С чистого листа

Новая война была восхитительна: море, галеры, невероятная сложность и шаткость положения фельпского флота… Вроде бы живи и радуйся, Рокэ Алва! Чего тебе еще желать, любитель сложностей и неразрешимых ситуаций? Он и жил, но вот радоваться не получалось. Рокэ насмешливо улыбался окружающим, привычно удивляя всех нестандартностью своего мышления, воевал и в итоге победил. Легко, играючи, задорно. Что же дальше? Когда победа была одержана, и азарт, разжигаемый последним боем, потихоньку схлынул, на его место вернулась прежняя тоска, появившаяся еще в Олларии. Глядя на себя в зеркало, обрамленное роскошной серебряной рамой, Рокэ угрюмо усмехнулся — он снова на коне, снова триумфатор, но сейчас не было привычных после победы эйфории и довольства собой. А ведь они должны были быть, просто обязаны. Он разгромил бордонский флот, который даже без поддержки Гайифы был для Фельпа серьезным противником, разбил и уничтожил мощные галеасы практически голыми руками, одной смекалкой. Союзники визжали от восторга, друзья ликовали, отмечая неожиданную и скорую победу, но… Рокэ готов был выть. И сейчас, глядя на свое ничего не выражающее лицо, маршал думал о том, что отдал бы всю свою славу так же легко, как кинул на стол перед дуксами пригоршню сапфиров, среди которых алела ройя, лишь бы увидеть рядом с собой Дикона. Не чужого Рикардо с пустым прошлым и цепкими внимательными глазами, а своего упертого, несносного и бестолкового юношу. Вот ведь странность… Рокэ выдавил из себя полную иронии улыбку. Война выиграна, но это ничего не меняло: ощущение потери никуда не делось. Рокэ знал, что изменений в состоянии Рикардо Алвареса до сих пор не произошло. Хуан регулярно писал длинные и подробные письма, вероятно, подозревая, как для соберано это важно, но ни в одном из них рэй Суавес не давал Рокэ ни малейшего повода для надежды на то, что на место Рикардо вернется потерянный Дикон. Хуан писал, что Рикардо прилежный и способный ученик, что мальчишка постигает новый для него мир, и в суждениях молодого дора нет ничего такого, что бы напомнило о прежнем, запятнавшим себя предательством Окделле. По словам старика, Рикардо много читает, делает успехи в фехтовании, любит море и скалы… Ну еще бы Альварес не любил скалы! Древнюю магию крови не может победить даже потеря личности. Рокэ отвечал на эти письма сухо, беспокоясь, что Хуан сможет прочесть между строк то, что давило и мучило его соберано. Давал указания, поощрял Суавеса за старания… Строчки ложились на бумагу бесстрастно, ничем не выдавая внутренней кошачьей тяжести и желания как можно скорее снова заглянуть в серые и пусть пока совсем чужие глаза. Хуан хвалил своего ученика. Рокэ впору было бы порадоваться за бывшего оруженосца. Получалось, что он под присмотром Суавеса постепенно превращался в порядочного и неглупого молодого человека, но Рокэ не мог, не хотел радоваться. Ему нужно было совершенно иное. Алва желал возвращения своего Ричарда. Глупого, загнанного в угол мальчишки, который теперь приобрел привычку беспокоить своего монсеньора во снах. Да, Ричард снился Рокэ и снился плохо — искушающе, влекуще, сооблазняюще. В этих сновидениях Алва целовал прохладные мальчишеские губы, а пальцы Дика запутывались в разметавшихся по простыням длинных волосах Рокэ. Молодое, гибкое, словно тростник, тело дрожало и выгибалось под Вороном, сдаваясь на милость бешеному натиску, и с готовностью распахивалось навстречу, принимая его всего, без остатка, с хриплым стоном, в котором можно было расслышать сводившее с ума: «Роооокээээ!». После таких снов Алва просыпался больным, и ему стоило приложить немало усилий, чтобы подняться с измятой и мокрой от пота постели и привести себя в надлежащую маршалу форму. Все это было тяжело и мучительно. И от этой беды не спасали вино, усталость и даже война. Когда наступило решающее сражение, Рокэ отпустил на волю все свое отчаяние и скопившееся внутри напряжение во время абордажа. Он был похож на тварь закатную, Марсель этого не сказал, но поглядывал на своего маршала с испугом и старался держаться в стороне. Рокэ рубил врагов, захлебываясь чужой кровью, и надеялся, что от этого станет легче. Не стало. Это Ворон понял, когда кровавый туман, застилающий ему глаза, рассеялся так же, как дым разведенных на главной площади костров, где Первый маршал Талига отдавался безумной пляске вместе с танцующими, пьяными от вина и счастья, матросами. И вот сейчас, поддавшись на уговоры Валме, Рокэ отправлялся вместе с ним навестить пленных «пантерок». Алва не чувствовал ни интереса, ни желания куда-либо идти. Хотелось упиться до загривка касерой и впасть в спасительное забытье, однако Марсель его почти умолял, утверждая, что прекрасная Софи не будет к нему благосклонна, если виконт не приведет с собой легенду Золотых Земель. Рокэ считал Валме своим другом. А посему пришлось идти. Ворон еще раз поглядел на себя в зеркало. Внешне он был совершенно неотразим, как всегда, и это очень странно контрастировало с надломом, который был у него внутри. Алва вздохнул. Возможно, Марсель был прав, и это именно то, чего ему, Ворону, сейчас не хватает. Когда он последний раз был с женщиной? Давно… Рокэ брезгливо поморщился, вспоминая о том, что это была Катарина Оллар. В тот самый день, когда Дикон разыскивал своего монсеньора во дворце, спеша отдать Рокэ фальшивое письмо от фок Варзова, и застал женщину, которую любил, и своего распутного эра в весьма недвусмысленном положении. Карьярра! Даже вспоминать теперь об этом было тошно. Но забыть расширившиеся от ужаса, казавшиеся огромными на бледном лице глаза Ричарда Рокэ до сих пор не мог. Тогда он только криво усмехнулся, забрал письмо и велел юноше отправляться к Марианне. Мудак… Теперь Рокэ жалел о своей черствости. Кто знает, как все случилось бы, не отмахнись он тогда от мальчишки. — Что ж, пусть будут «Пантерки», — угрюмо сказал Рокэ, зная, что сейчас ему совершенно без разницы, кто. Сойдет любая, пусть даже последняя портовая шлюха, лишь бы помогла выбросить из головы тяжелые, несбыточные сны, в которых пропавший Окделл зовет Рокэ по имени, а потом с горящим в глазах огнем замаливает свою вину перед тем, кого предал. Рокэ надел шляпу, оправил и без того идеальный мундир и легким шагом вышел из своих покоев туда, где его уже ожидал горящий от предвкушения прекрасной ночи Марсель.