. Сейчас в комнате спал Рикардо. Алва замер у двери. Что он тут делает? Завтра Хуан, повинуясь воле своего соберано, тронется в путь и избавит Рокэ от этой беды. Так зачем же он сейчас сюда явился? Посреди ночи? Дверь оказалась незапертой. Она бесшумно поддалась, и Рокэ шагнул в чужую спальню. Рикардо спал беспокойно. Юноша скинул с себя одеяло, разметав по подушке отросшие в Варасте волосы, которые Ричард не торопился укорачивать, и что-то бормотал во сне. Подойдя вплотную к кровати, Рокэ прислушался и вздрогнул. Мальчишка бормотал на надорском диалекте, тревожно, почти испуганно. Из всего услышанного Алва смог разобрать только «камни и предательство». Ричард Окделл исчез, но, похоже, Повелитель Скал никуда не делся. Вспомнилась та печальная песня, которую Рикардо пел в темнице, когда Ворон к нему впервые спустился. «Ее поют камни», — просто ответил юноша, когда Рокэ спросил его о песне. После он забыл об этом, так и не узнав, что Рикардо имел в виду. Алва стоял и смотрел на бредящего мальчишку. Кем он сейчас был? Кто это Ричард или Рикардо? Рука сама потянулась к покрытому холодным потом лбу и осторожно накрыла его. Ледяной… Спящий вздрогнул, но глаз не открыл. С бледных губ сорвалось едва различимое: — Эр Рокэ… Сердце Ворона глухо забилось о грудную клетку, грозя проломить ее. Пальцы, лежащие на холодном лбу юноши, задрожали, возможно, впервые в жизни. Никогда еще рука Рокэ не дрожала, даже во время приступа безудержной ярости. — Ричард, — очень тихо позвал Алва, наклонившись к лицу Рикардо, — ты меня слышишь? Юноша молчал. Рокэ ждал, давя в себе безумное желание схватить его за плечи и вытрясти ответ, только непременно тот, который так хотелось услышать. — Ричард… — Я.. так виноват, — сорвалось тихим шелестом, — простите меня… эр Рокэ… Алва, почти не дыша, смотрел на Ричарда. В том, что перед ним сейчас был Окделл, Рокэ не сомневался — «Эром Рокэ» никто во всем Талиге Первого маршала называть больше не додумался. К тому же надорская речь… Все оказалось еще мудренее, чем Ворон себе мог вообразить: днем мальчишка был Рикардо, а ночью, во сне, когда сознание отступало, откуда-то из глубины появлялся Ричард, который звал своего эра и просил прощения. И что со всем этим теперь делать? Рокэ не знал… Он вдруг понял, насколько вымотан всей этой историей — на то, чтобы думать, совсем не осталось сил. А потому Алва просто стоял и невесомо гладил Ричарда по влажным от пота волосам, с тоской проклиная всю сложность ситуации. — Ричард, зачем? — спросил вдруг Рокэ скорее риторически, не ожидая ответа. — Я спасал королеву… и остальных, — все так же тихо отозвался Ричард, — эр Август показал мне список тех, кого Дорак планировал убить. Скоро, в этом месяце… Катари стояла на первом месте, там были многие, очень многие Люди Чести… ради них я не стал бы, но… она не заслужила смерти. — Старая больная гадина! — зарычал Рокэ так, что, казалось, стекла в залитом лунным светом окне зазвенели. Теперь вся картина, так ладно описанная кардиналом, окончательно сложилась. Дело было не в ревности, как предполагал Сильвестр, все куда глубже. Мальчишке просто не оставили выбора, взвалив на его плечи принятие немыслимого, чудовищного решения. Ричард считал, что если он не отравит Рокэ, то умрет много достойных, с его точки зрения, людей, включая святую Катарину. Какая подлость! Сейчас Ворон до зубного скрежета жалел, что не пустил Штанцлеру пулю в лоб. — Монсеньор? — глаза юноши распахнулись и непонимающе уставились на перекошенное от ярости лицо Рокэ. Как не испугался только? Скорее всего, склонившийся над ним в тусклом лунном свете сейчас Ворон напоминал призрака или выходца… Рокэ тяжело вздохнул, жалея, что разбудил Ричарда, который теперь смотрел на него глазами Рикардо. Маленькое чудо исчезло, оставляя в душе Алвы теплеющий след надежды. Злость на Окделла растаяла. Ну почему, почему он не разобрался во всем сразу? Отчего не выбил из Ричарда правду до того, как тот упал и лишился себя? — Монсеньор? — повторил Рикардо чуть громче, — что происходит? — Ничего, — буркнул Рокэ, радуясь тому, что успел убрать руку с головы юноши до того, как Рикардо проснулся, — зашел сказать тебе, что рано утром ты в сопровождении Хуана отправляешься в Кэналлоа. — Интересное время вы выбрали, — слабо усмехнулся Рикардо, — мне уже пора вставать? — Нет, — качнул головой Рокэ, чувствуя себя идиотом, - спи, рано еще. Рикардо проснулся на рассвете. Его разбудил заглянувший в комнату рэй Суавес, сообщив, что через четверть часа они отбывают. Юноша поднялся, припоминая привидевшегося ему ночью монсеньора с горящими гневом глазами. Явь ли? Нет, скорее сон… Впрочем, с того станется заявиться посреди ночи, чтобы сообщить о предстоящем скором отъезде. К завтраку Рокэ не вышел. Оно и понятно, спит, наверное, после вчерашнего. Рикардо не жалел об этом. Его мысли были заняты предстоящей дорогой. Он наскоро проглотил то, что обнаружилось в тарелке, почти не разобрав вкуса и… в общем, он был готов. Собирать ему было нечего, так как своих вещей у Алвареса не было, а вещи Окделла ему были ни к чему. Да, кстати… Вернувшись в свою спальню, Рикардо стянул с пальца массивный перстень Ричарда, снял с себя эсперу, толком не представляя ее предназначение, но чувствуя, что она ему без надобности, и, взяв лист бумаги, аккуратной стопкой лежавшей на столе Ричарда, довольно ловко написал Рокэ записку. Рикардо не был уверен в том, что загулявший вчера монсеньор выйдет их проводить, а уехать, не поблагодарив и не простившись, было не хорошо. Прихватив из спальни один лишь утепленный плащ, ранее принадлежавший Ричарду, но мысленно пообещав себе его вернуть, Рикардо спустился во двор, где его уже дожидалась готовая к отправлению карета. Взобравшись на подножку, молодой дор Алварес оглянулся в сторону спящего дома и беззвучно, одними губами, прошептал: «Прощайте, монсеньор».